Глава I Триумфальная арка. К Что я могу изменить в направлении полёта? В кривизне траекторий, в безумных зрачках пилота? В странном стечении судеб, в чётном количестве лилий? Что я могу добавить к облаку серой пыли? рах нью-йоркской биржи в октябре тысяча девятьсот двадцать девятого года, поначалу воспринятый по обе стороны океана как временная, хотя и болезненная встряска, оборачивается уже к началу тридцатых годов той всеобъемлющей, не знающей границ катастрофой, что войдёт в историю под именем Великой депрессии. Канада, чья экономика на протяжении предыдущего десятилетия росла едва ли не стремительнее любой – 4 –

иной державы Британского содружества, оказывается теперь ввергнута в кризис такой глубины, что самому Мэттью редко выпадает час, не занятый разбором очередной кипы отчётов о безработице, банкротствах фермерских хозяйств на прериях и катастрофическом падении цен на пшеницу. Он физически сдавал под тяжестью этого кризиса, что казался бесконечным. Ветры, дующие с Великих равнин, казалось, приносили с собой лишь пыль разорённой земли, оседающую сухостью во рту и глухой ломотой в суставах, а по ночам под аккуратными манжетами рубашки начинали фантомно зудеть старые шрамы, напоминая, что хрупкий мир всегда готов сорваться в пропасть. Письма, что приходили из Европы, становились короче. Его собственные письма, на которые время приходилось буквально выгрызать, становились короче и суше, нежели прежде, - не от того, что чувства его хоть сколько-то притупились, а оттого, что сама усталость не оставляла ему достаточно душевных сил для чего-либо, помимо самых необходимых государственных забот. Да и сама Эржебет всё реже находила на ответы время, пока в её собственной жизни, в коридорах венгерских министерств и европейских дипломатических ведомств, разгорался иной пожар. Утрата исторических территорий оставалась для неё незаживающей раной. И если Мэттью пытался справиться с разрухой через методичную, тихую работу, то Элизабет всё чаще искала иного исхода, и находила его. Фредерика, чья держава, униженная версальскими репарациями и раздавленная собственным, ничуть не менее жестоким кризисом, начинает год от года звучать всё более уверенно и требовательно, а Гилберт, старый друг и соратник, вновь оказывается рядом с ней на каждом сколько-нибудь значимом дипломатическом приёме. Эржебет, чья собственная земля не может простить Трианонскому договору отторжения двух третей её территории, находит в их обществе то, чего давно уже не находила в собственном, разорённом послевоенными потрясениями доме: понимание чужой, столь же – 5 –

острой обиды на несправедливость навязанного мира, а вместе с ним и опасные, соблазнительные обещания её будущего пересмотра. Женевьева, 1933 г. Мэттью снял номер в отеле на набережной Монблан на время очередной сессии куда более обеспокоенной, нежели прежде, Лиги Наций. За окнами осенний дождь рассекал темноту, сливаясь с маслянисто-чёрной водой в озере. Далеко за полночь он всё ещё сидел в глубоком кожаном кресле у окна, не зажигая света, и массировал пальцами виски. Дыхание давалось ему тяжело, словно лёгкие стиснули железными обручами, а сердце билось неровно. Липкая, изматывающая тревога, копившаяся месяцами, стала его верной спутницей. Замок тихо щёлкнул, высвечивая тусклым коридорным светом силуэт Элизабет. Она зашла неспешно, с той плавной грацией, которая всегда завораживала его, но сейчас скорее пугала своей хищной уверенностью. Платье из тёмного бархата переливалось как ядовитый жук, пропитанное морозом и терпким запахом чужих сигар и бургундского вина из закрытых салонов, куда Мэттью вход был заказан. — Ты всё ещё не спишь, — её голос, мурлыкнув на венгерском, разрезал темноту номера. В нём не было ни намёка на усталость. Она небрежно сбросила манто на спинку стула, словно королевскую мантию, и подошла к нему, хихикнув, когда чуть не споткнулась о каблуки. В полумраке её зелёные глаза лихорадочно блестели, когда она опустилась на подлокотник его кресла, прохладными пальцами зарывшись в его светлые волосы. В её прикосновении была привычная ласка, но Мэттью чувствовал себя словно под прицелом. — Ждал тебя, — его голос прозвучал надтреснуто. Он не смотрел на неё, устремив взгляд в чёрное окно. – 6 –

— Ох, волчонок, — она тихо рассмеялась, склонившись к нему. Её губы мазнули по его виску, заставив Мэттью поморщиться от запаха алкоголя. — Ты слишком много работаешь и слишком много слушаешь стариков, которые трясутся над своими бумажками. Она потянулась к столику, достала из серебряного портсигара тонкую сигарету и щёлкнула зажигалкой. Вспышка огня на мгновение выхватила из мрака её лицо. — Ужин с делегациями был… продуктивным? — Мэттью заставил себя задать этот вопрос, слова царапнули горло. Ему хотелось умолять её остановиться, но старая привычка быть удобным словно парализовала его волю. — Более чем, — она выдохнула струйку сизого дыма, и в её голосе звякнул металл, выкованный в чужих кузнях. — Знаешь, Маттэ, сидя там, за столом с Фредерикой, я поняла, что мы слишком долго играли по правилам тех, кто боится собственной тени. Она говорила плавно, ритмично, словно зачитывая хорошо заученный манифест. Мэттью закрыл глаза. Это были не её мысли: Элизабет, которую он знал и любил, была гордой, вспыльчивой и бесконечно любящей свою землю, но она бы никогда не стала рассуждать с такой пугающей жестокостью. Слова, которые она говорила, были поданы ей другими людьми, и она приняла их как долгожданное лекарство. — Естественный порядок вещей не терпит пустоты, — продолжала она, словно зачарованная поглаживая его по плечу большим пальцем. — Право имеет лишь тот, у кого хватает воли его взять. Слабые государства —это историческая ошибка. И если для того, чтобы вернуть моей стране то, что принадлежит ей по крови, нужно сбросить эту ветхую Лигу Наций с обрыва... что ж, я не стану плакать на её похоронах. Мэттью молчал, сжав челюсти так, что заныли зубы. Он вцепился пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как внутри разрастается зияющая пустота. Он не спорил, сидел неподвижно, позволяя ей – 7 –

гладить его по плечу, и чувствовал, как невидимая стена растёт между ними с каждым её словом. Она заметила его скованность и, затушив сигарету, соскользнула с подлокотника и плавно опустилась прямо к нему на колени, обхватив его лицо обеими руками. Её кожа была прохладной, а от дыхания пьяняще пахло коньяком и горечью. — Ну, полно тебе, — она заглянула ему в глаза из-под ресниц, и на секунду сквозь высокомерную маску проступила та игривая, нежная Эржебет, которую он так отчаянно любил. — У нас ведь всё хорошо, Маттэ. Она прижалась лбом к его лбу, её голос стал тихим, похожим на колыбельную. — Политика - это грязь, не надо нести её в дом. Она ведь не касается меня и тебя. Тебе не о чем тревожиться, édesem. Он словно во сне поднял руки и обнял её за талию. Кивнул, не проронив не звука. Мэттью не находит в себе сил возразить ей - ни в эту минуту, ни в последующий час, что они проводят вместе, покуда женевская ночь склоняется к рассвету, - лишь кивает неуверенно, отдаваясь той же самой, привычной покорности, что не позволяет его тревоге обернуться в слова достаточно твёрдые, чтобы она восприняла их всерьёз, а не как очередное проявление докучливой подозрительности. Когда Элизабет уснула, Мэттью остался сидеть в кресле. Дождь за окном превратился в монотонный ливень, размывающий огни Женевы. Его била мелкая, неудержимая дрожь, а в груди, там, где раньше билось умиротворение от её присутствия, теперь остался лишь парализующий, беззвучный ужас перед неотвратимым концом. Утро следующего дня обрушилось на Женеву непроницаемым туманом, который полз от озера Леман и безжалостно проникал в кулуары Дворца Наций. Воздух в мраморных коридорах казался непроницаемым от табачного дыма, шлейфов дорогих парфюмов и – 8 –

липкого запаха затаённого страха, который дипломаты тщетно пытались залить крепким утренним кофе. Мэттью стоял у высокой стеклянной двери в галерее, глядя на моросящий дождь. У него ломило виски, а желудок сводило от выпитой натощак чашки эспрессо. Бессонная ночь, проведённая в кресле под дыхание спящей Элизабет, оставила на его лице бледность, которую не могли скрыть даже стёкла очков. — Ты выглядишь так, словно всю ночь таскал мешки с углём, мой милый мальчик, — раздался за его спиной сухой голос Артура. Британец подошёл неспешно, привычным жестом поправляя идеальный узел малахитового галстука. От него, как и обычно, веяло непробиваемой имперской самоуверенностью, которая сейчас вызывала лишь приступ головной боли. Следом за Артуром, лениво опираясь на трость и выпуская в расписной потолок струю сизого дыма, подошёл Франциск. Под его глазами залегли глубокие тени, но в лице француза читалась не паника, а циничная, разъедающая душу, фаталистическая усталость. — Они подпишут договор, — надтреснуто произнёс Мэттью, не оборачиваясь. Его пальцы, спрятанные в карманы брюк, судорожно сжимались. — Элизабет и Фредерика. Я слышал её вчера, она так легко не успокоится. Франциск тихо, насмешливо фыркнул, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу, стоявшую рядом: — О, mon cher, мадемуазель Фредерика лишь бряцает оружием. Ей хочется скормить толпе в Берлине сказку о величии. Что касается твоей очаровательной Лизетт… — Франциск меланхолично пожал плечами, — она до сих пор живёт призраками Трианона. Дай женщине выговориться. Они поиграют в реванш у себя на востоке и успокоятся. — Но это не игра, Франциск! — Мэттью резко развернулся, и его голос сорвался на отчаянный хрип. — Вы не хотите этого видеть? – 9 –

Германия не остановится, а Элизабет… Она больше никого, кроме них, не слушает. Она говорит о “слабых государствах” как о мусоре! Артур, бросив на Мэттью предупредительный взгляд, похлопал его по плечу. В этом жесте было столько снисходительной спеси, что канадцу захотелось отшвырнуть его руку. — Возьми себя в руки, Мэттью. Ты слишком близко принимаешь к сердцу женскую обиду. Будапешт не осмелится пойти на открытый конфликт без нашего финансового позволения. Мы держим экономику в своих руках, возвращайся в Оттаву и займись делом. Оставь европейскую политику тем, кто умеет в неё играть. Ты слишком молод для этой арены. Они ушли, оставив Мэттью задыхаться от их высокомерной глухоты и самоуверенности. Они всё ещё смотрели на мир как на шахматную доску, убеждённые в собственном превосходстве, не понимая, что опасность таилась не в перестановке фигур, а в сожжении самой доски. Днём позже, на большом неофициальном приёме в зале Ассамблеи, этот пожар стал виден каждому, кто имел смелость открыть глаза. Зал гудел, переливаясь гранями хрусталя, шелками вечерних платьев и золотом эполет. Центр гравитации сместился. Фредерика стояла в отдалении, затянутая в тёмный мундир, лишённый украшений, но от неё исходила невидимая сила, заставляющая людей невольно расступаться, образуя вокруг неё почтительный вакуум. Рядом с ней громко, почти истерично хохотала Лучия, словно змея обвивая её руку. Её голос звенел, как бьющееся стекло, выдавая отчаянное желание угодить сильной стороне. Чуть поодаль, в густой тени тяжёлых бархатных портьер, сидел Родерих. Обычно безупречный, он пил вино маленькими глотками, не сводя помертвевших, полных обречённости глаз с Фредерики, как приговорённый смотрит на гильотину. К нему никто не подходил. Элизабет, стоявшая неподалёку, ни разу не взглянула в его сторону. – 1 0 –

Она была в самом сердце этого водоворота. Мэттью наблюдал за ней издалека, прислонившись к холодной стене. Его ласточка выглядела ослепительно: в её осанке, в гордом развороте плеч, в холодной блеске зелёных глаз читалась абсолютная власть. Она больше не была жертвой несправедливых договоров, она сама стала вершительницей судеб, принимая эту новую жестокость с грацией королевы. К ней подошла Дита, казавшаяся птенцом в окружении стервятников. Её тонкие пальцы нервно теребили шаль, а светлые глаза то и дело затравленно метались по залу - сначала в сторону Фредерики, а затем в дальний угол, где, окружённая ледяным безмолвием, стояли сёстры Вронцовские. Маргарита не улыбалась, её бледное лицо было непроницаемым, а взгляд светлых глаз методично ощупывал каждого присутствующего. — Они стягивают войска к границам, Бета, — голос Диты донёсся до Мэттью сквозь шум толпы и стук хрусталя. Её голос дрожал. — Маргарита молчит, но я чувствую, что это не просто так. А вчера Гилберт сказал моему послу такое, от чего… Элизабет взяла руки Диты в свои, но слова, сорвавшиеся с её губ, заставили его внутренне содрогнуться. — Успокойся, dragam, — голос Элизабет струился мягким бархатом, но под ним скрывалась непреклонная уверенность. — Фредерика понимает толк в порядке. Тебя защитят от красной чумы Вронцовской. Мы выстроим новую систему. — Но если она потребует… Данциг? — Дита сглотнула, её глаза блеснули подступающими слезами. — Если она захочет большего? Тебе ли не знать, как легко они чертят новые границы? Тень высокомерия скользнула по лицу Элизабет. — Естественный порядок требует жертв, Дита, — произнесла она с пугающим спокойствием. — Мир больше не может держаться на сентиментах, выживут те, кто готов принимать сложные решения. – 1 1 –

Тебе… Тебе просто нужно быть благоразумной, умей уступать, когда это необходимо. Дита отшатнулась, словно от огня. В её расширенных глазах отразился ужас непонимания, как человек, с которым она была знакома столько веков, стал чужим. В этот самый момент Элизабет подняла голову поверх плеча Диты и встретилась взглядом с Мэттью. Расстояние между ними было всего в пару метров, но оно казалось размером с ледяной Атлантический океан. Элизабет на мгновение замерла. Её лицо дрогнуло, дав трещину. Она чуть склонила голову и послала ему тусклую полуулыбку - мягкое, едва заметное поднятие уголков губ, предназначенное только ему одному. В её глазах светилась прежняя ласка. Она грациозно приподняла бокал с шампанским, беззвучно салютуя ему поверх голов приговорённой Европы. Мэттью не нашёл в себе сил ответить ей. Воздух в зале внезапно стал для него слишком плотным, словно из комнаты выкачали весь кислород. Сердце забилось где-то в самом горле, отдаваясь в ушах оглушительным грохотом. Он смотрел на женщину, которая ласково улыбалась ему, только что предав лучшую подругу и хладнокровно подписав приговор континенту. Развернувшись, Мэттью почти бегом покинул зал. Он выскочил на балкон под ледяной секущий женевский дождь судорожно расстёгивая воротник рубашки, чтоб не задохнуться. Он вцепился руками в мокрые перила, жадно вдыхая сырой воздух. Но даже сквозь шум ливня он слышал, как внутри дворца отрывисто смеётся Фредерика, как звенит хрусталь в руках Элизабет и как Европа, оглушённая собственной слепотой шагает в бездну под звуки военного марша. – 1 2 –

Париж, 1937 г. Летом тысяча девятьсот тридцать девятого года их обоих приводит в Париж международная выставка, которая значится под названием “Искусство и техника в современной жизни” в её пышном названии. Мэттью, приехавший туда по случаю открытия канадского павильона, застаёт Эржебет на эспланаде Инвалидов в час, когда сумерки сгущаются над Сеной, а прожектора, расставленные вдоль набережной, зажигаются один за другим, выхватывая из темноты два исполинских, безмолвно противостоящих друг другу сооружения. Германский павильон, воздвигнутый Шпеером в виде вознесённой на головокружительную высоту каменной башни, увенчанной орлом и свастикой, стоит по одну сторону эспланады, а напротив, венчая советский павильон, точно вызов, брошенный небу, устремляется ввысь стальная фигура рабочего и колхозницы, занёсших над головой серп и молот с той же непоколебимой решимостью, с какой германский орёл простирает над площадью свои каменные крылья. — Занятное соседство, — замечает Мэттью, останавливаясь рядом с Эржебет и разглядывая оба павильона с той же смесью зачарованности и смутного, неоформленного беспокойства, что читается на лицах большинства прохожих, толпящихся у подножия этих построек. — Гилберт называет это архитектурным поединком, — отзывается она, не отрывая взгляда от германской башни, — говорит, что Шпеер нарочно узнал заранее высоту советского павильона, чтобы превзойти его. — А ты как это называешь? Она долго молчит, и в этом молчании Мэттью различает нечто, чего не слышал в её голосе уже давно: едва уловимую тень сомнения. — Я называю это предвестием, — тихо говорит она наконец. — Две державы, что не могут поделить между собой даже высоту – 1 3 –

собственных статуй, вряд ли уживутся долго на одном континенте, не пролив крови. — Она поворачивается к нему, и в её глазах на мгновение мелькает тревога. — Но я слишком глубоко увязла в этом союзе, чтобы отступить теперь, Маттэ. Слишком многое поставлено на кон. — Ещё не поздно, — тихо произносит он, беря её за руку, — ещё есть время, пока эти башни не вышли за рамки архитектуры. Она не отвечает, лишь крепче сжимает его пальцы на мгновение, а после отпускает руку и отступает на шаг, вновь надевая ту же самую, привычную маску, служащую ей щитом от собственных сомнений. — Пойдём, — говорит она. — Мне ещё нужно посмотреть венгерский павильон. Они уходят прочь от эспланады вместе, но Мэттью, оглядываясь на последок на две исполинские тени, вырастающие теперь совсем чёрными на фоне гаснущего парижского неба, думает о том, что предвестие, о котором она говорила, много правдивее, нежели она сама готова была признать этим вечером. – 1 4 –

Глава II Час между волком и собакой. К Виктория, 1939 г. онец августа выдался на удивление мягким. Тихий океан, обычно суровый и тёмный, ласково лизал каменистый берег Британской Колумбии, словно пытался задобрить землю, а в открытые окна домашнего кабинета Мэттью влетал сладкий запах нагретой хвои и лаванды, посаженой Эржебет вдоль дорожки к дому пару лет назад. Дом на побережье залива Хуан-де-Фука было его убежищем, единственным местом, где Мэттью позволял себе снять перчатки и забыть о том, что каждое его движение отслеживается и взвешивается, а каждая эмоция регистрируется где-то в недрах Британского Содружества. Здесь, среди елей и роз, он мог просто выдохнуть и быть дома. – 1 6 –

Но в то утро воздух в кабинете, ещё не прогретый солнечным светом, казался наэлектризованным. Мэттью чувствовал это ещё до того, как услышал шаги на гравийной дорожке. Элизабет появилась на пороге его дома подобно весенней грозе, опьяняя почти что истерическим счастьем. Он сидел за столом, заваленным радиограммами и сводками с европейских фронтов, когда она влетела в комнату, не снимая шляпки, её щёки горели ярким румянцем, а зелёные глаза сияли так ослепительно, как Мэттью не видел уже много лет с тех пор, как Трианон выжег из неё всю радость. Она была всё та же, что и раньше, но что-то в неё изменилось, что-то, от чего у Мэттью пересохло во рту. На мгновение ему показалось, что он смотрит на прекрасную незнакомку с чертами любимой женщины. — Маттэ! — она бросилась к нему, её смех рассыпался по кабинету звонким бисером, отражаясь от деревянных балок и книжных полок. Эржебет обвила руками его шею, прижимаясь всем телом, осыпая его лицо быстрыми поцелуями: в лоб, в щёки, в уголок губ. — Мы сделали это! Мы вернули наши земли! Южная Словакия, Закарпатье… Ты понимаешь, что это значит? Фредерика сдержала слово! Она отстранилась, всё ещё сжимая его плечи, заглядывая ему в глаза в ожидании ответного ликования. Эржебет была так прекрасна в своём упоении победой, так искренне счастлива, что у Мэттью перехватило дыхание. На одно бесконечное мгновение он позволил себе забыть о том, что лежит у него на столе, что мир стоит на краю бездны, что человек, которого он любит больше жизни, только что связал себя с тем, кто эту бездну и вырыл. Он не улыбнулся. На его столе лежали свежие радиограммы. Мир стоял на краю разверзшейся братской могилы, и земли, о которых с таким восторгом говорила Эржебет, были лишь кровавой взяткой, брошенной ей перед началом бойни. – 1 7 –

— Бэтти… — его голос звучал словно из-под воды. Он мягко снял её руки со своих плеч. Лицо Мэттью было пепельно-серым, а в глазах стоял такой первобытный ужас, что сияние Эржебет на мгновение померкло. — Это не справедливость. Пока ты радуешься кускам плоти, которые Фредерика бросила тебе со своего стола, Дита находится в ловушке, куда её привело молчание всех остальных. Слова падали в тишину кабинета, как камни в холодную воду. Эржебет замерла. Её руки медленно опустились, и на лице - том, что секунду назад светилось триумфом, - начала проступать иная мимика. Улыбка сползла с её губ, словно стрёртая невидимой губкой, а во взгляде, только что лучившемся нежностью, вспыхнуло зарождающееся бешенство. — Кусками плоти? — переспросила она, выпрямляясь. — Это мои люди, Мэттью. Мои территории, которые у меня украли, пока ты и твой Артур выбирали молчать. Я думала, ты поймёшь. Я приехала сюда, чтобы разделить эту радость с тобой, а ты… Ты читаешь мне мораль? — Я пытаюсь спасти тебя! — Мэттью сделал шаг вперёд, его сдержанность дала трещину. Голос сорвался, выдавая копившуюся месяцами панику. — Ты не видишь, с кем связалась! Фредерика не знает союзников, она знает только рабов и корм, когда война начнётся - а она начнётся, - пути назад не будет. Тебя затянет в эту мясорубку, Элизабет! Для Эржебет эти слова стали ударом хлыста. Её многовековая травма, уязвлённая независимость, страх быть “чьей-то” - всё это взвилось на дыбы, как потревоженная гадюка. — Спасти меня? — она издала короткий смешок, её глаза сузились, и где-то на периферии сознания Мэттью отметил, как её пальцы сжались в кулаки. — О нет, Мэттью, ты не спасти меня хочешь. Ты хочешь, чтобы я оставалась удобной. Бедной, плачущей тебе в жилетку жертвой, которую ты бы мог благородно утешать в своём безопасном канадском раю, убеждая себя, что ты хоть на что-то – 1 8 –

способен, кроме как поддакивать Артуру. Вас же всех устраивала слабая Венгрия, а сильная, смеющая брать своё - пугает! — Боже мой, Элизабет, нет! — Мэттью в отчаянии схватил её за руки, сжимая её пальцы. Его дипломатическая выдержка рассыпалась в прах. Он забыл о гордости. Он почти осел перед ней, припадая на одно колено, прижимаясь лбом к её рукам, словно утопающий - к спасательному кругу. — Я умоляю тебя, Бэтти, пожалуйста. Разорви договор. Останься здесь. Пусть они сами убивают друг друга, я не хочу, чтоб пострадала ты! Но её руки в его хватке были холодными как мрамор. Она резко вырвала их, заставив Мэттью пошатнуться. — Не смей меня трогать, — её голос звенел как обнажённый клинок. Она нависла над ним, и в её зелёных глазах горело такое ледяное презрение, что Мэттью на секунду показалось, будто его ударили. — Знаешь, на кого ты сейчас похож, Мэттью? Он через силу поднял на неё мокрые глаза, тяжело дыша. — На Родериха, — выплюнула она это имя, словно оно было ядовитым. — На того, кого сам осуждал. Кто тоже считал, как для меня будет лучше. Мэттью вздрогнул, словно она его ударила. Это было самое страшное, что он ждал услышать, после долгих лет, потраченных на взращивание её доверия. — Он тоже говорил, что знает, как для меня будет лучше! — кричала Эржебет. — Он тоже держал меня в золотой клетке, гладил по голове и говорил: “Останься со мной, я защищу тебя”, пока душил мою независимость шелковой удавкой! Ты ничем не отличаешься от него, Мэттью, ты просто хочешь, чтобы я была твоей ручной, бесправной ласточкой! — Элизабет, нет, ты не так поняла… — прохрипел он, пытаясь дотянуться до её платья, но она брезгливо отступила на шаг назад, и её каблук глухо стукнул по паркету, врезаясь в память Мэттью, как клеймо. – 1 9 –

— Я не променяю ни одну тюрьму мира на другую, канадскую, — чеканя каждое слово, произнесла она с мертвенным спокойствием. Ласковая, любящая женщина, которая ещё десять минут назад смеялась и целовала его, исчезла без следа. Перед ним стояла фанатичная, ослеплённая своим реваншем нация. — Между нами всё кончено. Я возвращаюсь в Европу. Она развернулась на каблуках. Её шаги, чёткие как армейский марш, прозвучали по паркету. Мэттью смотрел ей вслед и чувствовал, как мир вокруг идёт пятнами. Дверь кабинета захлопнулась с сухим треском, похожим на оружейный выстрел. Где-то на дороге громыхнул мотор проезжающего мимо автомобиля. Он не нашёл сил подняться. Тишина обрушилась на комнату рыболовной сетью. Слышно было как за окном шумит прибой океана, что ещё утром казался ласковым, а сейчас звучал как погребальный звон. Мэттью попытался вдохнуть, но лёгкие отказались повиноваться. Горло сдавило железным обручем, и он схватился руками за воротник рубашки, судорожно дёрнув ткань так, что две пуговицы с треском разлетелись по ковру. Мир перед глазами расплывался чёрными пятнами. Он издал задушенный скулящий звук и прижался лбом к ковру, сжимая волосы трясущимися руками. Паника накатывала волнами, разрывая грудную клетку изнутри. Когда он наконец поднялся, за окном давно стемнело, а океан казался чёрным и чужим, будто и он тоже отвернулся. Дом молчал. Мэттью подошёл к столу. Радиограммы лежали там же, де он их и оставил, — сухие, официальные, беспощадные. Он взял одну из них и долго смотрел на ровные строки, не видя их. Потом медленно опустился в кресло и просидел в нём всю ночь, глядя в пустоту. – 2 0 –

Оттава, 1939 г. Радио в кабинете хрипело всё утро. Мэттью сидел в том же кресле, в той же одежде, и слушал. Диктор говорил о Польше, о немецких танках, о Данциге, о том, что границы нарушены и города горят. Мэттью слушал это, не вставая с кресла. Он не выключал приёмник: ему казалось, что если он позволит комнате замолчать хоть на минуту, то услышит вместо дикторского голоса стук её каблуков по паркету и не переживёт этого во второй раз. Мир вокруг него будто замёрз: люди двигались, говорили, приносили ему бумаги на подпись, а он смотрел на всё это сквозь толщу льда, что образовалась в нём в ту самую секунду, когда дверь за ней закрылась. Он ел, потому что тело требовало есть, спал урывками, потому что тело требовало спать, но внутри ничего не хотело двигаться. Иногда, по ночам, когда он всё-таки проваливался в сон, ему снились её руки, гладящие его волосы. Он просыпался в слезах с бешено колотящимся сердцем, и лежал потом до рассвета, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит река. Телеграмма от Артура пришла днём. Мэттью сидел в кабинете, когда секретарь принёс ему жёлтый листок. Он развернул его, пробежал глазами и почувствовал, как что-то внутри него снова дёрнулось. “Парламент проголосовал. Мы вступаем. Жду тебя в Лондоне для распределения обязанностей. Артур” Мэттью медленно сложил телеграмму, убрал её в карман и поднялся. Он двигался как человек, который ещё не до конца был уверен, что его тело всё ещё принадлежит ему. Когда ему попались на глаза часы, подаренные Эржебет несколько лет назад, он на мгновение остановился, прежде чем положить их с собой. Их тяжесть – 2 1 –

- маленькая, но ощутимая, - оставалась тем немногим, что связывало их с реальностью. 10 сентября, через семь дней после того, как это сделала Британия, Канада объявила войну Германии. – 2 2 –

Глава III Кто живёт, кто погиб, кто рассказывает твою историю. А Лондон, сентябрь 1939 г. ртур встретил его в своём кабинете — постаревший, осунувшийся, но с той же несгибаемой прямотой спины, что не покидала его ни при каких обстоятельствах. Он не обнял Мэттью, не сказал ни слова, просто придвинул к нему через стол список: возможные назначения, посты, роли. Кабинет Артура был воплощением всего, что Мэттью ненавидел в имперской бюрократии: тёмное дерево, тяжёлые шторы с латунным карнизом, запах старой бумаги и чернил. Здесь не было место эмоциям. — Тебе придётся служить, — сказал Артур, не подбирая слов. Его голос был ровным и лишённым теплоты, которую Мэттью смутно помнил от Франциска. — Не в кабинете или за столом переговоров. Канада вступает в войну не для того, чтобы её представитель – 2 4 –

отсиживался на другом континенте, покуда прочие проливают кровь. Ты сам прекрасно понимаешь это, Мэттью. Общественное мнение не потерпит этого, да и я, признаться, тоже. — Я знаю, — тихо сказал Мэттью. — Ты не выглядишь так, будто знаешь, — Артур приподнял бровь, глядя на него из-под оправы очков. — Ты выглядишь так, будто тебя два месяца держали без еды. Мэттью не ответил. Сказать правду Артуру — значит произнести вслух то, что он сам ещё не готов был произнести даже перед зеркалом: что где-то на этом континенте, женщина, которую он любит больше собственной жизни, подписала себя под тем же самым знаменем, против которого ему придётся воевать. Дверь открылась, и на пороге появилась Шарлотта. Она вошла без стука, как человек, имеющий на это полное право, — и за ней следовали ещё двое. Америка молчала до сих пор, но Альфред уже находился здесь как наблюдатель, как “нейтральная сторона”, всегда оказывающаяся в эпицентре событий. — Мэттью! — Альфред шагнул вперёд и хлопнул его по плечу с привычной силой, которая всегда заставляла Мэттью сжиматься. — Чёрт возьми, ты выглядишь фигово. Что, эта войнушка уже успела тебя достать? — Альфред, — холодно сказала Шарлотта. — Вижу, Артур не потрудился заняться твоим воспитанием в своё время. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать внешность Мэттью. — А для чего мы здесь? — Альфред плюхнулся в кресло, не дожидаясь приглашения, и закинул ногу на ногу. Его взгляд скользнул по кабинету. Дейзи, пристроившаяся рядом с братом, посмотрела на Мэттью, и в её тёмных глазах было слишком много понимания для той, кем она являлась. Она видела всё: его опустошение, боль и решение, которое шло не столько от храбрости, сколько от отчаяния. – 2 5 –

— Я пойду в авиацию. В кабинете повисла тишина, разбавляемая стуком напольных часов в углу кабинета. Мэттью почувствовал, как все взгляды сосредоточились на нём. Шарлотта подошла ближе, говоря что-то про “подумать” и “опасно”, но её прервал Артур. — Почему? — Я не могу убивать, — сказал он тихо, но твёрдо, давая понять, что решение он не изменит. — Я не могу смотреть в лицо человеку, который умрёт от моей руки. Я видел слишком много, чтоб это понять. И… И потому что в небе я буду один. Не с ней. Один. — Это не свобода, а одиночество, — проговорила Шарлотта, обращаясь больше к себе, чем к нему. — Может быть, — Мэттью поднял на неё глаза. — Но это моё одиночество. И я имею на него право. Альфред качнул головой, всматриваясь в брата: — Знаешь, я всегда думал, что ты слишком мягкий для этого. Слишком тихий, но, чёрт возьми, я тебя понимаю. Мы все здесь лишь функции, если посмотреть со стороны. Мы принимаем решения, которые убивают тысячи, а ты всё ещё пытаешься остаться человеком. Это либо глупость, либо что-то, чего я не понимаю. Артур тяжело вздохнул, переведя взгляд на рапорт врачей. — Мэттью, ты не сможешь. Твои лёгкие не позволят. Высота, холод, перегрузки, ты можешь погибнуть не от немецкого снаряда, а от собственного тела. — Я знаю. — И всё равно хочешь? — Да. Артур долго смотрел на него, и в его серых глазах промелькнуло что-то, похожее на скрытый страх. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Авиация. Я подпишу прошение. Мэттью поднялся и направился к выходу, но у самой двери замер. – 2 6 –

— Артур. — Да? — Если… — он глубоко вздохнул, подбирая слова. — Если однажды придёт приказ бомбить цели на венгерской территории, я хочу знать заранее. Не постфактум. За его спиной наступила тяжёлая тишина. Мэттью слышал, как скрипнуло кресло, когда Артур откинулся назад. — Хорошо, — нехотя ответил англичанин. — Обещаю. Кэмп-Борден, Онтарио. Зима 1939-1940 г. В конце ноября, накануне отправки на основную базу, Мэттью стоял на краю лётного поля в Кэмп-Бордене. Закат выкрасил горизонт в нежно-розовый цвет. Это было обманчиво-короткое затишье. А затем в графство Симко пришла зима. Военная база Кэмп-Борден встречала новобранцев короткими днями и низким небом. Мэттью сошёл с поезда на станции в Алландейле с единственным чемоданом. Морозный воздух мгновенно резанул носоглотку и опустился глубоко в грудь. Лёгкие отозвались привычной тупой болью, которую он давно научился игнорировать. Выбор Королевских военно-воздушных сил Канады не был для него романтическим порывом. Небо давало ему то, в чём он отчаянно нуждался — дистанцию. Возможность выполнять долг, не глядя в глаза умирающему человеку, возможность не видеть своих рук, затянутых в кожаные перчатки, в чужой крови. В длинных деревянных бараках базы, пропахших углём и суконными шинелями, Мэттью занял койку у окна. Он почти не разговаривал с сослуживцами, движимый не гордыней, а до боли простой логикой и опытом прошлых лет, когда тот, кто становился его приятелем, не доживал до подписания мирного договора. – 2 7 –

Собственное тело же казалось ему не более, чем механизмом, чьей единственной задачей было исполнение команд. Учёба проходила на лёгких бипланах с открытой кабиной, где пилота защищало лишь тонкое стекло. На высоте трёх тысяч футов мороз проникал сквозь меховой воротник, а разряженный воздух заставлял задыхаться. Но Мэттью терпел, не смея жаловаться. Инструкторы - курсанты Первой мировой - быстро обратили внимание на курсанта Уильямса. Его хвалили за “холодную голову”: в ситуациях, когда у молодых парней сжималось сердце от паники, Мэттью ровно заводил рули и выравнивал машину. Никто из них не знал, что эта “холодная голова” была лишь обратной стороной внутреннего оцепенения, а сам курсант в прошлом был не так далеко от них. В середине декабря, когда температура над озером Симко опустилась ниже двадцати градусов, инструктор выбрался из передней кабины на обледеневшее крыло и, перекрикивая рёв мотора, рявкнул: — Один круг над аэродромом, Уильямс! Мэттью коротко кивнул. Когда инструктор спрыгнул на замёрзший грунт, Мэттью впервые остался в кабине совершенно один. Он плавно нажал на газ, биплан задрожал, побежал по укатаному снегу и, мягко толкнувшись, оторвался от земли. Земля начала стремительно уходить вниз. Бараки, ангары, крошечные фигурки людей - всё это теряло объём, превращаясь в плоский чертёж на белом полотне. Он набрал высоту и взял курс на север, к белой пустыне озера Симко. Вокруг простиралось серое, чужое небо. В момент, когда гуд мотора заполнил всё пространство, Мэттью впервые за долгие месяцы осознал, что перестаёт думать об Эржебет. Здесь, среди ледяных потоков воздуха, для прошлого не оставалось физического пространства. Здесь существовал только – 2 8 –

ревущий мотор, тяжесть в повреждённых лёгких и бесконечная глухая высь. Это не ощущалось как свобода. Свобода требовала желания жить, а это было чистое, почти стерильное одиночество, необходимое ему, как анестезия. К концу января постоянные полёты в открытой кабине привели к закономерному исходу: Мэттью обморозил пальцы рук, решив не менять тонкие лайковые перчатки на тяжёлые варежки. Когда пальцы побелели и потеряли чувствительность, сослуживцы силой оттащили его в лазарет. Госпиталь Кэмп-Бордена пропитался стойким запахом карболки. Сестра Элеонор Фрейзер — низенькая канадка из Новой Шотландии с охапкой рыжеватых волос — встретила его с откровенным раздражением. — Снимите это, Уильямс, — приказала она, указывая на перчатки. Мэттью замешкался. Снять перчатки означало обнажить шрамы, оставшиеся с Первой мировой. — Я сама, — фыркнула Нелл. Она осторожно, но уверенно потянула за кожу. Когда перчатки снялись, она на секунду замерла, разглядывая его изуродованные кисти, но в её взгляде вместо ожидаемого ужаса отразилась профессиональная строгость. — Бог ты мой, Вы что, решили остаться без пальцев? На канадском морозе? Уильямс, у вас вместо мозгов сосновые шишки? С этого дня Нелл стала единственным человеком на базе, кому удавалось занять его время. Она не терпела его тихого самоустранения, заставляла его есть, принося в угол столовой дополнительные порции рагу, и сыпала новошотландскими шутками. Она ни разу не спросила про шрамы, ни разу не упомянула имя имя “Эржебет”, которое Мэттью, метавшийся в бреду от вспыхнувшего плеврита, несколько раз шептал ночами в палате. Но каждый раз, когда Мэттью ловил себя на том, что улыбается язвительной реплике Нелл, внутри вспыхивало острое чувство вины – 2 9 –

перед женщиной, оставшейся на берегах Дуная. Кэмп-Борден, Онтарио. Весна 1940 г. Весна 1940 года тянулась мучительно долго. Европа замерла в парализующем ожидании, которое газеты окрестили “Странной войной”. На западном фронте солдаты сидели в окопах ллинии Мажино, а над Францией и Германией кружили самолёты- разведчики. Для Мэттью же это время превратилось в бесконечную рутину. Окончив обучение, он перевёлся на базу патрульной авиации под Галифаксом в Новой Шотландии. Он летал над холодными водами залива Святого Лаврентия, высматривая следы немецких подводных лодок. В редкие часы, свободные от полётов, он сидел в своей каюте и писал письма. Первые отправлялись в Викторию к Лилиан. Письма к ней были короткими и сухими: он описывал канадскую погоду и заверял, что его здоровье в порядке. Вторые же получала Нелл, когда не удавалось увидеться лично. Они были подробнее, но всё же в них словно чего-то не хватало. Третьи он не собирался отдавать на почту никогда. Они были адресованы Эржебет Хедервари. На плотной бумаге Мэттью выплёскивал всё, что не мог произнести вслух: писал о том, как серое небо Атлантики напоминает ему цвет её платья в 1894 году; как боль в лёгких каждый раз возвращает его в их спальню в пятнадцатом году, когда она шептала ему всякое в надежде, что он не запомнит; и о том, что пустота внутри превращает его в бессмысленное приведение. Он аккуратно складывал эти листья в кожаный планшет. Они копились там пачками, превращаясь в немой архив. – 3 0 –

Оттава, май 1940 г. Десятого мая 1940 года иллюзия “Странной войны” рассыпалась. Вермахт перешёл границы Нидерландов, Бельгии и Люксембурга. Немецкие парашютисты высаживались в Роттердаме и Гааге. Слушая сухой голос диктора в Галифаксе, Мэттью не мог не подумать про Ханса. Они никогда не были близки, да и знал его Мэттью лишь по обрывкам встреч в Европе. Всё, что о нём знал Мэттью это только то, что Ханс был сдержанным человеком, державшимся особняком. К концу мая нидерландское сопротивление было сломлено, а королева Вильгельмина и принцесса Юлиана с детьми эвакуировались за океан, местом их убежища была выбрана Оттава. Мэттью должен был встретиться с Хансом в небольшой чайной на улице Элгин. За окном накрапывал мелкий весенний дождь, словно ничего не произошло. Ханс ван дер Берг сидел у окна. В его глазах стояла усталость человека, потерявшего свою землю. — Мистер Уильямс, — Ханс поднялся, протягивая руку. — Мистер ван дер Берг, — Мэттью ответил на рукопожатие. — Мне бесконечно жаль. Канадский народ сделает всё, чтобы ваши люди были в безопасности. На какое-то время между ними повисло неловкое молчание. — Вы знаете, Мэттью, — тихо заговорил Ханс. — Самое страшное — это момент, когда ты понимаешь, что твоей земли под твоими ногами больше нет. Ты становишься призраком, бежавшим за океан. — Ваша земля остаётся с Вами, пока жив ваш народ, — задумчиво произнёс Мэттью, вглядываясь в кофейную поверхность в кружке. Ханс едва заметно улыбнулся. — Да, верно. Знаете, Мэттью, мы, маленькие нации, обладаем колоссальным запасом терпения, — он поднял взгляд на канадца. — – 3 1 –

Не обязательно быть большим, чтобы быть важным. Достаточно просто быть тем, кто ты есть. Эти слова набатным колоколом громыхнули в сознании Мэттью. “Тем, кто ты есть”. Но кем он был сейчас, когда из него вынули сердце, оставив лишь лётный комбинезон, перчатки и тупую боль в груди? Июнь 1940 г. Франция пала. Услышав о капитуляции Компьена по радио во время завтрака, первым, о ком подумал Мэттью был Франциск. Человек, который когда-то учил его завязывать шарфы и который дал ему имя, где он сейчас? Что с ним? Спустя три дня 1-я канадская эскадрилья получила приказ о переброске в Великобританию. Корабль уходил из Галифакса ночью. Мэттью стоял у палубы, смотря, как в темноте растворяются огни канадского берега. Он возвращался туда, откуда пытался бежать. – 3 2 –

Глава IV Я верю в душу твою, солдат. Л Лето 1940 г. ето 1940 года не принесло Британии солнца. Вместо этого острова накрывали свинцовые гусеницы облаков, низко ползущие над зелёными холмами Кента, и рёв тысяч моторов, разрывающих барабанные перепонки с рассвета до заката. Мэттью сидел в промёрзшей кабине “Харрикейна”, вжавшись спиной в парашютный ранец. Руки в плотных перчатках намертво сжимали штурвал потому, что если разжать пальцы хоть на секунду, дрожь, что копилась где-то в запястьях с самого рассвета, захватит их целиком и станет слишком заметна. Под лётными очками собиралась едкая влага, застилая обзор, но снять перчатку и вытереть лицо здесь, на высоте, означало обречь пальцы на онемение за считанные секунды. – 3 4 –

Он заложил крутой вираж, чувствуя, как перегрузка вдавливает его в сиденье, сплющивая лёгкие. Прямо по курсу, в рваном разрыве облаков, мелькнул тёмный силуэт “Мессершмитта”. Противник заложил крен, пытаясь уйти в пике, но Мэттью оказался быстрее. Пулемётная очередь прошила фюзеляж вражеского истребителя, отсекая кусок правого крыла тонкой полосой рваного металла. Самолёт дёрнулся, словно раненое существо, и вспыхнул маслянисто-чёрным дымом, рухнув в бездну над графством Кент. Мэттью смотрел, как самолёт, будто бумажный, опускается всё ниже. В груди не было ни капли адреналинового триумфа, о котором взахлёб кричали газетные заголовки. Не было ни ненависти, ни злорадства, ни чувства вины, что требовала бы хоть минутной мысли о человеке в той кабине. Пилот, вероятно, был мёртв, а Мэттью не знал его имени, как не знал и того, была ли у него мать в Баварии или невеста в Гамбурге. Это было просто вычеркивание очередной единицы из бесконечного уравнения смерти, которое в кабинетах дядечки в костюмах называли “показателями”. Спустя час шасси “Харрикейна” коснулись изрытой воронками посадочной полосы на базе Нортхолт, подпрыгнув дважды на неровностях, наспех засыпанных щебнем после вчерашнего налёта. Мэттью выбрался из кабины, ощущая, как колени дрожат от физического истощения, и едва не оступился на крыле. Техник что-то радостно крикнул ему, хлопая по обшивке крыла испачканной в масле ладонью, но слова долетали едва-едва. Мэттью просто кивнул ему, стянул шлемофон, оставивший на висках красные вмятины, и побрёл в столовую, тяжело переставляя ноги. Август выжег небо до состояния раскалёной стали. Эскадрилья поднималась в воздух по три, а то и по четыре раза в день: на перехват, на сопровождение, на патрулирование. Лётчики спали урывками прямо в кабинах, и просыпались от рёва сирены, ставшей пугающе привычной. Молодые пилоты - мальчишки из Саскачевана, Манитобы, Онтарио - приходили в столовую с красными от недосыпа – 3 5 –

глазами и шутили о том, что скоро начнут узнавать “Мессершмитты” по номерным знакам. Мэттью не шутил. Да и он вообще мало говорил в те дни: он летал, ел, спал, снова летал - и каждый раз, возвращаясь на базу, чувствовал, как от него отваливается ещё один кусок. Физически он всё ещё держался, всё ещё мог поднять самолёт в воздух, всё ещё попадал в цель с первого захода, но внутри, под рёбрами, где раньше жило что-то тёплое, осталась только пустота. Однажды утром, после ночного дежурства, он вышел на лётное поле и долго стоял, глядя на восток, где за серой дымкой скрывался большой континент. Он знал, он точно знал, что где-то там, за этим туманом, за Ла-Маншем, за линией фронта была Венгрия и женщина, что была его самой большой мечтой и самым страшным разочарованием. Он не знал, жива ли она, как и не знал, хочет ли он это знать. Он просто стоял и смотрел, пока холод не пробрался, кусаюче, под куртку, а потом развернулся и пошёл к самолёту, потому что через двадцать минут был очередной вылет, и это было единственное, что имело значение. Лондон, сентябрь 1940 г. Сирена начинает выть ровно в семь вечера. Низкий, ползучий вой, от которого сводит зубы ещё до того, как разум успевает его осознать, заполняет пространство. Небо над Нотхолом, низкое и непроглядно чёрное, дрожит, словно где-то за горизонтом раздувают огромные мехи. Сначала оно кажется тусклым свечением. Свечение растёт, вплетаясь, переплетаясь с нитями темноты оранжевыми бусинами, расползается, словно кислотно- ядовитое пятно. Потом вспыхивают прожекторы. Их лучи вспарывают ночное небо как брюхо огромной рыбы, и десятки белых мечей скрещиваются над городом в поисках серебристых крылатых точек. – 3 6 –

Они двигаются торжественно, и в этом зрелище, видимом с расстояния в сорок миль, было что-то от циркового представления, от дикого языческого праздника огней с бешеными улыбками. После - приходит звук. Глухой гул сотен моторов стелится через поля и перелески, тревожа насекомых в траве. Он ползёт ядовитой коброй, заползает под кожу, оседает в костях и остаётся там занозой. Первые разрывы зениток в небе над Лондоном загораются злыми звёздами один за другим. Небо на мгновение озаряется, когда где-то в стороне доков падает первая бомба. Звук приходит с опозданием, докатившись до лётного поля через долю секунды после вспышки, и где-то в самой глубине самого его существа у Мэттью что-то холодеет, будто тело пугается раньше, чем разум понимает, что произошло. Он стоял на краю лётного поля, засунув руки в карманы лётной куртки, и смотрел как на юго-востоке над Лондоном разгорается зарево. Огонь над доками расцветал как цветы на могилах, поглощая за считанные минуты целые кварталы, охваченные гудящим пламенем, что тянулось вверх, освещая брюха бомбардировщиков. Дым стелился над городом, закрывая те немногие звёзды, и в этом зрелище, Мэттью знал точно, была страшная, кощунственная красота: город, пожирающий себя заживо, как голодное животное, превращался в самое до ужаса завораживающее, что он видел за свою жизнь. Он стоял один посреди пустого поля, и вокруг не было ни единой души. Только он и чёрное, разрезанное и забрызганное вспышками, небо, в котором не оставалось места ничему чистому. Небо, под которым он учился у Франциска названиям звёзд, и под которым впервые увидел её в Вене, казалось чужим, отданным жестокому владельцу, чьё имя боятся произносить, но если и называют, то с трепетом, которого быть не должно. Мэттью простоял так около часа, пока зарево над Лондоном не стало таким ярким, что его отблески начали плясать на – 3 7 –

металлических крыльях самолётов, выстроенных вдоль поля. Тогда он развернулся и пошёл к своему “Харрикейну”. Техник уже прогревал мотор. Мэттью забрался в кабину, натянул шлемофон, почувствовал под пальцами холод кожи сиденья. Он поднялся в воздух в половине одиннадцатого. В те редкие часы тишины, урывками между тревогами, он читал письма от Ханса. Тот писал из Оттавы, где сейчас укрывалась королевская семья. “Канада прекрасна, Мэттью, — писал Ханс ровным почерком, в котором чувствовалась горечь человека, привыкшего к порядку и лишённого его в один момент. — Но каждую ночь я слышу, как скрипят половицы каждого дома в Амстердаме под чужими сапогами. Я смотрю на ваших людей, готовящихся к отправке за океан, и мне стыдно, что я не могу встать в их строй, стыдно настолько, что порой я не могу заснуть”. Мэттью писал ответы, сидя при свете тусклой синей лампы, специально притемнённой по правилам светомаскировки, так что буквы приходилось выводить почти на ощупь. Он рассказывал Хансу о том, как ощущается лондонский туман вперемешку с дымом пожарищ, что стыд может быть разным и не всегда плохим. Они держались за эти письма, как за тонкие спасательные тросы над пропастью абсолютного безумия, обмениваясь ими раз в две-три недели, когда военная почта работала исправно. В Битве за Британию в 1940 году в составе RAF и RCAF сражались свыше 100 канадских пилотов в 47 эскадрильях. Сбито 130 самолётов противника, ещё 30 — предположительно, 70 повреждено. Потери составили 23 пилота. Награждены Крестом «За выдающиеся лётные заслуги» были 12 человек. Эта битва вошла в историю как первое сражение RCAF под собственным флагом. – 3 8 –

Ноябрь, 1940 г. Она появилась на пороге офицерского клуба осенью, когда задувающий с Темзы ветер пробирал до костей. Мэттью сидел в углу с полупустым стаканом виски, бессмысленно глядя на пламя в камине и слушая, как потрескивают сырые поленья. Дверь открылась, впуская клубок морозного воздуха. Он поднял глаза скорее по привычке, чем из интереса, и замер, забыв опустить стакан. Элеонор Фрейзер стряхивала мокрый снег со своей форменной шинели резкими движениями. Под строгим беретом армейской медсестры, сбившемся набок, виднелись всё те же рыжеватые пряди, выбившиеся из тугого пучка и прилипшие ко лбу. Она обвела взглядом прокуренный, гудящий множеством голосов, зал и безошибочно нашла его в полумраке. — Ну и видок у Вас, Уильямс, — сказала она вместо приветствия, присаживаясь напротив без приглашения и стягивая мокрые перчатки покрасневшими от холода пальцами. — Нелл, — Мэттью моргнул, не веря своим глазам. — Что ты… Как ты здесь оказалась? — Перевелась, — она пожала плечами с деланой небрежностью, подзывая официанта коротким взмахом руки. — Армейский госпиталь в Кенте, полевой хирургический. Канадскому корпусу нужны медсёстры, а я, честно говоря, устала слушать по радио сводки и представлять, как вы тут все справляетесь без присмотра. Перчатки свои дурацкие носишь? Дай гляну. Она без спроса протянула руку через стол и по-хозяйски взяла его ладонь в свою, перевернула её и ощупала кожаный шов на костяшках пальцами, привыкшими различать малейшую неровность бинта. Мэттью почувствовал, как от этого простого прикосновения по руке до самого плеча прошла электрическая волна тепла, совершенно не вязавшаяся с холодом её пальцев. Он впервые за несколько месяцев – 3 9 –

слабо улыбнулся, и улыбка далась ему тяжело, будто мышцы лица успели разучиться этому движению. Она не стала задавать вопросов или спрашивать о том, скольких людей он убил. Она просто сидела рядом, заказала им обоим по тарелке скверного рагу из непонятного мяса и рассказывала, посмеиваясь, о том, как старшая сестра в госпитале гоняет молоденьких санитарок и как в первую же ночь дежурства она заснула стоя. В те дни, когда у Мэттью выпадало увольнительное, а Нелл не дежурила у операционного стола, они гуляли по израненному Лондону, прячась от дождя в полуразрушенных пабах, где стойка была подпёрта мешками с песком, и часами сидели в её крошечной съёмной комнате на верхнем этаже, слушая, как капает вода из прохудившейся трубы за стеной. Это казалось Мэттью заживающей раной под тонкой кожей: сначала её рука начала задерживаться на его плече чуть дольше, чем требовалось, когда она поправляла воротник его куртки перед выходом на мороз, потом — взгляды, которые они оба делали вид, что не заметили. Нелл смеялась низким, чуть хриплым от многолетнего дыма смехом, но от него у Мэттью каждый раз что-то сжималось под рёбрами, что он решал считать за симпатию к этой девушке. Нелл не была похожа на то, каким ураганом предстала перед ним Эржебет. В ней не было ни капли той изящности, многовековой истории или горькой гордости, которая делала венгерку столь притягательной и разрушительной одновременно: Нелл была человеком. Она была земной, тёплой, настоящей до кончиков пальцев, пахла йодом и табаком “Плейерс”, который курила по вечерам у приоткрытого окна, выдыхая дым в холодную темному. Она была другой, но не была ею. В один из вечеров, когда после бомбёжки наступила звенящая тишина, Мэттью сидел на краю её узкой кровати, закрыв лицо руками. Он потерял сегодня двух ведомых - мальчишек, один из – 4 0 –

которых был младше его возраста в документах, и оба сгорели у него на глазах слишком быстро, чтоб он успел что-то сделать. Нелл, только что вернувшаяся со смены и всё ещё пахнущая карболкой, молча подошла и опустилась рядом на скрипучие пружины матраса. Она обняла его за плечи, притянув к себе с той уверенной нежностью, с которой обычно баюкают перепуганного ребёнка. Он уткнулся лицом в её шею, вдыхая запах чистого хлопка форменной блузы, и почувствовал, как её пальцы медленно ритмично скользят по его затылку, зарываясь в отросшие волосы. Мэттью не заметил, как её блузка намокла от его слёз, чья причина крылась не в погибших сослуживцах. С той ночи между ними установилось нечто, чему не находилось точного названия ни на английском, ни на французском. Это было что-то среднее, растущее на глазах как трава, что пробивается сквозь трещины в разбомблённом асфальте: удивление тому, что кто-то так легко умеет заставить его смеяться, удовольствие от того, что кто-то ждёт его возвращения с вылета, и, услышав звук мотора в небе, безошибочно узнаёт, его ли это машина, та ничем необъяснимая нежность, с которой она перевязывала ему обожжённую при аварийной посадке кисть, хотя это была не её смена, но она не могла позволить это сделать кому-то ещё. Она знала, что был кто-то ещё, но она не хотела её заменять. Нелл была слишком умна и горда для этого, и каждый раз, когда он в полусне произносил не то имя, она лишь молча притягивала его к себе, не говоря ни слова. Она была его маяком в этой тьме, на свет которого можно было следовать, когда вокруг бушевал шторм. Она заставляла его чувствовать не машиной для убийств, вычёркивающей единицы из уравнения смерти, а человеком, у которого есть право положить голову ей на колени и молчать о своём, пока она перебирает пальцами его волосы, хотя оба понимали, что это не то, где он хотел бы сейчас быть. А он, в свою очередь, давал ей то, в чём она отчаянно нуждалась в этом – 4 1 –

госпитальном конвейере смерти и увечий: чувство, что кому-то, не абстрактному номеру на больничной карточке, а конкретному человеку, нужна именно она. Апрель 1941 г. Альфред приехал в Лондон весной сорок первого года с инспекцией по ленд-лизу. Формально нейтральный, фактически - уже влезший в войну по самые плечи и не особо это скрывающий, Джонс был раздражающе бодр, громогласен и уверен в себе, как человек, ещё не хлебнувшей войны по-настоящему. Он нашёл Мэттью в пабе недалеко от Пикадилли. С ним была Нелл. Альфред бесцеремонно подсел к ним, заказал три пинты, не спрашивая хочет ли кто-нибудь ешё, и весь вечер травил байки о вашингтонских кулуарах, внимательно, исподволь наблюдая за братом поверх своего стакана. Он видел, как Нелл, не прерывая разговора, поправляет воротник куртки Мэттью так, словно делала это ни один раз, видел, как Мэттью почти удивлённо смотрит на неё, словно не привык к такому отношению. Когда Нелл отошла к барной стойке за новой порцией содовой, Альфред подался вперёд, понизив голос: — Она отличная девчонка, Мэтт. — Я знаю, — коротко ответил Мэттью, не глядя на брата. — Нет, я серьёзно. Она реальная, она здесь, с тобой каждую чёртову ночь, и она смотрит на тебя так, словно ты реально что-то значишь, — Альфред покрутил стакан в руках, и его голос на мгновение потерял привычную игривость, обнажив что-то более серьёзное. — Почему ты не можешь просто позволить себе быть счастливым с ней? Мэттью промолчал, глядя на остатки виски в своём стакане. — Прекрати уже таскать за собой этого призрака, — жёстко сказал американец, и в его глазах открыто мелькнуло открытое – 4 2 –

пренебрежение. — Эржебет сделала свой выбор, эта венгерская стерва сейчас поднимает бокалы в Будапеште, пока твои парни горят в самолётах над Ла-Маншем. Артур её терпеть не может, и я впервые с ним согласен! И только ты продолжаешь цепляться за какую-то иллюзию. Забудь её уже, Мэттью. — Не смей говорить о ней в таком тоне, — произнёс Мэттью тихо, но этого хватило, чтоб Альфред невольно отшатнулся, словно получил пощёчину. В этот момент вернулась Нелл, опустившись на стул рядом. Альфред натянул дежурную улыбку, но больше до конца вечера не проронил ни слова о прошлом. Мэттью понимал, что Альфред прав, по крайней мере отчасти. Нелл была здесь, Нелл спасала его каждый вечер находясь рядом и не давая сойти с ума окончательно в погоне за призраком женщины, которую он когда-то любил. Но когда по ночам он лежал рядом с ней, слушая её ровное, спокойное дыхание, его разум предательски улетал туда, где цвела лаванда среди холмов, а зелёные глаза смотрели на него с холодной непреклонностью, которую он до сих пор не научился ненавидеть. Лондон, декабрь 1941 г. Мэттью сидел на подоконнике в комнате Нелл, пока она возилась у маленькой плитки, пытаясь приготовить ужин из скудных пайков, когда радио тихо зашипело, прерывая трансляцию новостей Би-би- си сквозь потрескивание помех. Диктор прервался на середине фразы, его голос, лишённый привычных британских интонаций, зачитал экстренное сообщение с той характерной поспешностью, что сразу выдаёт важность новости. Японская авиация атаковала Тихоокеанский флот США в Пёрл- Харборе. – 4 3 –

Мэттью замер, не донеся до рта кружку с чаем. Кухонный нож в руках Нелл звякнул о столешницу в тишине, наступившей после слов диктора. — Господи… — выдохнула она, оборачиваясь к радиоприёмнику всем телом, вытирая руки о фартук машинальным жестом. — Это значит… — Америка вступает в войну, — глухо произнёс Мэттью, чувствуя, как в груди медленно разрастается ледяная пустота. Мир, и без того расколотый пополам, только что окончательно рухнул в бездну. Мэттью знал, как работает механизм альянсов, знал его до последней шестерёнки, потому как сам являлся его частью. Это было не просто нападением на военно-морскую базу где-то на крают света - это означало падение первой костяшки домино в длинной, тщательно выстроенной цепи, которая погребёт под собой весь земной шар. То, что США объявят войну Японии было ясно как восход солнца. А следом, Германия и Италия, связанные Тройственным пактом, объявят войну США. А Канада, как верный союзник короны и ближайший сосед Штатов, будет обязана ответить симметрично всем сателлитам Оси. Следующий день прошёл как в густом тумане. Мэттью находился в резервном штабе в Лондоне, заполняя рутинные сводки, когда из Оттавы пришла официальная правительственная радиограмма, о которой он узнал только обрывками. Вечером того же дня он услышал это уже по радио, сидя один в опустевшей комнате отдыха. Правительство Канады официально объявило войну Японской империи, а также Румынии, Финляндии и… Венгрии. Он сидел в потёмках, не зажигая свет, хотя рука несколько раз тянулась к выключателю и опускалась обратно. Казалось, кровь в его венах превратилась в жидкий свинец, сковавший мышцы настолько, что даже дыхание давалось с трудом. Радио давно замолкло, выдавая – 4 4 –

лишь белый шум сквозь помехи, но в его ушах продолжали звучать равнодушные слова диктора: “...Состояние войны между Канадой и Венгерским королевством…” - слова, повторяющиеся снова и снова, словно заевшая пластинка. С хлопком входной двери в комнату ворвался влажный лондонский воздух. Нелл вернулась со смены, уставшая и пропахшая хлоркой. Она щёлкнула выключателем, вздрогнув, когда неверный свет выхватил из темноты его силует. — Мэттью? Ты чего сидишь в темноте? — она стянула берет одним движением, подходя ближе к нему. — Эй, что случилось? Отвечай мне. Он медленно моргнул, с явным усилием фокусируясь на её обеспокоенном лице, на её тёплых руках, которые потянулись к его лицу и осторожно, но требовательно обхватили его щёки ладонями, заставляя посмотреть на неё. — Ничего, — его голос прозвучал так, словно принадлежал другому человеку. — Ничего не случилось, Нелл. Всё в порядке. Она не поверила ему ни на секунду — это было видно по тому, как сузились её глаза, — но, как всегда, не стала давить, зная по опыту, что есть вещи, которые он никогда ей не расскажет. Она молча притянула его голову к себе, прижав к своей груди, и он позволил себе на несколько минут просто слушать, как бьётся её сердце, прежде чем она поцеловала его в холодный лоб коротким прикосновением губ и пошла умываться, оставив после себя запах карболки и дождя. Мэттью лёг спать, но сон не шёл, сколько он ни закрывал глаза. Он лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок, рядом ровно дышала Нелл, уснувшая почти сразу от накопившейся за смену усталости. Он думал о том, что теперь между ним и Эржебет не просто расстояние в тысячи миль или давняя обида, идеологическая пропасть, вырытая политиками в кабинетах. – 4 5 –

Теперь между ними был официальный, подписанный и скреплённый печатью приказ стрелять на поражение. – 4 6 –

Глава V Рушатся стены, чтоб поделиться хлебом. Л 12 августа 1942 г. ондон душный, липкий, будто накрытый мокрым одеялом — из тех редких дней, когда даже вечный дым над городом кажется гуще обычного. Мэттью получил увольнение: впервые за долгое время небо над Ла-Маншем останется без него на целые сутки. Он сидел в крошечной комнатке Нелл, пока сама она была на смене в госпитале, и слушал радио, наслаждаясь непривычной и непозволительной в то время роскошью безделья. Сначала сообщения приходили путанные: диктор Би-би-си говорил что-то о “высадке”, о “героическом рейде союзных войск на французское побережье”, говорил отрепетированно-сухим голосом, за которым чувствовалась чересчур бодрая формулировка из министерства информации, но слова были лишь оболочкой того, что было под – 4 8 –

ними, и что обрушилось на Мэттью раньше, чем в эфир проскользнуло хоть слово правды. Он не сразу понимает, что это, но за пять секунд судорога перерастает в агонию, разливающуюся по всему телу разом, будто кто-то поджёг все нервные окончания. Чашка выскальзывает из рук, разлетаясь фарфором с режущим звуком по половицам. Он подаётся вперёд, хватаясь за грудь, будто ему под рёбра загнали раскалённую сталь, давится воздухом, чувствуя на губах вкус солёной воды и песка. Той немногой часть сознания, которая может мыслить в данный момент, он понимает, что это связано с тем, о чём говорит диктор Би-би-си нарочито-спокойным тоном. Каждая пуля, пробивающая форму с серо-синей нашивкой где-то в двухстах милях отсюда, рикошетом била по его собственному телу в чужой лондонской квартире. Он пытается вдохнуть, дышать спокойнее, хоть и понимает, что это надо просто пережить, и его тело не успокоится, пока то, что происходит на французском побережье не закончится, когда дверь открывается. Нелл, что-то говорит о забытой сумке с бинтами, но видит его и замолкает. — Мэттью! — она бросается к нему, наступая подошвой на осколки, расстёгивает воротник его рубашки отработанными до автоматизма движениями, нащупывает пульс на шее. — Боже мой, что с тобой? Лёгкие? Я вызову врача, мы немедленно отправляемся в… Она пытается подняться, но Мэттью вцепляется в её запястье из последних сил, что девушка вскрикивает от неожиданности. — Нет, — хрипит он. — Никаких… врачей. Не смей. — Ты не можешь со мной спорить, у тебя сейчас сердце разорвётся! — Это не моё сердце, — он давится кашлем, прижимая ко рту свободную руку. — Это… Это они. Дьепп. – 4 9 –

Нелл замирает над ним. Она медсестра. Она лучше учебников знает как умирают люди. Она знает предел человеческой выносливости, но то, что происходит с человеком под её руками, нарушает все возможные законы, которым её только учили. Кожа обжигает пальцы, пульс срывается в немыслимый ритм, но он ещё находит в себе силы останавливать её. — Мэттью, — её голос вдруг становится тише. — Кто ты? Он поднимает на неё мокрый, измученный взгляд, и впервые за два года не пытается солгать. — Я — Канада. Не пилот и не гражданин Канады. Я и есть она. Секунду Нелл смотрит на него так, будто он бредит от жара, но потом её взгляд начинает торопливо скользить по нему — по перчаткам на руках, шрамы под которыми, да и на всём его теле, не изменились ни на грамм за то время, что она его знает, по лицу, не постаревшему ни на день с их встречи. Она вспоминает его уверенность во всём, что когда-либо касалось истории, знание географии их страны, словно он был в каждом её уголке, странные обороты речи, что иногда проскальзывали у него в моменты усталости. Всё разом складывается как карточый домик, который она сама, сама того не желая, годами подпирала руками, не давая рассыпаться. Она медленно опускается перед ним, притягивает его голову к себе и начинает гладить по волосам, пока он прижимается к ней, тяжело дыша. — Хорошо, — тихо говорит она. — Хорошо. Я здесь. Сквозь туман дьеппской бойни, он понимает, что благодарен ей, что узнав правду, она не отшатнулась. Но в полубреду, закрывая глаза, он ищет запах лаванды. Он ищет холодный взгляд зелёных глаз. Они враги, но его предательское сердце всё ещё тянется за линию фронта. Быть в этот момент в руках Нелл, впервые в жизни быть узнанным ею полностью, но хотеть быть рядом с другой и понимать, что – 5 0 –

никогда не сможет ответить ей полностью — это, думает он на грани сознания, худшее из его преступлений. 19 августа 1942 года союзники провели первую крупную десантную операцию на континенте. Основу штурмового отряда составили почти 5 000 канадских солдат 2-й пехотной дивизии. Вражеские войска были предупреждены, и высадка с самого начала пошла не по плану. К 10:50 командование отдало приказ об отходе. Из почти 5 000 канадцев более 3 300 были убиты, ранены или взяты в плен; 913 погибли, 1 946 попали в плен. Для Канады 19 августа 1942 года стало самым кровопролитным днём за всю Вторую мировую войну. Альфред врывается в квартиру спустя четыре дня, принося с собой запах сигаретного дыма и такой злости, что кажется, что он явился с поля боя, а не из посольского автомобиля. Он сел на стул рядом с Мэттью. Нелл молча ушла на кухню, плотно прикрыв за собой дверь — она уже поняла, что этот разговор не для неё. — Это была бойня, — наконец говорит Альфред, и в его голове лязгает сталь, которую Мэттью практически никогда не слышал. — Мясная лавка. Твоих парней просто пустили на убой, чтоб прощупать их оборону и отчитаться перед Черчиллем, что что-то делается. Мэттью не отвечает, глядя в стену напротив невидящим взглядом. — Прекрати винить себя, — резко бросает американец, заставляя обратить на себя внимание. — Я знаю этот взгляд у тебя! Ты думаешь, что если бы в этот день был на службе, то прикрыл бы их с воздуха, я знаю тебя как облупленного, Мэтт. Чушь собачья. Ты не можешь спасти всех. Мы не боги, чтоб закрыть собой каждого солдата. Он молчит. Истина Альфреда прагматична, по-американски прямолинейна и, наверное, в какой-то степени правильна, но он не чувствует, как галька Дьеппа пропитывается кровью, и потому Мэттью не может это понять. Пока для Альфреда это цифры в сводке, для Мэттью это открытая рана. – 5 1 –

Январь 1943 г. Зима в Лондоне стояла гнилая — сырая, промозглая, пробирающая до костей даже сквозь шинель. Туман висел над улицами неделями, смешиваясь с дымом от сожжённых домов, и от этого воздуха першило в горле. Они сидели в маленьком кафе на окраине Вест-Энда, продуваемом всеми ветрами. На столе остывала мутная коричневая жидкость, называемая эрзац-кофе, от которой было больше пользы в том, чтоб греть об неё руки, нежели во вкусе. Мэттью смотрел в окно на обрушенные фасады по ту сторону улицы, и думал о том, что Лондон стал похож на старика, которого избили до полусмерти, но который всё ещё стоит из чистого упрямства. Нелл сидела напротив, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела на него не отводя глаз. Она делала так уже несколько недель со времён Дьеппа. Мэттью замечал этого, но молчал. Он знал, что избежать этого разговора нельзя, как и избежать зимы. — Я так больше не могу, Мэтт, — устало сказала она. Мэттью перевёл на неё взгляд. За эти месяцы она постарела: морщинки у глаз стали глубже, рыжеватые волосы потускнели от лондонской воды, она была всё ещё той Нелл, но что-то в ней надломилось. — Я знаю, — ответил он. — Ты не споришь, — она грустно усмехнулась, опустив взгляд на свои руки. — Ты неплохой человек, Мэтт. Но я… Наверное, я не могу так. Я знаю, кто ты, знаю, что ты переживёшь нас всех, переживёшь меня, это кафе, этот город, но я боюсь. И я вижу, что ты не любишь меня. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Мэттью не перебивал. Он просто сидел и слушал, потому что это было меньшее, что он мог для неё сделать. – 5 2 –

— Это не упрёк, не подумай. Ты любишь идею меня, что я здесь, что я не даю тебе окончально сойти с ума. Я твой пластырь, Мэттью. Но ты не любишь меня так, как любят женщину, а не тыл. Ты даже не инициировал поцелуи сам, — она выдохнула, будто выпуская что-то из лёгких, что держала там слишком долго. — Ты любишь другую. Ту, с которой сейчас воюешь по приказу и которую не сможешь забыть, сколько бы раз не обещал себе это. Мэттью почувствовал, как ком подступает к горлу. Он мог бы солгать, у него было два года практики в удобной, спасительной лжи — он лгал Артуру, что всё в порядке, лгал Хансу, что держится, лгал самому себе, что не думает о ней, но солгать Нелл после той ночи в августе, после сотни вечеров, когда она молчала, он не мог. Она заслуживала абсолютной честности, пусть эта честность и была жестокой. — Прости меня, — прошептал он, и это было самое искреннее, что он произносил за последние годы. Нелл кивнула. Она поднялась из-за стола, накинула форменное пальто на плечи, поправила берет перед маленьким зеркалом, висящим у входа, а после вернулась к нему, наклонилась и поцеловала в холодную щёку. — Надеюсь, что когда война закончится, ты найдёшь её, — сказала она, печально улыбаясь. — И надеюсь, что она того стоит, Мэттью. Он поднял на неё глаза. В горле стоял ком, и голос, когда он заговорил, был хриплым. — Надеюсь, ты найдёшь того, кто будет тебя достоин. Она потрепала его по волосам, а после развернулась и вышла в лондонский туман. Дверь звякнула колокольчиком, впустив на секунду холодный ветер, и закрылась. Мэттью остался сидеть за столом, глядя, как её силуэт тает в серой мороси за окном. Одиночество вернулось к нему, как возвращается старый знакомый, которого ты не ждал, но который всегда знает, где тебя найти. Но теперь оно было честным, и в этой – 5 3 –

честности была своя горькая милость. Ложь, какая бы она спасительная не была, рано или поздно заканчивается, а правда, даже самая тяжёлая, остаётся с тобой навсегда. Оттава, 19 января 1943 г. Снег валил на Парламентский холм крупными хлопьями, заглушая звук шагов и превращая гранитные шпили в размытые серые силуэты. Столица Канады тонула в сугробах, но у подножия Бошни Мира, несмотря на мороз, собиралась толпа: чиновники в тёмных пальто, репортёры с громоздкими фотоаппаратами, обычные горожане, прослышавшие о необычном событии. Мэттью, отозванный на несколько недель за океан для консультаций при штабе, стоял в первом ряду, кутаясь в шинель и притоптывая, чтобы согреть ноги. Рядом стоял Ханс ван дер Берг, всегда застёгнутый на все пуговицы и привычно сдержанный, но сегодня он дрожал и явно не от мороза. Мэттью видел это по тому, как тот сжимал и разжимал пальцы, как подрагивала его челюсть, и как он смотрел на здание больницы, будто боялся. — Ты в порядке? — тихо спросил Мэттью, наклоняясь к нему. — Нет, — не отрывая взгляда, ответил Ханс. — Впервые за три года я не в порядке в хорошем смысле. Мэттью не переспросил. Он смотрел вместе с ним, как над Городской больницей Оттавы медленно, рывками спускается канадский флаг. Правительство совершило почти дипломатически абсурдный жест: родильная палата больницы на один день была объявлена экстерриториальной зоной на которую Канада не притендентовала, чтобы новорождённая принцесса Маргрит появилась на свет вне границ чужого государства, сохранив право на престолонаследие. В этом жесте было что-то отчаянное — попытка удержать островок порядка в мире, который сошёл с ума, — и – 5 4 –

одновременно что-то глубоко человеческое, что заставило Мэттью на секунду забыть о холоде. Толпа ахнула будто по команде, когда флаг окончательно достиг низа. Кто-то рядом с Мэттью начал хлопать в толстых перчатках, будто подушками. Ханс не аплодировал. Он стоял неподвижно, и по его щеке медленно ползла одна-единственная слезинка, тут же застывающая на морозе крошечной льдинкой. — Она родилась, — еле слышно, будто проверяя слова на прочность, произнёс он. — Юлиана родила дочь. Пусть родина растоптана, пусть города горят, но я не умер, Мэттью. Понимаешь? Пока рождаются дети — я не умираю. Мэттью положил руку ему на плечо, чувствуя, как сквозь два слоя шерсти подрагивают мышцы. Он смотрел на флаг, потом снова на Ханса, и что-то внутри него вдруг слегка оттаяло, как оттаивает земля под первым весенним солнцем. — Пойдём, — сказал он. — Здесь холодно стоять. Отпразднуем как положено. Они брели через заснеженный город, мимо катка на канале Ридо, где вопреки войне катались дети в вязаных шапках, мимо витрин, украшенных куцыми флажками, мимо очередей за хлебом и углём, и Ханс говорил, говорил, говорил, говорил без умолку, взахлёб: о том, как назовут девочку, о принцессе Юлиане, о том, как однажды, обязательно! они вернутся в Амстердам, и он снова будет слышать не чужие сапоги, а собственные. Ханс сегодня был счастлив — впервые за три года — и Мэттью слушал его, кивал, покупал им обоим горячий шоколад из уличной тележки, что обжигал пальцы через картонный стаканчик. Он не думал об Эржебет весь этот час. И когда вечером, уже один, в гостиничном номере, он вдруг заметил, что целый час прошёл без единой мысли о ней, то не знал, чувствовать ему облегчение или новый, незнакомый укол вины. Он сидел на краю кровати, глядя на телефонный аппарат, и думал о том, что где-то там, в Будапеште, она, – 5 5 –

может быть, тоже сегодня смотрела на небо. Может быть, она тоже думала о нём. Или не думала. Он не знал. Март 1944 года. Лондон Снег давно растаял, уступив место промозглой, вязкой распутице, в которой тонули сапоги штабных курьеров. Вместе с весной пришли слухи — сначала шёпотом, потом всё громче. Штабные офицеры перешёптывались в коридорах, разведка перехватывала радиограммы одну за другой. Мэттью узнавал это крупицами: обрывок донесения на столе у дежурного офицера, хмурые разговоры Артура над картами, брошенное вскользь имя. Германия готовила что-то на Востоке — а заодно и здесь, ближе, у самого сердца Европы. Гитлер больше не доверял адмиралу Хорти. Венгрия, до сих пор сохранявшая относительную самостоятельность внутри Оси, искала пути к сепаратному миру с союзниками через посредников в Стамбуле. Рейх не мог этого позволить. Мэттью знал, что это значит, ещё до того, как ему сказали прямо. Он часами простаивал над картами Европы, водя пальцем вдоль тонкой линии границ Венгерского королевства, будто мог стереть её усилием воли. Для Черчилля, для Сталина, для Альфреда Венгрия была просто вражеской территорией, куском пирога, который рано или поздно придётся отрезать в чью-то пользу. Но для него это была она. Её страна была обречена. Вермахт готовился проглотить строптивую союзницу одним броском. И Мэттью понимал с ледяной, парализующей ясностью: как только сапоги СС ступят на брусчатку Будапешта, Эржебет Хедервари окажется в смертельной опасности. Она слишком горда, слишком венгерка, чтобы склонить голову перед немецкими надзирателями, — а гордость в такие времена стоит жизни. – 5 6 –

Он не спал в те ночи. Лежал на узкой кровати в пустой комнате, глядя в потолок, и слушал, как за окном завывает ветер. Лондон больше не горел — Блиц закончился, — но тишина была хуже огня. В тишине он слышал собственные мысли, и эти мысли были невыносимы. 19 марта 1944 года Снег давно растаял, уступив место промозглой, вязкой распутице, в которой тонули сапоги штабных курьеров. Вместе с весной пришли слухи — сначала шёпотом, потом всё громче. Штабные офицеры перешёптывались в коридорах, разведка перехватывала радиограммы одну за другой. Мэттью узнавал это крупицами: обрывок донесения на столе у дежурного офицера, хмурые разговоры Артура над картами, брошенное вскользь имя. Что-то на Востоке, а заодно и здесь, у самого сердца Европы, назревало. Гитлер больше не доверял адмиралу Хорти. Венгрия, что до сих пор сохраняла относительную самостоятельность внутри Оси, искала пути к сепаратному миру с союзниками через посредников в Стамбуле. Рейх не мог этого позволить. Мэттью знал, что это значит, ещё до того, как ему сказали прямо. Он часами простаивал над картами Европы, водя пальцем вдоль тонкой линии границ Венгерского королевства. Для Черчилля, для Сталина, для Рузвельта Венгрия была просто вражеской территорией, куском пирога, который рано или поздно придётся отрезать в чью-то пользу. Но для него это была она. Её страна была обречена, и все это понимали. Вермахт готовился проглотить строптивую союзницу одним броском. И Мэттью понимал с парализующей ясностью: как только сапоги СС ступят на брусчатку Будапешта, Эржебет Хедервари окажется в смертельной опасности. Она была слишком горда, чтобы склонить голову перед надзирателями, — а гордость в такие времена стоит жизни. Он не спал в те ночи: лежал на узкой кровати в пустой комнате, глядя в потолок, и слушал, как за окном завывает ветер. Лондон – 5 7 –

больше не горел — но тишина была хуже огня. В тишине он слышал собственные мысли, и мысли эти были невыносимы. Мэттью сидел у приёмника в пустой лондонской комнате, в которой больше не было спасительного тепла чужого плеча под рукой. Диктор Би-би-си зачитывал утреннюю сводку отработанным до бесстрастности голосом. «Сегодня ночью в рамках операции "Маргарете" были пересечены границы Венгрии. Страна полностью оккупирована силами Вермахта. Правительство в Будапеште взято под контроль...» Мэттью будто окатило ледяной водой. Он не слышал гула лондонских улиц за окном, не чувствовал холода в нетопленой комнате, в голове лишь ворохом вились мысли: где она сейчас? что с ней? она в безопасности? Он не мог дотянуться до неё ни рукой, ни мыслью, только этой беспомощной тревогой, разъедающей грудь изнутри. Он сидел, сжимая кружку с остывшим чаем, и чувствовал, как время растягивается, как резина. Тишина радиоэфира между сводками показалась ему оглушительной сродни взрыву. И в эту тишину, разрезая её пополам, вгрызся резкий звонок телефона в коридоре. Мэттью вздрогнул. Он посмотрел на часы на стене: без четверти шесть утра. В такое время не звонят по пустякам или явно звонят с недобрыми вестями. Он поднялся, чувствуя, как одеревенели за ночь колени, и пошёл в коридор, где на маленьком столике надрывался чёрный бакелитовый аппарат. — Уильямс, — коротко сказал он в трубку. На линии сначала был только треск и далёкое, приглушённое эхо. Потом — мужской голос, говорящий по-английски с тягучим акцентом, почти по слогам выговаривающий каждое слово. — Мистер Уильямс, прошу прощения за столь ранний час. Говорит атташе советского посольства. Мне поручено передать вам сообщение чрезвычайной важности, адресованное лично Вам и вашему правительству. – 5 8 –

Мэттью машинально выпрямился, как от толчка электрического тока, хотя минуту назад стоял сгорбленный и полусонный. — Слушаю, — сказал он, и голос его прозвучал ровнее, чем он себя чувствовал. — Нашей стороне стало известно о судьбе одного лица, имеющего значение для будущего устройства Восточной Европы, — голос на линии понизился. — Это лицо в настоящий момент находится под защитой советских войск и представляет ценность, которую наше руководство не готово потерять. Его состояние... не позволяет ему оставаться здесь дольше, чем необходимо, мистер Уильямс. Наше руководство приняло решение передать этого человека Вам. Максимально конфиденциально, минуя официальные каналы, с конечным пунктом назначения — Канада. Вдали от глаз вражеской разведки. И вдали от глаз кого бы то ни было ещё. Вы понимаете, почему я звоню именно Вам, а не в министерство иностранных дел. Мэттью стоял, крепко сжимая трубку побелевшими пальцами. Он не ответил сразу. За окном коридора светало — блёклый рассвет заходился над разрушенным городом, — а трубка в его руке продолжала потрескивать, ожидая ответа. — Кто это лицо? — спросил он наконец, хотя каждой клеточкой уже понимал: ответа на этот вопрос не будет. Голос на линии медлил и это молчание само по себе стало ответом. — Об этом, — сказал он тихо, — я предпочёл бы сказать вам не по телефону. – 5 9 –