Сборник рождественских рассказов

Сборник рождественских рассказов Москва Эксмо 2025 © Оформление ООО Издательство «Эксмо» Об издании — 1, 2 ISBN 00000000

УДК 00000 ББК 00000 Сборник рождественских рассказов / сост. Ю. С. Орлова. — Москва : Эксмо, 2025. — 000 с. ISBN 00000000. Рождественский, или святочный рассказ - это популярный и любимый всеми литературный жанр. Ка- залось бы, все произведения, написанные в этом жанре, построены на основе одного сюжета — Рождества Христова. Но какие же они при этом разные! Множество судеб и переживаний, порой тяжкие жизненные испытания и неизменная вера в добро и справедливость, ведь родился Спаситель мира! В этой книге собраны самые трогательные рождественские рассказы русских авторов. Предлагаем вам вместе с нами и авторами, конечно, разделить согревающую сердце рождественскую радость! Это издание является электронным и содержит закладки и гиперссылки. УДК 00000 ББК 00000 Элеткронное издание Минимальные системные требования: Процессор Intel® или AMD с частотой не менее Е1,5 ГГц; Опе- рационная система — Windows 7 (32- и 64-разрядная версии); ОЗУ — 2 ГБ оперативной памяти; Свободное пространство на жестком диске — 450 М; Разрешение экрана 1024х768; Веб-браузер Internet Explorer 11. Государственная регистрация электронного издания № 00000000 © Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2025 С 00

Художественное электронное издание При создании электронного издания было использовано программное обеспечение: Adobe InDesign, Adobe Illustrator, Adobe Photoshp, Microsoft Word Электронное издание не требует скачивани, а также установки дополнительных компьютерных систем Редактура Ю. С. Орлова Корректуа Ю. С. Орлова Верстка Ю. С. Орлова Дата подписания к использованию 02.10.2025. Объем издания — Мб ООО «Эксмо», 818181, г. Москва, ул. Шарикоподшипниковская, д. 81 Тел. 8 (495) 818 181-81-81

Памятка Перед чтением ознакомьтесь с функциями издания Издание содержит внетренние и внешние гиперссылки Для перехода в содержание нажмите на колонтитул «Сборник рождественских рассказов» Копки переключения страниц

Этот сборник рождественских рассказов посвящается всем, кто верит в волшебство и чудеса, кто находит радость в простых вещах и умеет делиться теплом своего сердца. Пусть эти истории станут для вас источником вдохновения и надежды, напомнят о важности любви в нашем мире. Посвящение

Есть страны Есть страны, где люди от века не знают Ни вьюг, ни сыпучих снегов; Там только нетающим снегом сверкают Вершины гранитных хребтов… Цветы там душистее, звезды крупнее, Светлей и нарядней весна, И ярче там перья у птиц, и теплее Там дышит морская волна… В такой-то стране ароматною ночью, При шепоте лавров и роз Свершилось желанное чудо воочью: Родился Младенец Христос. Семен Надсон

Содержание Мальчики Ванька Рождественский день у Киндяковых Заутреня Святителей под Новый год С Рождеством Христовым! В Сочельник

Антон Чехов Мальчики — Володя приехал! — крикнул кто-то на дворе. — Володичка приехали! — завопила Наталья, вбегая в столовую. — Ах, боже мой! Вся семья Королевых, с часу на час поджидавшая сво- его Володю, бросилась к окнам. У подъезда стояли широкие розвальни, и от тройки белых лошадей шел густой туман. Сани были пусты, потому что Володя уже стоял в сенях и красными, озябшими пальцами развязывал башлык. Его гимназическое пальто, фуражка, калоши и волосы на висках были покрыты инеем, и весь он от головы до ног издавал такой вкусный морозный запах, что, глядя на него, хотелось озябнуть и сказать: «Бррр!» Мать и тетка бросились обнимать и целовать его, Наталья повалилась к его ногам и начала стаскивать с него валенки, сестры подняли визг, две- ри скрипели, хлопали, а отец Володи в одной жилетке и с ножницами в руках вбежал в переднюю и закричал испуганно: — А мы тебя еще вчера ждали! Хорошо доехал? Благополучно? Госпо- ди боже мой, да дайте же ему с отцом поздороваться! Что я не отец, что ли? — Гав! Гав! — ревел басом Милорд, огромный черный пес, стуча хвостом по стенам и по мебели. Всё смешалось в один сплошной радост- ный звук, продолжавшийся минуты две. Когда первый порыв радости прошел, Королевы заметили, что кроме Володи в передней находился еще один маленький человек, окутанный в платки, шали и башлыки и покрытый инеем; он неподвижно стоял в углу в тени, бросаемой боль- шою лисьей шубой. — Володичка, а это же кто? — спросила шёпотом мать. — Ах! — спохватился Володя. — Это, честь имею представить, мой то- варищ Чечевицын, ученик второго класса… Я привез его с собой пого- стить у нас. — Очень приятно, милости просим! — сказал радостно отец. — Извините, я по-домашнему, без сюртука… Пожалуйте! Наталья, по- моги господину Черепицыну раздеться! Господи боже мой, да прогоните эту собаку! Это наказание! Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломленные шумной встречей и всё еще розовые от холода, сидели за столом и пили чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало на самоваре и купало свои чистые лучи в полоска- тельной чашке. В комнате было тепло, и мальчики чувствовали, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз. — Ну, вот скоро и Рождество! — говорил нараспев отец, крутя из тем- но-рыжего табаку папиросу. — А давно ли было лето и мать плакала, тебя провожаючи? ан ты и приехал… Время, брат, идет быстро! Ахнуть не успеешь, как старость придет. Господин Чибисов, кушайте, прошу вас, не стесняйтесь! У нас по- просту. Три сестры Володи, Катя, Соня и Маша — самой старшей из них было одиннадцать лет, — сидели за столом и не отрывали глаз от нового знакомого. Чечевицын был такого же возраста и роста, как Володя, но не так пухл и бел, а худ, смугл, покрыт веснушками. Волосы у него были щетинистые, глаза узенькие, губы толстые, вообще был он очень некра-

сив, и если б на нем не было гимназической куртки, то по наружно- сти его можно было бы принять за кухаркина сына. Он был угрюм, всё время молчал и ни разу не улыбнулся. Девочки, глядя на него, сразу сообразили, что это, должно быть, очень умный и ученый человек. Он о чем-то всё время думал и так был занят своими мыслями, что когда его спрашивали о чем-нибудь, то он вздрагивал, встряхивал головой и просил повторить вопрос. Девочки заметили, что и Володя, всегда ве- селый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже не рад был тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам только раз, да и то с какими-то странны- ми словами. Он указал пальцем на самовар и сказал: — А в Калифорнии вместо чаю пьют джин. Он тоже был занят какими-то мыслями и, судя по тем взглядам, ка- кими он изредка обменивался с другом своим Чечевицыным, мысли у мальчиков были общие. После чаю все пошли в детскую. Отец и девоч- ки сели за стол и занялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлекательная и шумная работа. Каждый вновь сделан- ный цветок девочки встречали восторженными криками, даже крика- ми ужаса, точно этот цветок падал с неба; папаша тоже восхищался и изредка бросал ножницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы. Мамаша вбегала в детскую с очень озабоченным лицом и спрашива- ла: — Кто взял мои ножницы? Опять ты, Иван Николаич, взял мои нож- ницы? — Господи боже мой, даже ножниц не дают! — отвечал плачущим голосом Иван Николаич и, откинувшись на спинку стула, принимал позу оскорбленного человека, но через минуту опять восхищался. В предыдущие свои приезды Володя тоже занимался приготовлениями для елки или бегал на двор поглядеть, как кучер и пастух делали сне- говую гору, но теперь он и Чечевицын не обратили никакого внимания на разноцветную бумагу и ни разу даже не побывали в конюшне, а сели у окна и стали о чем-то шептаться; потом они оба вместе раскры- ли географический атлас и стали рассматривать какую-то карту. — Сначала в Пермь… — тихо говорил Чечевицын… — оттуда в Тю- мень… потом Томск… потом… потом… в Камчатку… Отсюда самоеды перевезут на лодках через Берингов пролив… Вот тебе и Америка… Тут много пушных зверей. — А Калифорния? — спросил Володя. — Калифорния ниже… Лишь бы в Америку попасть, а Калифорния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и грабежом. Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер пра- вой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил: — Вы читали Майн-Рида1? — Нет, не читала… Послушайте, вы умеете на коньках кататься? По- груженный в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко. Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал: — Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустан- ги, испугавшись, брыкаются и ржут. Чечевицын грустно улыбнулся и до- бавил: — А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты. — А что это такое? — Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знаете, кто я? — Господин Чечевицын. — Нет. Я Монтигомо, Ястребиный Коготь, вождь непобедимых. Маша, самая маленькая девочка, поглядела на него, потом на окно, за которым уже наступал вечер, и сказала в раздумье: — А у нас чечевицу вчера готовили. Совершенно непонятные слова Чечевицына и то, что он постоянно шептался с Володей, и то, что Володя не играл, а всё думал о чем-то, — всё это было загадочно и странно. И обе старшие девочки, Катя и Соня, стали зорко следить за мальчиками. 1 Томас Майн Рид — британский писатель, автор приключенческих романов и про- изведений для детей и юношества, часть из которых была опубликована под псевдо- нимом Капитан Майн Рид.

Вечером, когда мальчики ложились спать, девочки подкрались к две- ри и подслушали их разговор. О, что они узнали! Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать золото; у них для дороги было уже всё готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для до- бывания огня, компас и четыре рубля денег. Они узнали, что мальчикам придется пройти пешком несколько тысяч верст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями, потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на красавицах и обрабатывать плантации. Володя и Чечевицын говорили и в увлечении перебивали друг друга. Себя Чечевицын назы- вал при этом так: «Монтигомо Ястребиный Коготь», а Володю — «блед- нолицый брат мой». — Ты смотри же, не говори маме, — сказала Катя Соне, отправляясь с ней спать. — Володя привезет нам из Америки золота и слоновой кости, а если ты скажешь маме, то его не пустят. Накануне сочельника Чечевицын це- лый день рассматривал карту Азии и что-то записывал, а Володя, томный, пухлый, как укушенный пчелой, угрюмо ходил по комнатам и ничего не ел. И раз даже в детской он остановился перед иконой, перекрестился и сказал: — Господи, прости меня грешного! Господи, сохрани мою бедную, не- счастную маму! К вечеру он расплакался. Идя спать, он долго обнимал отца, мать и сестер. Катя и Соня понимали, в чем тут дело, а младшая, Маша, ничего не понимала, решительно ничего, и только при взгляде на Чечевицына задумывалась и говорила со вздохом: — Когда пост, няня говорит, надо кушать горох и чечевицу. Рано утром в сочельник Катя и Соня тихо поднялись с постелей и пошли посмотреть, как мальчики будут бежать в Америку. Подкрались к двери. — Так ты не поедешь? — сердито спрашивал Чечевицын. — Говори: не поедешь? — Господи! — тихо плакал Володя. — Как же я поеду? Мне маму жалко. — Бледнолицый брат мой, я прошу тебя, поедем! Ты же уверял, что поедешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил. — Я… я не струсил, а мне… мне маму жалко.

— Ты говори: поедешь или нет? — Я поеду, только… только погоди. Мне хочется дома пожить. — В таком случае я сам поеду! — решил Чечевицын. — И без тебя обойдусь. А еще тоже хотел охотиться на тигров, сражать- ся! Когда так, отдай же мои пистоны! Володя заплакал так горько, что сестры не выдержали и тоже тихо заплакали. Наступила тишина. — Так ты не поедешь? — еще раз спросил Чечевицын. — По… поеду. — Так одевайся! И Чечевицын, чтобы уговорить Володю, хвалил Аме- рику, рычал как тигр, изображал пароход, бранился, обещал отдать Во- лоде всю слоновую кость и все львиные и тигровые шкуры. И этот худень- кий смуглый мальчик со щетинистыми волосами и веснушками казался девочкам необыкновенным, замечательным. Это был герой, решитель- ный, неустрашимый человек, и рычал он так, что, стоя за дверями, в са- мом деле можно было подумать, что это тигр или лев. Когда девочки вернулись к себе и одевались, Катя с глазами полными слез сказала: — Ах, мне так страшно! До двух часов, когда сели обедать, всё было тихо, но за обедом вдруг оказалось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику — там их не было. Посла- ли в деревню — и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью опять ходили в деревню, искали, ходили с фонарями на реку. Боже, какая поднялась суматоха! На другой день приезжал урядник, писали в столовой какую-то бумагу. Мамаша плакала. Но вот у крыльца остановились розвальни, и от тройки белых лошадей валил пар. — Володя приехал! — крикнул кто-то на дворе. — Володичка приехали! — завопила Наталья, вбегая в столовую. И Милорд залаял басом: «Гав! гав!» Оказалось, что мальчиков задержа- ли в городе, в Гостином дворе (там они ходили и всё спрашивали, где продается порох). Володя, как вошел в переднюю, так и зарыдал и бро- сился матери на шею. Девочки, дрожа, с ужасом думали о том, что те- перь будет, слышали, как папаша повел Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго там говорил с ними; и мамаша тоже говорила и плакала. — Разве это так можно? — убеждал папаша. — Не дай бог, узнают в гимназии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Нехорошос! Вы зачинщик, и, надеюсь, вы будете наказаны вашими родителями. Разве это так можно! Вы где ночевали? — На вокза- ле! — гордо ответил Чечевицын. Володя потом лежал, и ему к голове при- кладывали полотенце, смоченное в уксусе. Послали куда-то телеграмму и на другой день приехала дама, мать Чечевицына, и увезла своего сына. Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное, и, прощаясь с девочками, он не сказал ни одного слова; только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти: «Монтигомо Ястребиный Коготь».

Ванька Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вы- вести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с ко- лодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях. «Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался». Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, слу- жащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощень- кий, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ла- сков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но креди- том не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается са- мое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал. Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопы- вая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку. — Табачку нешто нам понюхать? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку. Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит: — Отдирай, примерзло! Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из поч- тительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белы- ми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребрен- ные инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздни- ком помыли и потерли снегом… Ванька вздохнул, умокнул перо и про- должал писать: «А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ре- бятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехают- ся, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозя- ин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают.

А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру…» Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул. «Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заме- сто Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможно- сти, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да са- погов нету, морозу боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею. А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые. Со звез- дой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что не- бось рублей сто кажное… А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают. Милый де- душка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьев- ны, скажи, для Ваньки». Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое было время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкури- вает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой… Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать? Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц… Дед не может чтоб не крикнуть: — Держи, держи… держи! Ах, куцый дьявол! Срубленную елку дед та- щил в господский дом, а там принимались убирать ее… Больше всех хлопо- тала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива

Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапо- жнику Аляхину… «Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой… А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не от- давай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай». Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный на- кануне за копейку… Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес: На деревню дедушке. Потом почесался, подумал и прибавил: «Константину Макарычу». До- вольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набра- сывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу… Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что пись- ма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей зем- ле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель… Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал… Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам… Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом… Аркадий Аверченко Рождественский день у Киндяковых Одиннадцать часов. Утро морозное, но в комнате тепло. Печь весе- ло гудит и шумит, изредка потрескивая и выбрасывая на железный лист, прибитый к полу на этот случай, целый сноп искр. Нервный отблеск огня уютно бегает по голубым обоям. Все четверо детей Киндяковых находятся в праздничном, сосредото- ченно-торжественном настроении. Всех четверых праздник будто на- крахмалил, и они тихонько сидят, боясь пошевелиться, стесненные в но- вых платьицах и костюмчиках, начисто вымытые и причесанные. Восьмилетний Егорка уселся на скамеечке у раскрытой печной дверки и, не мигая, вот уже полчаса смотрит на огонь.

На душу его сошло тихое умиление: в комнате тепло, новые башмаки скрипят так, что лучше всякой музыки, и к обеду пирог с мясом, поросе- нок и желе. Хорошо жить. Только бы Володька не бил и, вообще, не задевал его. Этот Володька — прямо какое-то мрачное пятно на беспечальном суще- ствовании Егорки. Но Володьке — двенадцатилетнему ученику городского училища — не до своего кроткого меланхоличного брата. Володя тоже всей душой чув- ствует праздник и на душе его светло. Он давно уже сидит у окна, стекла которого мороз украсил затейливы- ми узорами, — и читает. Книга — в старом, потрепанном, видавшем виды переплете, и называ- ется она: «Дети капитана Гранта». Перелистывая страницы, углубленный в чтение Володя, нет-нет, да и посмотрит со стесненным сердцем: много ли осталось до конца? Так горький пьяница с сожалением рассматривает на свет остатки живительной влаги в графинчике. Проглотив одну главу, Володя обязательно сделает маленький пере- рыв: потрогает новый лакированный пояс, которым подпоясана све- женькая ученическая блузка, полюбуется на свежий излом в брюках и в сотый раз решит, что нет красивее и изящнее человека на земном шаре, чем он. А в углу, за печкой, там, где висит платье мамы, примостились самые младшие Киндяковы… Их двое: Милочка (Людмила) и Карасик (Костя). Они, как тараканы, вы- глядывают из своего угла и всё о чем-то шепчутся. Оба еще со вчерашнего дня уже решили эмансипироваться и зажить своим домком. Именно — накрыли ящичек из-под макарон носовым платком и расставили на этом столе крохотные тарелочки, на которых ак- куратно разложены: два кусочка колбасы, кусочек сыру, одна сардинка и несколько карамелек. Даже две бутылочки из-под одеколона украсили этот торжественный стол: в одной — «церковное» вино, в другой — цве- точек, — всё, как в первых домах. Оба сидят у своего стола, поджавши ноги и не сводят восторженных глаз с этого произведения уюта и роскоши. И только одна ужасная мысль грызет их сердца: что, если Володька обратить внимание на устроенный ими стол? Для этого прожорливого дикаря нет ничего святого: сразу налетит, одним движением опрокинет себе в рот колбасу, сыр, сардинку и улетит, как ураган, оставив позади себя мрак и разрушение. — Он читает, — шепчет Карасик. — Пойди, поцелуй ему руку… Может, тогда не тронет. Пойдешь? — Сама пойди, — сипит Карасик. — Ты девочта. Буквы «к» Карасик не может выговорить. Это для него закрытая дверь. Он даже имя свое произносить так: — Тарасит. Милочка со вздохом встает и идет с видом хлопотливой хозяйки к грозному брату. Одна из его рук лежит на краю подоконника; Милочка тянется к ней, к этой загрубевшей от возни со снежками, покрытой руб- цами и царапинами от жестоких битв, страшной руке… Целует свежими розовыми губками. И робко глядит на ужасного человека. Эта умилостивительная жертва смягчает Володино сердце. Он отрыва- ется от книги: — Ты что, красавица? Весело тебе? — Весело. — То-то. А ты вот такие пояса видала? Сестра равнодушна к эффектно- му виду брата, но что бы подмазаться к нему, хвалит: — Ах, какой пояс! Прямо прелесть!… — То-то и оно. А ты понюхай, чем пахнет. — Ах, как пахнет!!! Прямо — кожей. — То-то и оно. Милочка отходит в свой уголок и снова погружается в немое созерца- ние стола. Вздыхает… Обращается к Карасику: — Поцеловала. — Не дерется?

— Нет. А там окно такое замерзнутое. — А Егорта стола не тронет? Пойди, и ему поцелуй руту. — Ну, вот еще! Всякому целовать. Чего недоставало! — А если он на стол наплюнет? — Пускай, а мы вытирем. — А если на толбасу наплюнет? — А мы вытирем. Не бойся, я сама съем. Мне не противно. В дверь просовывается голова матери. — Володенька! К тебе гость пришел, товарищ. Боже, какое волшебное изменение тона! В будние дни разговор такой: «Ты что же это, дрянь паршивая, с курями клевал, что ли? Где в чернила убрался? Вот придет отец, скажу ему — он тебе пропишет ижицу. Сын, а хуже босявки!» А сегодня мамин голос — как флейта. Вот это праздничек! Пришел Коля Чебурахин. Оба товарища чувствуют себя немного неловко в этой атмосфере праздничного благочиния и торжественности. Странно видеть Володе, как Чебурахин шаркнул ножкой, здороваясь с матерью и как представился созерцателю — Егорке: — Позвольте представиться, Чебурахин. Очень приятно. Как всё это необычно! Володя привык видеть Чебурахина в другой об- становке, и манеры Чебурахина, обыкновенно, были иные. Чебурахин, обыкновенно, ловил на улице зазевавшегося гимназисти- ка, грубо толкал его в спину и сурово спрашивал: — Ты чего задаешься? — А что? — в предсмертной тоске шептал робкий «карандаш». — Я ничего. — Вот тебе и ничего! По морде хочешь схватить? — Я ведь вас не трогал, я вас даже не знаю. — Говори: где я учусь? — мрачно и величественно спрашивал Чебура- хин, указывая на потускневший, полуоборванный герб на фуражке. — В городском. — Ага! В городском! Так почему же ты, мразь несчастная, не снимаешь передо мной шапку? Учить нужно?

Ловко сбитая Чебурахиным гимназическая фуражка летит в грязь. Оскорбленный, униженный гимназист горько рыдает, а Чебурахин, удов- летворенный, «как тигр (его собственное сравнение) крадется» дальше. И вот теперь этот страшный мальчик, еще более страшный, чем Воло- дя, — вежливо здоровается с мелкотой, а когда Володина мать спраши- вает его фамилию и чем занимаются его родители, яркая горячая краска заливает нежный, смуглые, как персик, Чебурахинские щеки. Взрослая женщина беседует с ним, как с равным, она приглашает са- диться! Поистине, это Рождество делает с людьми чудеса! Мальчики садятся у окна и, сбитые с толку необычностью обстановки, улыбаясь, поглядывают друг на друга. — Ну, вот хорошо, что ты пришел. Как поживаешь? — Ничего себе, спасибо. Ты что читаешь? — «Дети капитана Гранта». Интересная! — Дашь почитать? — Дам. А у тебя не порвут? — Нет что ты! (Пауза). А я вчера одному мальчику по морде дал. — Ну? — Ей Богу. Накажи меня Бог, дал. Понимаешь, иду я по Слободке2, ни- чего себе не думаю, а он ка-ак мне кирпичиной в ногу двинет! Я уж тут не стерпел. Кэ-эк ахну! — После Рождества надо пойти на Слободку бить мальчишек. Верно? — Обязательно пойдем. Я резину для рогатки купил. (Пауза). Ты бизо- нье мясо ел когда-нибудь? Володе смертельно хочется сказать: «ел». Но никак невозможно… Вся жизнь Володи прошла на глазах Чебурахина, и такое событие, как потре- бление в пищу бизоньего мяса, никак не могло бы пройти незамечен- ным в их маленьком городке. — Нет, не ел. А, наверное, вкусное. (Пауза). Ты бы хотел быть пиратом? — Хотел. Мне не стыдно. Всё равно, пропащий человек… 2 Слобода — это исторический тип поселения (посад) или городского района, жи- тели которого пользовались временными налоговыми льготами и освобождались от некоторых повинностей. — Да и мне не стыдно. Что ж, пират такой же человек, как другие. Только что грабит. — Понятно! Зато приключения. (Пауза). А позавчера я одному маль- чику тоже по зубам дал. Что это, в самом деле, такое?! Наябедничал на меня тетке что курю. (Пауза). А австралийские дикари мне не симпатич- ны, знаешь! Африканские негры лучше. — Бушмены. Они привязываются к белым. А в углу бушмен Егорка уже, действительно, привязался к белым: — Дай конфету, Милка, а то на стол плюну. — Пошел, пошел! Я маме скажу. — Дай конфету, а то плюну. — Ну, и плюй. Не дам. Егорка исполняет свою угрозу и равнодушно отходить к печке. Милочка стирает передничком с колбасы плевок и снова аккуратно укладывает ее на тарелку. В глазах её долготерпение и кротость. Боже, сколько в доме враждебных элементов… Так и приходится жить — при помощи ласки, подкупа и унижения. — Этот Егорка меня смешит, — шепчет она Карасику, чувствуя некото- рое смущение. — Он дурат. Тат будто это его тонфеты. А к обеду приходят гости: служащий в пароходстве Чилибеев с женой и дядя Аким Семеныч. Все сидят, тихо перебрасываясь односложными словами, до тех пор, пока не уселись за стол. За столом шумно. — Ну, кума, и пирог! — кричит Чилибеев. — Всем пирогам пирог. — Где уж там! Я думала, что совсем не выйдет. Такие паршивые печи в этом городе, что хоть на грубке пеки. — А поросенок! — восторженно кричит Аким, которого все немного презирают за его бедность и восторженность. — Это ж не поросенок, а чёрт знает что такое. — Да, и подумайте; такой поросенок, что тут и смотреть нечего — два рубли!! С ума они посходили там на базаре! Кура — рубль, а к индюшкам приступу нет! И что оно такое будет дальше, прямо не известно.

В конце обеда произошел инцидент: жена Чилибеева опрокинула ста- кан с красным вином и залила новую блузку Володи, сидевшего подле. Киндяков-отец стал успокаивать гостью, а Киндякова-мать ничего не сказала… Но по лицу её было видно, что если бы это было не у неё в доме, и быль бы не праздник, — она бы взорвалась от гнева и обиды за испорченное добро — как пороховая мина. Как воспитанная женщина, как хозяйка, понимающая, что такое хоро- ший тон, — Киндякова-мать предпочла накинуться на Володю: — Ты чего тут под рукой расселся! И что это за паршивые такие дети, они готовы мать в могилу заколотить. Поел, кажется, — и ступай. Рас- селся, как городская голова! До неба скоро вырастешь, а всё дураком будешь. Только в книжки свои нос совать мастер! И сразу потускнел в глазах Володи весь торжественный праздник, всё созерцательно-восторженное настроение… Блуза украсилась зловещим темным пятном, душа оскорблена, втоптана в грязь в присутствии по- сторонних лиц, и главное — товарища Чебурахина, который тоже сразу потерял весь свой блеск и очарование необычности. Хотелось встать, уйти, убежать куда-нибудь. Встали, ушли, убежали. Оба. На Слободку. И странная вещь: не будь темного пятна на блузке — всё кончилось бы мирной прогулкой по тихим рождественским улицам. Но теперь, как решил Володя, «терять было нечего». Действительно, сейчас же встретили трех гимназистов-второклассни- ков. — Ты чего задаешься? — грозно спросил Володя одного из них. — Дай ему, дай, Володька! — шептал сбоку Чебурахин. — Я не задаюсь, — резонно возразил гимназистик. — А вот ты сейчас макарон получишь. — Я? В голосе Володи сквозило непередаваемое презрение. — Я? Кто вас от меня, несчастных, отнимать будет? — Сам, форсила несчастная! — Эх! — крикнул Володя (всё равно, блуза уже не новая!), лихим дви- жением сбросил с плеч пальто и размахнулся . А от угла переулка уже бежали четыре гимназиста на подмогу своим…. — Что ж они, сволочи паршивые, семь человек на двух! — хрипло гово- рит Володя, еле шевеля распухшей, будто чужой губой и удовлетворенно поглядывая на друга затекшим глазом. — Нет ты, брат, попробуй два на два… Верно? — Понятно. И остатки праздничного настроения сразу исчезли — его сменили обычные будничные дела и заботы.

Василий Никифоров-Волгин Заутреня Святителей под Новый год Белые от снежных хлопьев идут вечерними просторными полями Ни- кола Угодник, Сергий Радонежский и Серафим Саровский. Стелется по- земка, звенит от мороза сугробное поле. Завевает въюжина. Мороз ле- денит одинокую снежную землю. Николай Угодник в старом овчинном тулупе, в больших дырявых валенках. За плечами котомка, в руках по- сох. Сергий Радонежский в монашеской рясе. На голове скуфейка, бе- лая от снега, на ногах лапти. Серафим Саровский в белой ватной свитке, идет сгорбившись, в русских сапогах, опираясь на палочку… Развевают- ся от ветра седые бороды. Снег глаза слепит. Холодно святым старцам в одинокой морозной тьме. Ай да мороз, греховодник, ай да шутник ста- рый! — весело приговаривает Никола Угодник и, чтобы согреться, бьет мужицкими рукавицами по захолодевшему от мороза полушубку, а сам поспешает резвой стариковской походкой, только знай, шуршат валенки. Угодил нам, старикам морозец, нечего сказать… Такой неугомонный, ути- ши его, Господи, такой неугомонный! — смеется Серафим и тоже бежит вприпрыжку, не отставая от резвого Николы, гулко только стучат сапоги его по звонкой морозной дорожке. Это что еще! — тихо улыбается Сергий. — А вот в лето 1347, вот морозно было. Ужасти… Вьюжит. Не заблу- диться бы в поле, — говорит Серафим. Не заблудимся, отцы! — добро отвечает Никола. — Я все дороги русские знаю. Скоро дойдем до леса Китежского, а там, в церковке Господь сподобит и заутреню отслужить. Подбавьте шагу, отцы!… Резвый угодник! — тихо улыбаясь, говорит Сергий, придерживая его за рукав. Старательный! Сам из других краев, а возлюбил землю русскую превыше всех. За что, Никола полюбил народ наш, грехами затемненный, ходишь по дорогам его скорбным и молишься за него усердно? За что

полюбил? — отвечает Никола, глядя в очи Сергия. — Дитя она — Русь!.. Цвет тихий, благоуханный… Кроткая дума Господня… дитя Его любимое… Неразумное, но любое. А кто не возлюбит дитя, кто не умилится цвети- кам? Русь — это кроткая дума Господня. Хорошо ты сказал, Никола, про Русь, — тихо прошептал Серафим. — На колени, радости мои, стать хо- чется перед нею и молиться, ка честному образу! А как же, отцы святые, — робко спросил Сергий, — годы крови 1917, 1918 и 1919? Почто русский народ кровью себя обагрил? Покается! — убежденно ответил Николай Угодник. Спасется! — твердо сказал Серафим. Будем молиться! — про- шептал Сергий. Дошли до маленькой, покрытой снегом лесной церковки. Затеплили перед темными образами свечи и стали слушать заутреню. За стенами церкви гудел снежный Китежский лес. Пела вьюга. Молились свя- тители русской земли в заброшенной лесной церковке о Руси — любови Спасовой, кроткой думе Господней. А после заутрени вышли из церковки три заступника на паперть и благословили на все четыре конца снежную землю, вьюгу и ночь. Василий Розанов С Рождеством Христовым! Снова в сознании и в чувствах народных рождается Предвечный Мла- денец3, — рождается в вертепе, т.е. в пещере, куда на ночь сирийские пастухи загоняли свой скот, охраняя его от хищных зверей. Снова прихо- дят поклониться Младенцу и Богу сперва пастыри, т.е. пастухи окрестных стад; и затем приносят Ему дары, золото и благовонные смолы «волхвы с Востока», — дары, знаменующие и священническое, и царское служе- ние рожденного Младенца. Так в этих чертах, и простых и народных, го- ворящих что-то «свое» и «родное» каждой бедной хижине, — и вместе в чертах небесных и религиозных, уже предрекающих будущие звоны христианских церквей, родился наш Христос, научивший людей и народы 3 Предвечный Младенец — это богословский термин, который относится к Иисусу Христу в контексте Его предвечного (вечного) существования до воплощения, а также к Младенцу Иисусу после Его рождения. Этот термин подчеркивает как божествен- ную, так и человеческую природу Христа.

новой истине, новой правде; родился Тот, Кто возвестил всем новый за- кон благодатного существования. «Свое», «родное говорит каждой хижине Рождество Христово. Ни- какие царства и никакие власти, никакие обширные и новые законы, требующие от человека повиновения и говорящие ему языком прика- зания, — не могли бы внести и не вносят того внутреннего содержания, того сердечного говора, какой принес людям Рожденный Младенец. Здесь разница и разделение религии от царств. И здесь причина, что все царства и власти склоняются перед религиею, ибо даже для них- то, для этих царств, религия дает больше царственного и законода- тельного, чем сколько они содержат в себе. Религия дает внутреннее убеждение, собственное влечение человека следовать лучшему, благо- роднейшему, человечному. Навстречу закону, суровому и внешнему, с его тоном приказания, — и раньше, чем он умел приказать, — религия вызывает порывы в самом человеке, не только совпадающие с законом, но и дающие «благодатную прибавку». Никаким законом и никакими его строгостями нельзя бы вызвать того сияния подвига и добрых дел, какими бывает наполнена, — и до сих пор часто, не говоря о ранних веках христианства, — жизнь деятельного и порывистого христианина. «Христа ради» — это относится не до одних нищих… «Христа ради» воз- двигаются больницы. «Христа ради», через сборы по копеечке, воздвиг- нуты все наши храмы. «Христа ради» льется и льется добро из щедрых рук в руки неимущие, — и этот поток до сих пор, через 1900 лет после рождения Божественного Младенца, так велик, обилен и энергичен, что говорить об «угасании христианства» могут только больные языки, по- крытые струпьями, и могут только больные изнеможенные совести, за- дыхающиеся в собственном эгоизме. А говорят многие, и говорят с ра- достью о «падении религии вообще» и, в частности, об «изношенности и потускнении христианства», — радуясь, что «исчезают предрассудки и суеверия». Но народ им не уступит «своего» и «родного», о чем мы сказали выше. Толща народная хорошо знает, что светская безрелигиоз- ная филантропия оставит их голыми на снегу, что она из тысячи накор- мит только одного, — не будь народного движения сюда «Христа ради»,

не будь в самой толще народной порыва делиться с соседом, кормить неимущего, — не ради себя и не ради своей человечности, не ради сво- его образования и учености, но «ради Христа», Который жертвою за че- ловечество научил и каждого жертвовать для человечества. И тысяча девятьсот лет не истощился этот поток. Померкли царства и силы, сколько республик пало и монархий разрушилось! — а поток христианских чувств и сила благотворения его не пала; и никто не спра- шивает: «Скажите, где же проявление христианского добра?» Оно - вез- де, добрый читатель, — умей только смотреть; оно в самом тебе, даже если ты отрицаешь христианство, потому что ты уже смотришь совсем новым глазом на человека, на бедняка или больного. И этот новый взгляд или, точнее, этот новый глаз рожден в тебе Христом и христи- анством, воспитан в тебе церковью и молитвою в родительском дому: ибо об этом ничего не говорит тебе алгебра с геометрией, не говорят филология и медицина, не говорили тебе школьные учителя, торопливо занятые совсем другими предметами и иными темами. Но, как сосуд с дорогим миром долго еще сохраняет аромат мира после того, как из него исчерпано или из него выплеснуто на землю миро, и даже череп- ки разбитого сосуда долго пахнут тем же, так точно отвернувшийся от церкви и христианства безбожник долго еще сам остается христиани- ном, останутся христианами даже его дети, что бы ни говорил их язык. И настоящий холод безбожия появится только в третьем поколении, когда «пройдет уже все”… Но до такого ужаса никогда не допустит народы Младенец, рождение Которого мы сегодня празднуем. Христианство — теплота, всемирная теплота. Колыбель — тоже те- плота. И ясли, и Младенец в них — все теплота. В противоположность холодному, бездушному буддизму, в противоположность формальному Моисееву законодательству с его мстительным «око за око и зуб за зуб» и с фарисейским разделением людей и даже предметов на «чистые» и «нечистые», — Христос принес на землю благодатное царство, где погашена мстительность и где все «нечистое» освящено благодатью и сделалось чистым. «Не греет ли солнце добрых и злых», не «светит ли оно равно добрым и злым», изрек Христос: запас добра и сила добра, которое принес на землю Божественный Младенец, были столь вели- ки и обильны, что Тот, Кто изрек это слово о солнце, замыл даже рану разделения вещей и людей на добрых и злых, на чистых и нечистых. О, не для того, чтобы попустить зло и нечистое: но чтобы самое зло и нечистоту обратить к Богу, повернуть к Богу, повернуть к правде и очи- щению. Христос именно победил кривое и лукавое, нисколько с ним не согласившись и ни в чем ему не уступив. Он исцелил, исправил, — а не смежил глаза на существенную разницу между добром и злом. Но Он оставил «огонь неугасимый» последних дней для всего, что и после Его учения и Его образа останется упорным, косным и холодным. Христианство — защита народная, Христос есть заступник народный. Никогда, никогда народ не отступится от этой защиты своей, никогда он не отойдет в сторону от своего Заступника. Мелкая и неумная школа и некоторые обезумевшие семьи рубят под собою корень, пренебрегая религиозным воспитанием детей, и само пастырство тоже сушит этот корень формальным и внешним исполнением своего благодатного дол- га и в школе, и в семье. Но 1900 лет держится корень и еще свеж. Нема- лое время! — и оно крепит в нас надежды. Пройдут безумные дни, все опамятуются и поймут, что нет воспитания без «закона Божия», нет бла- годатного роста детей без молитвы, без поставленной в церкви воско- вой свечи, без всего круга забот и мыслей, нить которых начинается в церкви, а оканчивается на далекой орбите нашей целокупной деятель- ности гражданской, служебной, всяческой. Но, забывая об отрицательных и кривых явлениях душевной и обще- ственной жизни, кончим — обращаясь к добрым. Скажем слово тем, кто верен Христу и христианству, верен Церкви. Пусть смело и твердо стоят они на этом камне: не смоет его цивилизация, не подмоют его науки, ибо этот камень сам их утверждает и все на нем держится. На правом камне стоите вы, правые и лучшие люди Руси. Только не забывайте: ведите непременно детей ваших к церкви в этот день, приобщайте их морю народному и морю веры народной. Детские впечатления — на всю жизнь. Это относится к возможному небрежению, так распростра- ненному на Руси: будьте бодры и внимательны эти дни, ибо ничто так

не воспитывает детей, как правильно вошедший в их душу смысл празд- ника. Но затем, оставляя рассудительность в стороне, — сами и вольной душой отдайтесь этому празднику; и, помня, что во всем году «Рожде- ство Христово» и связанные с ним «святки» есть главный и единствен- ный семейный праздник всея Руси, — не кидайте драгоценных дней на пустые визиты, светские удовольствия, не спешите в театры и вообще на внешние удовольствия, а старайтесь проводить их лучше дома, делясь душою и мыслью с семьей своей, которой ведь вы по обязанностям службы и всяческого вообще труда — так мало принадлежите, в сущ- ности. Святки — годовой миг воскресенья семьи, или ее оживления, тех счастливых ее дней, когда все «в сборе» и «дома». Вот этим «в сборе» и надо воспользоваться, это «дома» надо разработать, украсить узором игр и забав, чистых, веселых и простодушных. Напомним, что у нас есть (т.е. продается везде) превосходный большой труд — «Святочная хре- стоматия» Швидченка, где родители и взрослые дети найдут все, что в праздник нужно, в смысле умного развлечения. Тут и народные всевоз- можные песенки, и игры, и маленькая пьеска для домашнего спектакля. Книжка и собрана (из поверий всех народов), и написана в целях имен- но дать русской семье невинное и вместе образованное развлечение на дни Святок! Ну, с Богом! Здравствуйте все, помните бедных и что-нибудь им уде- лите в праздник! И сами не забывайте Бога и простодушной русской ве- селости. В сочельник Праздник приносит людям радость; но и у людей есть долг чем-то от- ветить празднику, чем-то порадовать его. Порадовать Бога, Который дал им праздник. Но нам нынешний год нечем ответить празднику Рождества Христова. В морозное позднее утро 25 декабря солнце взойдет в красной, как кровь, заре… И всегда ее видели, и всегда ей радовались. Приливая к сердцу, разливаясь по телу, кровь живит его все. Весело нам, и кровь обращается живее. Кровь — источник всего в человеке, корень всего. Корень самой души, мыслей. У Тургенева в рассказе «Касьян с Красивой Мечи» ста- рик произносит о крови вещие, древние слова: «Кровь не может видеть солнышка; как увидит, — умрет (по-ученому — «свертывается”). Поэтому грех открывать кровь» (показывать ей солнышко, выводить ее на солнце, наружу из жил). Слова эти потому мы назвали «древними», что во всей древности, до христианства, кровь почиталась священною. Ее как-то бо- ялись, почти как умного, мудрого существа; обходились с нею бережно. При жертвоприношениях ее собирали в священные храмовые сосуды и кропили ею или помазывали ею самые священные предметы, как мы кропим их «святою водою» или помазываем их «священным елеем» (миром). Все эти подробности древних ритуалов, виденные тогдашними

«верующими» каждый день, сообщали им трепет, страх перед кровью. Всем было «страшно открыть кровь», как тому дедушке тургеневского рассказа, который свое ведение и свое слово вынес из тьмы веков, из языческих еще верований славянства, сохранившихся по глухим, леси- стым и пустынным местам русской земли. И Дева Мария, родив Спасителя мира, принесла, по обычаю и по зако- ну древних евреев, двух горлинок, или голубок, Господу в жертву. Кровавый цвет рождественской зари поэтому есть добрый цвет, на- поминающий людям об источнике жизни на всей земле. «Мы Кровь лю- бим, бережем и радуемся, увидев в небесах ее цвет». И никто зимних кровавых, красных зорь не боялся. Но встречал их весело, во все дни декабря и в рождественское утро. Если бы не согрешили мы перед кровью, и мы встретили бы весело, сияюще рождественскую зарю. И сказали бы утренней — «здравствуй», а вечерней — «прощай». Но опустятся глаза наши в это утро и вечер. Не смеем мы посмотреть на небо, на зарю. Согрешили мы перед ними. Цвет их приведет в голову не веселые, а печальные мысли. Страшные, тягостные воспоминания. Согрешили мы. Все согрешили. И нечем нам встретить праздник. * * * Это — любимый день детей и женщин. Любимый день семьи. Но дале- ко мы от них. Точно мы, бросив жену, детей, семью, куда-то от них ушли и заблудились. Это не физически, не географически, а духовно, в мыслях. Где мы? Право, если бы не школа и необходимость покупать по осени учеб- ники, если бы не статьи в журналах и газетах о «школьном вопросе», — никто бы и не догадался, что мы живем с детьми, что при нас есть дети, что от нас рождаются дети! До такой степени духовный наш мир далек от них, пуст от них, забыл о них. Самое «Рождество Христово» мы проводить не умеем, разучились: нервно, торопливо, озабоченно мы входим в детскую комнату, подходим к зажженной елке или смотрим на зажженную в зале парадную, нарядную елку. Но в душе нам не до нее;

мы с нею скучаем втайне. И вот, едва загасили на ней свечи и минуло семь дней, — мы выталкиваем ее в сени, в кухню, к дворникам и равно- душно смотрим из окна делового кабинета, как он рубит ее на прутья для подтопки плиты. «Детская забава! Нам не до нее!!» Ах, если б нам было «до нее», если б в душу нашу не вошел официаль- но и на час, а впорхнул в нее, как птичка, и прочно уселся там «детский праздник», «женин праздник», — было бы на земле несравненно веселее и счастливее; и, говорим совершенно серьезно, «полигические переме- ны», происшедшие от разлияния на нашу психику и на нашу жизнь детско- го веселья, детской чистоты, детской невинности, — были бы неисчислимы и поистине равнялись бы самому громадному социальному перевороту! Такому, что и измерить его величины нельзя… И, прежде всего, ближе всего, — мы не опустили бы совестливо и мучи- тельно глаза перед рождественской зарей. «Кровь в небе! Как в нас! И мы любим ее там, как любим у себя. И бережем”… С испугом Касьяна с Краси- вой Мечи мы не «открыли» бы ее, не дали ей взглянуть на солнце и уме- реть. Вот первый результат настоящего “детского праздника», разлитого на весь год, конечно, не в безделье своем, а в веселости своей, в оживлении, в чистоте и невинности. Мы не «открыли» бы кровь и не взывали, как Каин: “Теперь каждый, кто увидит меня, — убьет меня». Ужасный страх, ужасное томление… Ужасное бегство. Да, бегство. Взгляните: люди бегут друг от друга, прячутся один от другого. «Не дове- ряй другу: другу-то именно и не доверяй. Лучше к чужому пойди”… Эта ужасная мысль мелькает в воздухе, и, подождите, она разольется, да уже и разливается в определенных кругах людей, как «погода», как «климат». Еще несколько этапов по этой дороге, и станет невозможно жить; все че- ловеческие сношения невероятно затруднятся. Ведь, убитым, первым убитым на земле был брат, родственник, “свой человек». Рука поднялась впервые вовсе не на чужого, не на врага природ- ного, от рождения и по положению. «Чужой мне не мешает, но вот свой человек, ближний — мне не дает жить, и я задыхаюсь там, где дышит он». Ужасно! Ужасная истина, записанная на первых страницах Библии. * * * Все от грехопадения… Все от греха… А греха больше там, где мало де- тей. Где их вовсе нет, — невольно рождается чудовищный грех. Пришла железная «государственность”; пришел железный «социаль- ный строй». Там и здесь детям стало неуютно. Там и тут детей просто некуда деть… В единственной русской социальной утопии, романе «Что делать», проектировано, что дети будут общие, как и жены до некото- рой степени общие… Но это — не идиллия, и построено так не по ка- кой-нибудь нежности к детям и матери, чего в романе не заметно, а по- тому, что собственно детям и матери не нашлось места, своего и само- стоятельного места; и когда от них все «будущие граждане-работники» оттолкнулись, то они и сделались естественно «общие» и «ничьи». Как «ничьи» дети в воспитательном доме, или как гимназисты в прежней толстовской гимназии, отстранившейся как можно дальше от семьи и не подпускавшей семью к себе. «Ну, их”… — девиз Чернышевского и Толстого (Д. А.). Мы упомянули о казенных заведениях, особенно прежнего типа. «Пришла железная государственность» — и вывела детей из семьи, из родного дома, построив для них полудворцы, полуказармы. Похолоде- ла семья, и государство не согрелось. «Пришествие государства», вооб- ще, сопровождалось похолодением всех вещей, всех отношений, само- го человека. «Горлинок» стало некому и не для чего приносить. Кстати: Христос родился в Вифлееме, в стране уже завоеванной, без политично- сти, без государственности… Была жизнь; был быт; были нравы и бого- служение… А государства и его вездесущего сопутствия — чиновника — не было. И там Христос родился. В «железной государственности» Его не могло родиться… Не тот воз- дух. Воздух жесткий, холодный. Неприятно дышать, никому не приятно. Святые жены Евангелия задохнулись бы в нем. И Симеон, и Анна умерли бы в мизантропии не только не дождавшись, но и не желая дожидать- ся «чудного рождения”… Перестав надеяться на него, перестав верить в него.

“Горлинки», голубки Евангелия, не уместны там, невозможны, где за- стучало железо о железо, топор о топор и нож о нож. «Горлинки» от- менились, — по любопытному мотиву: «жалко проливать их кровь”; и сейчас же вскрылись жилы человека, и стал человек «показывать солнцу кровь», — по пугливому выражению Касьяна с Красивой Мечи. Настал грех. Жертвы из «горлинок» отменились: настали человеческие жертвы. И потемнела кровь в человеке. Самая кровь сделалась грешною. Та- кою она сделалась от греха, но потом уже сама начала изводить из себя грех. Каин имел темную кровь, Авель имел светлую кровь. Все мысли наши рождаются из крови. И стал человек с темною кровью убивать. И еще он стал испуган, что «и меня убьют». И от испуга еще расширял круг убийства. И завертелись колеса, рычаги страшной машины… социальной ма- шины. Колесико цепляет за колесико и поворачивает его. Все испуганы, кричат: «Не надо крови». Но крови все больше. Уже не могут остановить, остановиться. Она течет снизу, сверху. И каждый раз слышится оправдание. «Это не мы убиваем: но оттого, что нас убивают, — и мы убиваем». Но не в том, как оправдываются, заключена суть, а в том, что есть дело, в кото- ром надо оправдаться. * * * В детстве, в лесном костромском крае, мы олицетворяли «Рождество Христово”… Праздник был для нас, детей, не день, а «кто-то», кто к нам приходил… Мы ждали «Рождество» к себе на стол, в комнатку. Самого дня я не помню, как он проводился. Кажется, обыкновенно. Но помню ярко и глубоко канун его, «сочельник», и именно его вечерние часы, от 3–4 дня до 8–9, когда нас уже отправляли спать, да и сами мы засыпали с счастливою мыслью: «Теперь уже кончен пост, и мы проснемся завтра в праздник Рождества», в «совсем другое». В сочельник же, сидя на лавочках и поджав ноги, мы большой детской семьей соображали, «где теперь Рождество», то есть насколько оно еще не приблизилось, не подошло к нам, и насколько уже подошло. За сте- нами трещал мороз; страшно было выглянуть в стужу, одежонка у всех была плохая. И вот еще двенадцать часов дня, два часа, даже три часа все разумно и скучно, все понятно и неинтересно. Но уже с четверто- го часа, когда начинало вечереть, все становилось — и с каждым полу- часом больше — таинственным, немного страшным и восхитительным. Мамаша уторопляла приготовления, но мы на мамашу не смотрели. Мы ждали «Рождество”… — Теперь уже оно подходит к нашему саду… — Дошло до забора? — До забора еще не дошло. Но близко… “Оно» идет с молочком. Тем «молочком», какого нам не давали во весь длинный пост. Идет «Праздник» медленно, именно, как текут часы; и от этой медленности он не стоит на месте, а все «около» движется, то поднимется на березку, то сойдет с нее, идет по садовой дорожке, но вдруг остановится, задержится. «Потому что еще всего семь часов, и он не может войти в сени». На душе хорошо. И с каждой четвертью часа та- инственнее и лучше. — Ты, Верочка, с утра не ела? — Не ела. — Какая ты счастливая. А я не удержался и съел ломоть хлеба; хотел только пол-ломтя, но съел весь. — Нехорошо. Это тебя злой дух соблазнил. Когда до звезды человек ест, то Рождество плачет. И неохотно идет в тот дом. А в каких дурных домах все едят, туда Рождество и совсем не приходит. Тем людям нет праздника. — Оно с молоком? — Да. И с гостинцами. — Это хорошо. Но само оно лучше всех гостинцев. Не потому хорош Праздник, что несет гостинцы, а потому гостинцы хороши, что их несет Праздник. Сам же он лучше всех, и для него наряжается церковь и вся земля, мамаша наденет лучшее платье и священник наденет белые ризы. — А мы?

— И нам все починили к празднику. Из старенького. В праздник все зашито, дыр нет и все нарядно. — Все это хорошо. Молчим. Долго. — А почему «до звезды» не едят? — А потому, что это исстари. — Ужасно есть хочется. Даже хоть бы выпить. — Воды можно. Но квасу нельзя. Квас питает. — Как трудно дожидаться. — Тем лучше. Празднику в радость. Праздник строго войдет в дом, и его встретить надо строго, торжественно. И чем строже, тем все будет счастливее. Потом. — Как все устроено! — Исстари. И вот «звезда», и мамаша торопливо ставит на стол глиняное блюдо, где почти в пустой воде плавает немножко резаного картофеля. Все с жадностью съедается. — Теперь Рождество совсем близко, уже подошло из сада ко двору и скоро войдет во двор. Почему-то «его» никогда не представляли идущим с улицы, с фасада, с переда. Оно всегда кралось «с задов», со «своего, домашнего места», через сад, двор и заднюю лестницу. — Теперь молитесь Богу и ложитесь спать. Скорее… Тон мамаши еще уторопленнее и не терпит возражений, ни непослу- шания. Мы живо снимаем сапоги и все, что полагается. Спали на полу. На войлоке. Все вместе. Уже сидим на нем. Глаза слипаются. — Теперь, я думаю, «оно» вошло в сени. — Или близко к сеням. У косяка. — И завтра проснемся, — оно будет на столе? — Да. Но теперь «оно» смотрит на нас и ждет, когда мы заснем. Мы «его» не видим, но «оно» нас видит. «Оно» ждет, когда мы заснем. И все заснут, и мама. И тогда «оно» потихоньку войдет в дом, никем не види- мое. И все сделается тогда радостное. Но Рождество не любит, чтобы его видели и чтобы на него смотрели. И сонные головки, с обрывками золотых ожиданий, одна за другой укладывались в розовые ситцевые подушки. «Завтра и молоко! И масло в барашке с золотыми рожками. И обедня. И все нарядное. Скорей бы завтра».