View Каталог Станислав Никиреев (small) flipbook.
1 Станислав Никиреев Stanislav Nikireyev Москва 2014 ОФОРТЫ ETCHINGS EAUX-FORTES
2 Все права сохраняются. © C. Никиреев. Офорты, текст. 2014 © О. Никиреев. Составление. Дизайн. Компьютерная вёрстка. 2014 © В. Зайцев. Художественная и литературная редакция. Перевод на английский и французский. 2014 © О. Никиреев, М. Вылегжанин. Фотосъёмка графических оригиналов. 2014
3 фото: Ю. Луньков
5 Появился я на свет в скромном бревенчатом доме осенью 1932 года. Первое, что хорошо пом- ню,– весенние цветущие сады нашего рабочего по- сёлка в тихом городе Мичуринске на Тамбовщине и сплошь на всю улицу – трава-мурава. Сады мичуринских пород входили в моду и росли всюду. Улица с муравой тогда ещё не знала автомобильных шин и была чиста и бархатиста, как большой ковёр, по краю котороготянулись домики, построенные самими жителями. Они были разны- ми, как и их владельцы. Роскошных домов не было. Но непременные резные наличники и карнизы при- давали им нарядность и уют. Тогда я ещё не знал, почему моя улица Рыкова стала называться улицей Кирова. Для чего доламы- вали церковь около рынка и за что пострадали дру- гие церкви. О репрессиях говорили шёпотом, и мне запомнилось непонятное слово “ежовщина”. Все эти вихри трагедий меня не касались. Я весь принадле- жал тишине и покою родительского дома. Но пре- бывание в безмятежном мире детства оказалось не- долгим. В семь лет я узнал, что я бедный. Это произошло под Новый год. Родители по- ставили дома ёлку. Игрушек на ней не было. Висели только несколько приготовленных мамой печений и крендельков. У соседей, живших посытнее нас, ёлка была вся в игрушках. То были слоники, рыбки, зайчики, грибы, белки, сделанные из картона и ярко выкрашенные в серебро и золото. Мне сильно захо- телось, чтобы на нашей ёлке были такие же красивые игрушки. Я выпросил у соседей на время несколько игрушек с их ёлки. Вскоре некоторые из моих книг лишились своих обложек: их картон пошёл в дело. Я клал на него рыбку или слоника, обводил по краю карандашом и вырезал. Блестящих красок у меня не было, а была акварель на картонке в виде палитры с изображением трёх поросят. Самодельные игруш- ки мои оказались малозаметными, так как окрашены были в тусклые коричневые, охристые и синеватые цвета, зато они были мои собственные. Немного по- годя попробовал той же акварелью срисовать “Гра- чей” Саврасова. В дело пошли чёрная, охра и крас- ная. К моему удивлению, этот клочок бумаги до сих пор уцелел. Кажется, отец подсказал мне, что можно одолеть некоторые трудности в рисовании, исполь- зуя оконное стекло и сетку из клеток. Позднее, с по- мощью этих приёмов, я нарисовал портрет Сталина, который нравился всем, кто у нас бывал, а мне каза- лось, что я уже художник. Однажды с этим портретом в руках я, ободрён- ТАМБОВСКИЙ Я ный одним своим приятелем, переступил порог только что открывшейся художественной студии. Там я узнал, что нужно рисовать с натуры и как это делать. Два года студийной учёбы сменились учёбой в знаменитом Пензенском художественном учили- ще. Чуткие, благожелательные преподаватели стро- или свою систему обучения на великолепных тради- циях русского реализма, образцами которого можно было любоваться прямо около учебных классов в прекрасной картинной галерее. Мне довелось ви- деть и слышать живого, величаво-торжественного, непреступно гордого и талантливейшего, любимого ученика Репина – Ивана Силыча Горюшкина-Соро- копудова. Пожилой мастер из-за болезни в учили- ще появлялся редко. Но его замечательные картины и превосходные рисунки углём были постоянно у меня перед глазами. Это были не просто мастерски исполненные вещи. В них проявились многие важ- ные черты нашей жизни и культуры. Учился я старательно, чтобы получить повы- шенную стипендию, которая была мне просто не- обходима, потому что у мамы не было возможности помогать мне. Страшный голод 1949 года, терзав- ший меня весь первый курс, наконец отступил. Но вскоре пришло новое испытание – служба в армии. И лишь в 1957 году, окончив училище с отличием, я поехал в Москву, чтобы попробовать поступить в художественный институт имени В. Сурикова. К тому времени я уже мог сам судить о досто- инствах моего дарования, лучшие которого про- явились в рисунке. Отказавшись от чести стать живописцем, я подал заявление для сдачи экзаме- нов на графический факультет. И был зачислен студентом в мастерскую станковой графики, ко- торой руководил выдающийся мастер Е.А.Кибрик. Его обаяние, мастерство педагога, смелость, особенно в работе, повлияли на меня с такой силой, что, казалось, настоящая художественная учёба только началась. А обучал он трудному роду искусства - реа- листическому. Ему хотелось, чтобы все его ученики стали мастерами, которые будут тяготеть к большой и сложной, предельно сжатой композиции с ярким образом. Даже получая за свои учебные работы в цвете хорошие и отличные оценки, я к концу учёбы понял, что моё дело иное - пейзаж. Институт я окончил не столь блестяще, как на это надеялся главный мой учитель. С невесёлыми
6 мыслями начинал я новую жизнь, где нужно было выстоять, укрепиться и найти свою дорогу. Краски были оставлены. Сильное увлечение живописным рисунком цветными карандашами с разухабистым штрихом и нарочитой яркостью ус- ловного цвета какое-то время ободряло, и казалось мне, что я оригинален и другого такого больше нет. За несколько лет я исполнил ряд автолитографий и офортов в технике “сухая игла”, которые экспониро- вались на многих выставках и доставляли мне не- обходимые материальные средства. Думал, что это будет надолго, если не навсегда. Законы искусства не изложить на бумаге. Не предугадать теоритически дальнейшее развитие творчества, ибо в нём отражается мир жизни ху- дожника, осознанный им самим. Чем пытливее ма- стер, чем ближе к жизни, к природе, чем глубже его любовь к соотечественникам, их культуре, традици- ям, тем менее предсказуемы результаты его творче- ства, тем наверняка это будет яркое художество. Какие-то неведомые побуждения заставили меня вновь обратиться к офорту, к офорту класси- ческому, самому трудному - к травлёному штриху. На сей раз это был маленький пейзаж “Серебри- стый иней”. Чуть позже этот сюжет был перерабо- тан в больший по размеру “Зимний пейзаж”. Сейчас я смотрю на них спокойно и не понимаю, отчего их появление вызвало когда-то столько шума. Одно надо признать: это было начало большой и трудной, утомительной для зрения и для всего тела работы, в результате которой появилось несколько вещей, со- ставивших целую серию офортов. Открылось новое поле деятельности, где все мои силы отданы одной манере эстампа - штриховому офорту. Эта работа длится уже более трёх десятков лет, и конца ей я не вижу. Моё творческое развитие, в ходе которого я использовал многочисленные при- ёмы и средства, привело меня ктому стилю выраже- ния, в котором при внешней простоте скрыты мно- гие премудрости и ухищрения. Я не придумал какого-либо небывалого метода работы, и тот, которому я следую, называется, как и прежде, реализмом. Внешние мои графические при- ёмы также традиционны, особенно в композиции сюжета. Но в разработке поверхности изображаемых предметов, среды, деталей я постепенно пришёл к тому, что теперь вправе считать это своим соб- ственным. Способность к открытиям - одно из непремен- ных свойств настоящего художника. Но открытие только тогда имеет художественную ценность, когда оно возникает из миропонимания творца, а не по прихоти моды. Достигнуть этого необычайно трудно. На каж- дом шагу художника соблазняют громкие имена мастеров прошлого и настоящего, произведения которых кажутся ему подходящими образцами для подражания и стилизаций; огромные деньги, обращающиеся на художественном рынке; броская, призывная реклама; успехи собратьев. Многие, по какому-то недоразумению, полага- ют, что реализм - дело простое. Но настоящим реалистическим произведением может считаться лишь то, которое впитало дух времени, страдания и радость жизни. Язык его пластики, не отрываясь от корней традиции, звучит новыми интонациями, понятными и слышимыми не только специалиста- ми, но и широкой публикой. Гравёрная игла может стать инструментом яс- ного и возвышенного художественного языка,тако- го, который знали на Руси прежде и которого тре- бует время нынешнее. Именно так мне хотелось бы поделиться с современниками своим восприятием увиденного и понятого - а в чём-то и не понятого - мира. Хотелось бы внушить им побольше сочув- ствия к страданиям природы от вандализма и не- обузданного хищничества, присущих современной цивилизации. Процарапывая офортной иглой тонкий слой лака на медной пластине, я могу изобразить мель- чайшие детали видимого мира природы. Только равнодушному взгляду он представляется простым и плоским. И не от такого ли равнодушия - зловонные свалки в берёзовых рощах и чёрные кострища с битым стекломпосреди бархатистых лесных лужа- ек? Невдомёк тем, кто творит подобные мерзости, что всё это загублено и отнято у живых трав и цветов, у бабочек и жуков, муравьёв и стрекоз. Не от такого ли упрощённого мировосприятия начинается и мутный поток модернизма? Нередко беглого, поверхностного взгляда быва- ет художнику достаточно, чтобы удовлетворить его запросы. Среди современных молодых мастеров принято считать, что коль скоро впечатление обозначено и угадывается, то цель уже достигнута, а на всё прочее не стоит и время тратить. Знаменитый “Чёрный квадрат” К.Малевича - это ведь тоже ре- зультат каких-то впечатлений и размышлений. Дорожные знаки, помещённые в роскошные рамы, тоже производят впечатление. Но зачем выдавать всё это за произведения искусства, так злоупотребляя этим почтенным словом? Я всегда смотрю на мир широко открытыми глазами, чтобы ухватить целое. Но часто я оста- навливаюсь и прищуриваюсь, чтобы рассмотреть жизнь природы в её деталях, в мелких предметах и существах. На мой взгляд, они - главные действу-
7 ющие лица величественной драмы жизни. Они создают мир, полный покоя, тишины и света, который напоминает мне моё благословенное детство. Они побуждают меня ещё преданнее любить нашу природу, спешить к рабочему столу, где меня ждут офортная доска и игла и делать то, к чему влечёт меня моё призвание. Малый размер пластин, над которыми я рабо- таю, создают мне значительные трудности, поско- льку хочется вместить в изображение множество полюбившихся мне предметов и деталей. В послед- нее время я делаю офорты большого формата, и потому времени для их исполнения требуется всё больше. Так, два офорта, “Фросин двор” и “Последние заморозки”, стоили мне трёх лет рабо- ты. Вспоминаю студенческие годы, когда я мог исполнить офорт за два-три дня, а точнее - вечера. Что же происходит? Может быть, у меня слабеют силы и зрение? Вероятно, да, но главное - в другом: уменьшается моя терпимость к чересчур быстро скроенной и абы как сшитой продукции. Впрочем, избавление от неуместной грубости в штрихах и тональной путаницы оказалось для меня делом долгим и трудным. Хочется сказать несколько слов об офорте “По- следние заморозки”, который я считаю одной из своих удач. В названиях моих вещей часто встречается это печальное прилагательное “последний”. Дело в том, что я всегда любил воспроизводить промежуточ- ные, переходные явления, в которых одно состояние постепенно угасает, сходит на нет, уступая место нарождающемуся новому. Иногда положение меняется так быстро, что художнику приходится и напряжённо вглядываться, и быстро работать. Именно в таких условиях два долгих утра я делал карандашные наброски с одного небольшого болот- ца вблизи моего дома в Подольске. Фотоаппарат в моём деле не помощник. Дивная, уходящая красота открылась там передо мной. Тонкий лёд местами протаял под ве- сенним солнцем, и возникли причудливые узоры из сочетания тёмных пятен талой воды и сверкающих кристаллов льда. В более широких проталинах отра- жались ветви ивняка. Самым завораживающим было зрелище прошлогодних сухих листьев, пере- зимовавших во льду. Некоторые из них красова- лись, тихо плавая по поверхности воды, но другие, всё ещё вмёрзшие в лёд и едва различимые, удивля- ли своим волшебным изяществом. Угасающая на глазах красота последних остатков снега дополняла эту незабываемую картину. Через один, два дня это болотце должно было превратиться в ровную поверхность мутной талой воды. С невероятной усидчивостью старался я пере-нести потом на медную пластину эту серебряную симфонию льда, воды, снега, мёртвых листьев и трав. Работы до поздней ночи мне хватало лишь на то, чтобы управиться с какими-нибудь несколькими квадратными сантиметрами поверхности изобра-жения. Этот офорт был закончен в 1990 году, но до сих пор я считаю его одной из моих лучших вещей. На первый взгляд он может показаться вяловатым с его сдержанной игрой чёрного, серого и белого. Но на-до почувствовать обаяние этой серебристой гаммы тонов, испытать щемящую тоску по ушедшей жизни минувшего лета, осени и зимы и предчувтвие близ- кого пробуждения родной земли. Станислав Никиреев Весна 2007 На всём, чем мы любуемся в офортах Станислава Никиреева, - будь то малая былинка или уходящее за горизонт поле, деревянные домики или монументальные сооружения, будь то жук, бабочка, птица или горная гряда, - на всём виден отсвет неизречённой и бесконечной гармонии мироздания. Какое редкое утешение в нашей далеко не гармонич-ной жизни людей! Владислав Зайцев
8 I AM FROM TAMBOV COUNTRY which was praised by all of our guests, so that I fancied I was an artist. With that drawing in my hands and encouraged by a friend I once timidly stepped on the threshold of a recently opened art studio. And I learned there that one ought to sketch from life and how to do it. Two years of studio studies were followed by learn- ing in the well-known Penza art school. Benevolent and sensitive tutors founded their instruction methods on the powerful tradition of Russian realism, models of which could be examined right near the training classes in an excellent picture gallery. I have the luck to see, to hear the vivid, stately-solemn, unapproachably proud and most talented Ivan Silych Goryushkin-Sorokopu- dov, a dear disciple of the great Ilya Repin. The elderly artist appeared rarely in the school because of a disease. But his remarkable paintings and charcoal drawings were constantly before my eyes and fed my sight. They were not only works of a master. They expressed essen- tial features of our life and culture. I studied diligently in order to obtain an increased grant, which was vital for me, since my mother could not provide me with any allowance. The terrible star- vation of 1949 that tormented me during my first year of studies ended at last. But then I had to suffer a new trial, that of the military service. It was only in 1957, after graduating from school with a distinction that I left for Moscow in order to try to enter the Surikov Art Institute. By that time I could judge the best qualities of my art which were manifested in drawing. I did re- ject the honour of being a painter and put in an ap- plication to take examinations for entering the graphics department. And I was enrolled as a student into the workshop of graphics led by Professor Y.A. Kibrik, a prominent master of book graphics. His personal charm and professional skill in teach- ing, his inimitable honesty and daring, in work especial- ly, influenced me so much that I thought my art studies had just began. He taught the most difficult kind of graphic art, the realism. He tutored rigorously and nicely, fervently and tolerantly. He expected all of his pupils to create large, complex compositions, as condensed as possible and with bright images. Though receiving good comments about my school color compositions, I did realize by the end of the stud- ies that my choice was landscape graphics. I did not come up to my master’s expectations and graduated not at all that well from the Institute. So, in I came into the world in a modest timbered house in the fall of 1932. The first things I remember were blos- soming orchards in our settlement of the quiet town of Michurinsk, Tambov Region, and a thick grass all over the street. Orchards of the Michurin’s species were becom- ing fashionable and they grew everywhere. The grassy street then did not know the tires of motor-cars, and it was clean and velvety like a large carpet bordered with small houses, mostly built by their inhabitants. The houses were as different as their different owners. There were no luxury ones, but the fretted wooden ledges of their window-frames and cornices made them look at- tractive and cozy. I did not know why my Rykov Street once was re- named Kirov. Or why the church by the market was nearly demolished and why a number of other churches were badly damaged. They would speak in a whisper about repressions, and I only remembered an inscru- table word: yezhovshchina. All these vortices of trage- dies did not concern me. My whole infant existence be- longed solely to the stillness and neatness of my native home. But that blissful childhood in a clean and bright world did not last long. When I was seven I found out that I was poor. This occurred on the eve of the New Year’s Day. We put up a Christmas tree in our home. It was not deco- rated with colored lights and ornaments but merely with some pastries and small pretzels baked by my mother. Our neighbors, who were somewhat better-off, covered their Christmas tree all round with ornaments. There were small toy elephants, fishes, rabbits, mushrooms and squirrels made from cardboard and vividly colored in silver and gold. I wished our fir tree was as smart as that. So I borrowed some toys from the same neighbors, then I deprived a few of my books of their hard covers in order to get some cardboard. I placed to it a toy fish or elephant, traced them and cut them out. I did not have bright paints. Still, I had a set of dry watercolors affixed on a mock cardboard palette with the image of three sucking-pigs. My homemade toys proved not very attractive, since colored in rather tame brown, yellowish and bluish tints, but they were of my own. Soon after I tried to copy with the same watercol- ors the famous Rooks picture by A. Savrassov. There I used the black, the red and ochre paints. Surprisingly, this scrap of paper lasted until now. I think it was my father who suggested that I use window glass and
9 a mood of anxiety, I started a new life where I had to stand my ground, to gain a firm hold and to find my own way in my artistic career. Oil colors were given up. Keenness on picturesque drawing in a free-and-easy and excessively bright color- ful manner cheered me up for a while. I even found my- self rather original and having no equal in that process. I made a number of lithographs and dry-point prints as well. They were exhibited in various art shows and pro- vided me with means of subsistence. I thought it would be so for a long time, if not forever. The laws of art are not committed to paper. It is not possible to foresee theoretically the eventual devel- opment of a creative personality, for this process gives expression to the world of the artist’s life as perceived by himself. The more observant he is, the closer to life and nature, the deeper his affection for his fellow country- men and their culture and customs - the less predictable his work. Yet, it must be an impressive phenomenon of art. Some indefinable impulses made me return to the plate art, exactly to its classical and most difficult tech- nique, that of the etching. This time it was a small size view made from life and named Silvery Hoarfrost. The subject was later re-done as a larger Wintry View. To- day neither of them excites me much, and I hardly see, why their appearance once caused such a fuss. Howev- er, I must say that both prints marked a start of a hard and tiresome work, wearing out the eyes and the whole body. But it did produce a number of pieces that lately made up a series of etchings. So, a new sphere of action opened before me, where I devoted myself to one man- ner of print - etching. This work goes on during more than three decades, and its end is not in sight. Why? The course of my pro- fessional evolution where I made trial of various graphic means brought me to assume this particular style of ex- pression which may look not much spectacular at first sight, though it requires the use of all kinds of subtleties and refined decorative devices. I did not invent any unprecedented way of work. What I do is called realism, right as before. Outward features of my works, particularly in arrangement of the picture, are also rather traditional. As to the rendering of the objects’ surface, milieu, details, there I have now a right to regard it as strictly my own. The ability to explore is undoubtedly one of the es- sential attributes of a genuine artist. However any dis- covery is really valuable as a phenomenon of art only when it springs from the creator’s outlook, not from whims of fashion. It is very difficult to achieve this kind of success. Artists are pretty often seduced by great names of mo- dern and old masters whose works seem to be easy of imitation; by big money circulating in the art market; by tempting commercials, and by successes of fellow- artists. Some people wrongly take realistic art for a simple matter. Yet, a creative work should be regarded as re- alistic one if only it absorbs the spirit and the joie de vivre and pains of time. Its aesthetics, while rooted in a tradition, is impregnated with up-to-date trends and open not only for art experts and connoisseurs, but for the general public as well. The etching needle could serve as means of a can- did and sublime artistic expression, such as it used to be in the Russian art and as our time expects it to be. In this way I would like to share my perception of the world I have seen and understood – or sometimes did not understand – with my contemporaries. I want them to feel nature suffering from vandalism and unbridled rapacity inherent in modern civilization. When scratching with the point of a needle a thin layer of dark varnish upon a copper plate, I could repre- sent most minute features of the visible world of nature. The structure of our habitat may appear plain and flat but to an indifferent eye. That is probably where dirty dumps in birch groves and camp fire spots covered with broken glass in the middle of velvety glades are from. It never occurs to perpetrators of such outrages that they ruin those plots, take them away from the living grass and flowers, from butterflies and beetles, and ants and dragonflies. Such attitude towards nature must be one of the sources of the modernistic art’s turbid stream. A lot of young masters of our generation believe that as soon as an impression is perceptible, they achieved the aim and there is no need of wasting time to elaborate the rest. The famous Black Square of K. Malevich is also an outcome of impressions and medi- tations. Road signs put into sumptuous frames make as well some impression. Yet, why should they give all that to be works of art, abusing this noble word? I always looked at the world with wide open eyes in order to catch the whole. But very often I stop and screw my eyes to make out most minute beings and ob- jects. They are, to my mind, protagonists in the majestic drama of nature’s lif
10 three years of work. I remember the times of my Insti- tute studies when I would make an etching in the space of two or three days, or rather, evenings. Then what hap- pened? Do my forces and my sight weaken? Yes, prob- ably, but the thing is that I grow less tolerant of clumsy works. But to get rid of an inappropriate untidiness of strokes and any confusion in the chiaroscuro proved a long and intensive process. I should say some words about Last Frost etching, probably one of my best works. Many titles of my etchings contain this sad adjec- tive: last. The point is that I always liked to represen transitional phenomena, where an ambience is slowly dying down, going away and substituted by a na- scent new one. Sometimes, the situation changes very fast, right before your eyes. Then, the artist has to ob- serve intensively and to work promptly. So, once over two long mornings I did sketches from a small marsh near my home in Podolsk. As a rule, camera is for no use in my trade. A magic and fugitive beauty appeared there before me. A thin ice thawed a little here and there under the spring sun, and fanciful patterns arose combining dark water spots over the ice and sparkling tiny crystals. Osier bed branches reflected in broader thawed patches. And I saw the most fascinating view of the last year’s dead leaves that had wintered frozen in ice. Some of them were showing off when floating on the water, but ice- bound and hardly visible ones were even more exciting. An expiring beauty of the last remnants of snow com- pleted that unforgettable scene. The small marsh was to become in a day or two a plane surface of turbid water. Later I did try with an in- credible assiduity to engrave that silver symphony of ice, water, snow, dead leaves and grass on a copper plate. Working late into the night would suffice me to finish no more than just a few square centimeters of the picture. This etching has been dated 1990, but even today I think it is one of my best achievements. At first sight, it may look a bit slack with its reserved tones of black, grey and white. Still, one ought to perceive the charm of this silvery chiaroscuro and to feel a kind of melan- cholic nostalgia for the gone life of the last summer, au- tumn and winter and a presentiment of the forthcoming awakening of the native land. Stanislav Nikireyev Spring 2007 Everything that we admire in Stanislav Nikireyev’s etchings – be it a mere blade of grass or a field extending beyond the skyline, small wooden houses or monumental buildings, be it a beetle, a butterfly, a bird or a range of mountains – everything reflects the ineffable and infinite harmony of the universe. What a rare encouragement in our, rather discordant, human life! Vladislav Zaytsev
11 JE SUIS D’ORIGINE TAMBOVIENNE de tous ceux qui venaient nous voir. Cela m’a fait croire que j’étais un vrai artiste. Un jour, avec ce dessin à la main et encouragé par un copain, j’ai franchi timidement le seuil d’un atelier qui venait d’être ouvert. Là j’ai appris qu’il faut dessiner d’après nature et comment faire ça. Les deux années d’études d’atelier ont été suivies de celles passées dans la celèbre École d’art de Penza, où les professeurs bienveillants et sensibles fondaient leur système d’enseignement sur la puissante tradition du réalisme russe dont les modèles étaient exposés dans une excellente galerie de peinture tous près des classes. J’ai eu la chance de voir et d’entendre le superbe, fier, vivant et très doué Ivan Silytch Goruchkine-Soroko- poudov, jadis disciple favori du grand Ilya Repine. Le maître âgé n’apparaissait que rarement à l’école, à cause de sa santé précaire, mais ses beaux tableaux et ses re- marquables dessins au fusain étaient toujours devant moi et me ravissaient le regard. Non seulement c’était des oeuvres de maître, mais elles exprimaient les traits essentiels de la vie et de la culture russes. Je faisais mes études avec application, afin d’obtenir une bourse élevée, ce qui était pour moi d’une impor- tance vitale, car ma mère ne pouvait pas m’entretenir. La terrible famine de 1949, qui m’a tourmenté pendant toute la première année scolaire, s’est terminée enfin. Mais alors, j’avais à affronter une autre épreuve, celle du service militaire. Ce fut seulement en 1957 qu’après avoir terminé mes études à l’école de Penza avec mention excellente je me suis rendu à Moscou pour tenter d’entrer à l’Institut d’Art Sourikov. En ce temps-là je pouvais juger des vertus de mon talent dont les meilleures qualités se manifestaient en dessin. J’ai renoncé à l’honneur d’être artiste peintre et j’ai formé une requête pour être admis à la faculté d’art graphique. On m’a mis a l’atelier d’art graphique dirigé par le professeur E. Kibrik qui était un maître d’illustration éminent. Son charme et son art d’enseigner, aussi bien que son audace artistique m’ont impressionné au point que mon apprentissage en art m’a semblé alors être au tout début. Il enseignait le réalisme qui est la manière la plus difficile de l’art grahique. Il était rigoureux et gentil, fervent et tolérant à la fois. Il espérait voir un jour ses élèves tendre dans leurs ambitions artistiques aux com- positions vastes et complexes, aussi comprimées que possible et offrant une image impressionnante. Malgré les notes excellentes pour mes composi- Je suis venu au monde dans une modeste maison- nette en rondins un jour d’automne de 1932. Mes pre- miers souvenirs d’enfance sont ceux de vergers fleu- rissants de notre cité ouvrière dans la ville paisible de Mitchourinsk, région de Tambov, et de notre ruelle toute couverte d’herbe menue et épaisse. Les vergers composés d’espèces locales étaient al- ors à la mode et on les voyait pousser partout. La ruelle herbue n’avait pas encore connu de pneus des voitures et ressemblait à un large tapis velouté, bordé de maison- nettes construites par leurs habitants. Ces logis étaient aussi différents que leurs propriétaires mêmes. Il n’y en avait pas de luxueux, mais leurs chambranles et cornich- es en bois coupé les rendaient élégants et agréables. Je ne savait pas alors, pourquoi ma rue Rykov avait été rebaptisée Kirov. Ou bien, pourquoi on démolissait l’église près du marché et pourquoi nombre d’autres églises avaient souffert des dégâts. On chuchotait tout bas en mentionnant des répressions, et j’ai entendu ce mot obscur «yejovchtchina». Aucun de ces tourbillons des tragédies ne me touchait, tout mon être enfantin n’appartenant qu’au calme et la candeur de la maison pa- ternelle. Cette vie bienheureuse dans le monde radieux de ma tendre enfance n’a pas duré longtemps. À l’âge de sept ans j’ai appris que j’étais pauvre. Cela m’est arrivé vers le Nouvel an. Mes parents ont mis un arbre de Noёl chez nous. Mais on ne l’a pas orné comme il faut. Il n’y avait pour toute garniture que quelques gâteaux secs et petits fours cuits par maman. Or, le sapin de nos voisins, un peu plus aisés que nous, était tout couvert d’ornement. Il y avait toutes sortes de jouets de carton, comme petits éléphants, poissons, lapins, écureuils, champignons, tous peints en vives couleurs d’or et d’argent. J’aurais voulu que notre arbre fût aussi joli. Alors, j’ai emprunté quelques jouets à ces voisins. Ensuite, j’ai ôté la couverture de quelques-uns de mes livres, sur lequelles j’appliquais un petit poisson ou éléphant, puis faisais leurs contours et les découpais. Je n’avais comme peinture qu’un assortiment modeste d’aquarelle collé sur une petite palette-jouet de carton. Mes jouets improvisés n’étaient guère épatants, puisque peints seulement en brun, bleu et jaune assez ternes, mais c’était à moi. Un peu plus tard j’ai essayé d’imiter les Freux, fameux tableau de Savrassov. Cette fois, je me suis servi du noir et de l’
12 tions en couleurs, je me rendais compte vers la fin des études que ce n’était pas ma vocation et que j’étais plutôt paysagiste. J’ai trahi l’attente de mon maître en n’ayant pas réussi à être parmi les meilleurs promus de l’année. C’est avec une humeur sombre que je commençais une vie nouvelle et peu aisée, où il me fallait tenir ferme, m’établir et trouver mon propre chemin dans le métier d’artiste. La peinture à l’huile a été laissée de côté. Un pen- chant pour le dessin pittoresque au crayon de couleur, au trait fougueux et aux couleurs d’un éclat exces- sif, me réconfortait pour un temps. J’ai cru même que j’étais bien original et n’avais pas mon pareil en ce genre graphique. Outre cela, j’ai fait alors quelques estampes lithographiques et tailles-douces à la pointe sèche qui ont été exposées à maintes reprises et me faisaient sub- sister. Je pensais que c’était pour longtemps ou même à jamais. Les lois de l’art ne sont pas à confier au papier. Il est impossible de présager, selon des considérations théoriques, le développement éventuel d’un artiste, puisque ce processus exprime le monde de sa vie perçu par l’indvidu même. Plus il est observateur et proche de la vie et de la nature et plus profonde est son affec- tion pour ses compatriotes, leurs culture et coutumes, - moins prévisible est son oeuvre qui, en tous cas, doit néanmoins être un phénomène d’art peu ordinaire. Des impulsions que je ne puis pas définir m’ont renvoyé à l’art de la taille-douce, précisément à la plus difficile de ses différentes techniques, celle de l’eau-forte. Cette fois-là, c’était une petite vue d’hiver faite d’après nature et nommée Givre Argenté. Peu après le même sujet s’est transfor- mé à un Paysage d’hiver d’un plus large format. Aujourd’hui ces deux pièces ne m’impressionnent pas beaucoup et je ne comprends pas trop, pourquoi jadis ils ont provoqué tant de bruit. Il faut quand même reconnaître qu’ils ont manifesté le début d’un grand tra- vail exténuant la vue et tout le corps, qui a produit nom- bre d’images dont une suite graphique s’est composée après. Un nouveau champ d’activité s’est ouvert devant moi, et j’ai donné toutes mes forces à un seul genre de l’estampe: l’eau-forte. Ce travail dure plus de trente ans déjà, et son terme n’est pas en vue. Pourquoi cela? Le cours de mon évo- lution professionnelle, où j’ai essayé plusieurs procédés graphiques, m’a fait assumer ce style d’expression qui, quoi que simple d’apparence, exige l’emploi de toutes sortes des moyens artistiques raffinés. Je n’ai inventé aucune méthode inouïe de travail. Celle que j’applique s’appelle réalisme, juste comme au- trefois. Les traits extérieurs de mon oeuvre sont aussi traditionnels. Mais quant à l’élaboration de la surface de l’image, du milieu et des détails, là je suis à présent en droit de la considérer comme une facture bien à moi. L’aptitude aux découvertes est sans doute un des attributs d’un vrai artiste. Or, toute découverte n’a de valeur artistique que lorsqu’elle est issue de la percep- tion du monde du créateur et non des caprices de la mode. Il est très difficile d’obtenir un succès de cette na- ture. A chaque pas un artiste est séduit par les grands noms des maîtres modernes et anciens dont les oeuvres lui paraissent faciles à imiter, par les sommes folles qui circulent au marché d’art, par la publicité commerciale provocante et même par les réussites de ses confrères. Parfois on tient par méprise l’art réaliste pour une matière bien simple. Or, une oeuvre n’est digne de ce ti- tre de réalisme que lorsqu’elle est imprégnée d’esprit du temps, de ses douleurs et de sa joie de vivre; quand son style, tout en restant enraciné dans la tradition, n’est pas étranger aux tendances nouvelles et s’ouvre non seule- ment aux experts et connaisseurs mais au grand public de même. La pointe de graveur peut servir de moyen d’une expression artistique aussi сandide que sublime qui éta- it jadis la coutume des artistes russes et qui est deman- dée par notre temps. En m’exprimant ainsi je voudrais confier à mes prochains ma perception de tout ce que j’ai vu et ce que j’ai compris – ou parfois pas compris. Je voudrais leur faire voir comment la nature souffre du vandalisme et de la rapacité effrénée inhérents à la ci- vilisation moderne. Avec la pointe qui trace un dessin sur une mince couche de vernis couvrant une plaque de cuivre, je peux représenter les moindres détails du monde visible de la nature. C’est à l’individu au regard indifférent que notre habitat paraît simple et unidimensionnel. Décharges immondes dans les boulaies, calvities noires et tas de bouteilles cassées au milieu des clairières veloutées comme vestiges des pique-niques avec feux de bois, tout cela n’est-il pas une fâcheuse consequence de cette manière simpliste de voir les choses? Il ne vient pas à l’esprit de ceux qui commettent de telles horreurs qu’ils perdent ainsi ces lieux, les enlèvent aux herbes et fleurs vivantes, aux papillons et scarabés, aux fourmis et li
13 mon bureau de graveur, où une plaque de cuivre et les pointes m’attendent. Les dimensions limitées des plaques que je travaille sont la cause d’une difficulté considérable, car j’aurais voulu y placer un tas d’objets et des détails qui me sont chers. À présent j’emploie des planches un peu plus grandes, ce qui exige encore plus de temps à la réalisa- tion d’un projet. Ainsi, les deux pièces, Basse-cour de la mère Frossia et Dernières gelées m’ont valu trois an- nées de travail. Je me rappelle le temps de mes études à l’Institut quand je pouvais produire une eau-forte en deux ou trois jours ou, plutôt, soirées. Qu’est-ce qu’il m’arrive? Ma vue et mes forces baissent-elles? Oui, peut-être, mais c’est surtout que je me fais moins tolérant envers des oeuvres taillées à la ser- pe. Pourtant, ma délivrance de la grossièreté mal- séante des traits et de toute confusion du clair-ob- scur s’est avérée un processus long et pas facile. Il faut que je dise quelques mots de mon oeuvre nommée Dernières gelées qui me paraît une réussite. Pas mal de titres de mes tailles-douces contiennent cet adjectif triste: dernier. C’est que j’aime représenter les phénomènes de transition, où un état de l’ambiance s’éteint et cède sa place à un nouvel état naissant. Par- fois la situation change sous les yeux de l’artiste, et il lui faut donc observer intensément et dessiner vite. Ainsi, pendant deux longues matinées je faisais les ébauches au crayon d’un petit marais près de mon logement à Podolsk. L’appareil photographique n’est pas très utile dans mon métier. Une beauté magique et fugitive s’était ouverte devant moi. Une glace mince et fondue çà et là sous le soleil de printemps était couverte des ramages compo- sés des taches sombres sur la glace et des petits cristaux d’eau. Les branches d’une oseraie se reflétaient sur les endroits plus larges de dégel. Et j’ai admiré un spectacle hallucinant des feuilles mortes de l’année passée qui avaient hiverné dans la glace. Certaines se pavanaient en flottant sur l’eau, mais les autres, restées prises par la glace et à peine visibles, étaient les plus merveille- uses. La beauté expirante des derniers restes de la neige сomplétait cette scène inoubliable. Ce petit marais-là devait se transformer, un ou deux jours après, en surface plane de l’eau trouble. Plus tard j’essayais avec une assiduité peu commune de grav- er cette symphonie de l’eau, de la glace, de la neige, des feuilles et des herbes mortes sur une planche de cuivre. En travaillant jusque tard dans la nuit je ne pouvais éla- borer que quelques centimètres carrés de l’image. Cette eau-forte date de 1990, mais je la tiens jusqu’à présent pour une de mes plus grandes réussites. De prime abord, elle peut sembler plutôt monotone avec ce jeu bien réservé du noir, du gris et du blanc. Or, il faut concevoir le charme de ce clair-obscur argentè et éprouver une espèce de nostalgie mélancolique pour la vie disparue de l’été, de l’automne et de l’hiver passés aussi bien qu’un pressentiment du réveil proche de la terre natale. Stanislav Nikireyev Le printemps 2007 Tout ce que nous admirons dans les eaux-fortes de Stanislav Nikireyev – que ce soit un brin d’herbe ou un champs qui se perd à l’horizon, des chaumières en bois ou des bâtiments monumentaux, un scarabée, un papillon, un oiseau ou une chaîne de montagnes - bref tout refléte l’harmonie ineffable et infinie de l’univers. Quelle rare con- solation dans notre vie plutôt discordante des humains! Vladislav Zaïtsev
14
15 ОФ ОР Т Ы ETCHINGS EAUX-FORTES * *
16 Москва. Колокольня Новодевичьего монастыря 17 x 11 см, офорт. 1957 Moscow. Belfry of Novodevichy Monastery. 17 x 11 cm, etching. 1957 Moscou. Clocher du couvent Novodevitchy. 17 x 11 cm, eau-forte. 1957
17 Летний мотив. 19 х 16 см, офорт. 1957 Summer View. 19 x 16 cm, etching. 1957 En été. 19 x 16 cm, eau-forte. 1957
18 Москва. Донской монастырь. 21,5 х 16 см, офорт. 1957 Donskoy Monastery. Moscow. 21,5 x 16 cm, etching. 1957 Couvent Donskoy à Moscou. 21,5 x 16 cm, eau-forte. 1957
19 Орёл. 20,5 х 13 см, сухая игла. 1957 Eagle. 20,5 x 13 cm, dry needle. 1957 Aigle. 20,5 x 13 cm, pointe séche. 1957
20 Портрет мальчика. 19 х 15 см, мягкий лак. 1957 Portrait of the Boy. 19 x 15 cm, soft ground. 1957 Garçon. 19 x 15 cm, vernis mou. 1957
21 Москва. Большая Коммунистическая улица. 19 х 13,7 см, мягкий лак. 1958 Bolshaya Communisticheskaya Street. Moscow. 19 x 13,7 cm, soft ground. 1958 Rue Bolchaïa Commounistitcheskaïa. Moscou. 19 x 13,7 cm, vernis mou. 1958
22 Пейзаж с лодкой. 13 х 23 см, офорт. 1958 Landscape with a Boat. 13 x 23 cm, etching. 1958 Vue au bateau. 13 x 23 cm, eau-forte. 1958
23 Moscow. Church in Ostankino. 25,5 x 16 cm, etching. 1958 Moscou. Église à Ostankino. 25,5 x 16 cm, eau-forte. 1958 Москва. Церковь в Останкино. 25,5 х 16 см, офорт. 1958
24 Парк в Останкино. 32,4 х 22,8 см, офорт. 1958 Ostankino Gardens. 32,4 x 22,8 cm, etching. 1958 Bois d’Ostankino. 32,4 x 22,8 cm, eau-forte. 1958
25 Ostankino. Park. 17 x 12 cm, etching. 1958 Ostankino. Parc. 17 x 12 cm, eau-forte. 1958 Останкино. Парк. 17 x 12 см, офорт. 1958
26 За чтением газеты. 32 х 22 см, офорт. 1958 Reading a Newspaper. 32 x 22 cm, etching. 1958 A la lecture du journal. 32 x 22 cm, eau-forte. 1958
27 Старые ели. 30,4 х 23 см, офорт. 1958 Old Fir Trees. 30,4 x 23 cm, etching. 1958 Vieux sapins. 30,4 x 23 cm, eau-forte. 1958
28 Проповедник-ремонстрант. Копия с офорта Рембрандта. 22 х 18 см, офорт. 1958 Remontstrant Preacher. Replica of an etching by Rembrandt. 22 x 18 cm, etching. 1958 Prêcheur Remonstrant. Copie d’après Rembrandt. 22 x 18 cm, eau-forte. 1958
29 Купание Дианы. Копия с офорта Рембрандта. 17,5 х 16 см, офорт. 1958 Bain de Diane. Copie d’après Rembrandt. 17,5 x 16 cm, eau-forte. 1958 Diana at the Bath. Replica of an etching by Rembrandt. 17,5 x 16 cm, etching. 1958
30 Портрет Ливена Виллемса ван Коппенола. 31 х 28 см, офорт. 1958 Portrait of Lieven Willemsz van Coppenol 31 x 28 cm, etching. 1958 Portrait de Lieven van Willemsz Coppenol. 31 x 28 cm, eau-forte. 1958
31 Прополка табака. 42,5 х 58 см, офорт. 1958 Weeding Tobacco Bed. 42,5 x 58 cm, etching. 1958 Sarclage de la plate-bande de tabac. 42,5 x 58 cm, eau-forte. 1958
32 Раб. Со скульптуры Микеланджело. 32 х 16 см, офорт. 1958 Slave. After the statue by Michelangelo. 32 x 16 cm, etching. 1958 Esclave. D’après la statue par Michel-Ange. 32 x 16 cm, eau-forte. 1958
33 Весенний мотив. 15,5 х 18,5 см, офорт. 1958 Spring View. 15,5 x 18,5 cm, etching. 1958 Vue printanière. 15,5 x 18,5 cm, eau-forte. 1958
34 Молодые ели. 11 х 8,5 см, офорт. 1958 Young Fir Trees. 11 x 8,5 cm, etching. 1958 Jeunes sapins. 11 x 8,5 cm, eau-forte. 1958
35 Мостик. 16 х 25,5 см, офорт. 1958 Bridge. 16 x 25,5 cm, etching. 1958 Pont. 16 x 25,5 cm, eau-forte. 1958
36 Село Коломенское. 18 х 24 см, акватинта. 1958 Kolomenskoye Village. 18 x 24 cm, aquatint. 1958 Moscou. Kolomenskoye. 18 x 24 cm, aquatinte. 1958
37 Св. Иероним в тёмной палате. Копия с офорта Рембрандта. 15 х 17 см, офорт. 1959 St. Jerom in a Dark Chamber. Replica of an etching by Rembrandt. 15 x 17 cm, etching. 1959 St. Jérôme dans une chambre sombre. Copie d’après Rembrandt. 15 x 17 cm, eau-forte. 1959
38 Горный пейзаж. 31,5 х 42 см, офорт. 1959 Mountain View. 31,5 x 42 cm, etching. 1959 Montagnes. 31,5 x 42 cm, eau-forte. 1959
39 Горный пейзаж. 20,2 х 32,1 см, офорт. 1959 Mountain View. 20,2 x 32,1 cm, etching. 1959 Montagnes. 20,2 x 32,1 cm, eau-forte. 1959
40 Голые деревья. 13 х 15 см, офорт. 1959 Naked Trees. 13 x 15 cm, etching. 1959 Arbres dénudés. 13 x 15 cm, eau-forte. 1959
41 Старик с мандолиной. 23 х 19 см, офорт. 1959 Old Man with Mandalina. 23 x 19 cm, etching. 1959 Vieillard à la mandalina. 23 x 19 cm, eau-forte. 1959
42 Ежевика. 20 х 30 см, сухая игла. 1960 Blackberry bush. 20 x 30 cm, dry needle. 1960 Ronce. 20 x 30 cm, pointe séche. 1960
43 Из серии “Горки Ленинские”. Беседка в Горках Ленинских. 31 х 47 см, сухая игла, акватинта. 1960 From the series Gorki Leninskiye. Summer-house. Gorki Leninskiye. 31 x 47 cm, drypoint, aquatint. 1960 Suite Gorki Leninskiyë. Kiosque. Gorki Leninskiyë. 31 x 47 cm, pointe séche, aquatinte. 1960
44 Из серии Горки Ленинские“. Горки Ленинские. 34 х 56,8 см, сухая игла, акватинта. 1960 From the series Gorki Leninskiye. Gorki Leninskie. 34 x 56,8 cm, drypoint, aquatint. 1960 Suite Gorki Leninskiyë. Gorki Leninskiyë. 34 x 56,8 cm, pointe séche, aquatinte. 1960
45 Из серии “Горки Ленинские”. Горки Ленинские. Усадьба. 42,5 х 32,4 см, сухая игла, акватинта. 1960 From the series Gorki Leninskiye. Gorki Leninskie. Mansion. 42,5 x 32,4 cm, drypoint, aquatint. 1960 Suite Gorki Leninskiyë. Gorki Leninskiyë. Maison. 42,5 x 32,4 cm, pointe séche, aquatinte. 1960
46 Из серии “Горки Ленинские”. Горки Ленинские. Усадьба. 47,2 х 32,5 см, сухая игла, акватинта. 1960 From the series Gorki Leninskiye. Gorki Leninskie. Mansion. 47,2 x 32,5 cm, drypoint, aquatint. 1960 Suite Gorki Leninskiyë. Gorki Leninskiyë. Maison. 47,2 x 32,5 cm, pointe séche, aquatinte. 1960
47 Из серии “Горки Ленинские”. Горки Ленинские. 32,3 х 22,3 см, сухая игла, акватинта. 1960 From the series Gorki Leninskiye. Gorki Leninskie. 32,3 x 22,3 cm, drypoint, aquatint. 1960 Suite Gorki Leninskiyë. Gorki Leninskiyë. 32,3 x 22,3 cm, pointe séche, aquatinte. 1960
48 Из серии “Горки Ленинские”. Горки Ленинские. 41,5 х 29 см, сухая игла, акватинта. 1960 From the series Gorki Leninskiye. Gorki Leninskie. 41,5 x 29 cm, drypoint, aquatint. 1960 Suite Gorki Leninskiyë. Gorki Leninskiyë. 41,5 x 29 cm, pointe séche, aquatinte. 1960
49 Из серии “Горки Ленинские”. Горки Ленинские. Главный фасад усадьбы. 32 х 46 см, сухая игла, акватинта. 1960 From the series Gorki Leninskiye. Gorki Leninskie. Facade of the Mansion. 32 x 46 cm, drypoint, aquatint. 1960 Suite Gorki Leninskiyë. Gorki Leninskiyë. Façade de la Maison. 32 x 46 cm, pointe séche, aquatinte. 1960
50 Разливка чугуна. 41,2 х 50 см, цветной офорт. 1960 Teeming of the Cast-iron. 41,2 x 50 cm, color etching. 1960 Coulée de la fonte. 41,2 x 50 cm, eau-forte en couleurs. 1960
51 Оператор на Нижнетагильском металлургическом заводе. 59 х 41,5 см, офорт. 1960 Operator. Nizhny Taguil Metallurgical Plant. 59 x 41,5 cm, etching. 1960 Opérateur. Fonderie de Nijny Taguil. 59 x 41,5 cm, eau-forte. 1960
52 Лодки. 36 х 50,5 см, сухая игла. 1960 Boats. 36 x 50,5 cm, drypoint. 1960 Bateaux. 36 x 50,5 cm, pointe séche. 1960
53 Деревья. 29,3 х 42 см, сухая игла. 1960 Trees. 29,3 x 42 cm, drypoint. 1960 Arbres. 29,3 x 42 cm, pointe séche. 1960
54 Зимнее дерево. 14,2 х 10,3 см, офорт. 1960 Tree in Winter. 14,2 x 10,3 cm, etching. 1960 Arbre en hiver. 14,2 x 10,3 cm, eau-forte. 1960
55 Тени на снегу. 18,5 х 14 см, офорт. 1960 Shadows on the Snow. 18,5 x 14 cm, etching. 1960 Ombres sur la neige. 18,5 x 14 cm, eau-forte. 1960
56 Осень. 22 х 31 см, сухая игла. 1960 Autumn. 22 x 31 cm, drypoint. 1960. Automne. 22 x 31 cm, pointe séche. 1960
57 Осень. Второй вариант. 21,5 х 32,2 см, сухая игла. 1960 Autumn. Verse Two. 21,5 x 32,2 cm, drypoint. 1960. Automne. Verset Deux. 21,5 x 32,2 cm, pointe séche. 1960
58 Деревья. 22,5 х 31,5 см, сухая игла. 1960 Trees. 22,5 x 31,5 cm, drypoint. 1960 Arbres. 22,5 x 31,5 cm, pointe séche. 1960
59 Сталевар Нижнего Тагила. 42,5 х 28,5 см, офорт. 1961 Steel Founder. Nizhny Tagul. 42,5 x 28,5 cm, etching. 1961. Fondeur d’acier. Nijny Taguil. 42,5 x 28,5 cm, eau-forte. 1961
60 Москва. Чистые пруды. 17 х 20 см, офорт. 1961 Moscow. Chistye Prudy. 17 x 20 cm, etching. 1961 Moscou. Tchistyé prudy. 17 x 20 cm, eau-forte. 1961
61 Пашня. 27,5 х 41,3 см, сухая игла. 1961 Ploughed Field. 27,5 x 41,3 cm, drypoint. 1961 Champs labouré. 27,5 x 41,3 cm, pointe séche. 1961
62 Пейзаж с деревом. 28,5 х 42,5 см, сухая игла. 1961 View With a Tree. 28,5 x 42,5 cm, drypoint. 1961 Paysage avec un arbre. 28,5 x 42,5 cm, pointe séche. 1961
63 Тени на снегу. 35 х 24,5 см, офорт. 1961 Shadows on the Snow. 35 x 24,5 cm, etching. 1961 Ombres sur la neige. 35 x 24,5 cm, eau-forte. 1961
64 Прудик. 15 х 11 см, офорт. 1962 Pond. 15 x 11 cm, etching. 1962 Étang. 15 x 11 cm, eau-forte. 1962
65 В мартеновском цехе. 30 х 41 см, цветной офорт. 1962 Open-Hearth Furnace. 30 x 41 cm, colour etching. 1962 Fonderie. 30 x 41 cm, eau-forte en couleurs. 1962
66 Пейзаж. 27,5 х 45 см, сухая игла. 1962 View. 27,5 x 45 cm, drypoint. 1962 Paysage. 27,5 x 45 cm, pointe séche. 1962
67 Семья. 44,3 х 42,7 см, сухая игла. 1963 Family. 44,3 x 42,7 cm, drypoint. 1963 Famille. 44,3 x 42,7 cm, pointe séche. 1963
68 Весна. 34,5 х 51 см, сухая игла. 1963 Spring. 34,5 x 51 cm, drypoint. 1963 Printemps. 34,5 x 51 cm, pointe séche. 1963
69 Деревья. 29,5 х 42 см, сухая игла. 1963 Trees. 29,5 x 42 cm, drypoint. 1963 Arbres. 29,5 x 42 cm, pointe séche. 1963
70 Колхозные механизаторы. 63 х 43,5 см, сухая игла. 1963 Mashine Operators of Kolkhoz. 63 x 43,5 cm, drypoint. 1963 Mécanisateurs de kolkhoze. 63 x 43,5 cm, pointe séche. 1963
71 Этюд. 11 х 8,8 см, офорт. 1964 Etude. 11 х 8,8 cm, etching. 1964 Étude. 11 х 8,8 cm, eau-forte. 1964
72 Пейзажик. 8,2 х 10,2 см, сухая игла. 1964 Tiny Landscape. 8,2 x 10,2 cm, drypoint. 1964 Paysage mignon. 8,2 x 10,2 cm, pointe séche. 1964
73 Иней. 20,2 х 30,8 см, офорт. 1965 Hoarfrost. 20,2 x 30,8 cm, etching. 1965 Givre. 20,2 x 30,8 cm, eau-forte. 1965
74 Иней. 20,2 х 30,7 см, офорт. 1965 Hoarfrost. 20,2 x 30,7 cm, etching. 1965 Givre. 20,2 x 30,7 cm, eau-forte. 1965
75 Первый снег. 11,5 х 10 см, сухая игла. 1965 First Snow. 11,5 x 10 cm, drypoint. 1965 Première neige. 11,5 x 10 cm, pointe séche. 1965
76 У моря. 34 х 43 см, сухая игла. 1966 By the Sea. 34 x 43 cm, drypoint. 1966 Près de la mer. 34 x 43 cm, pointe séche. 1966
77 Крымские подснежники. 12,5 х 10,5 см, офорт. 1969 Crimean Snowdrops. 12,5 x 10,5 cm, etching. 1969 Perce-neige de Crimée. 12,5 x 10,5 cm, eau-forte. 1969
78 Поле с дорогой. 21 х 25,3 см, офорт. 1969 Field Road. 21 x 25,3 cm, etching. 1969 Chemin de traverse. 21 x 25,3 cm, eau-forte. 1969
79 Зимнее кружево. 21 х 25 см, офорт. 1969 Winter Lace. 21 x 25 cm, etching. 1969 Dentelle d’hiver. 21 x 25 cm, eau-forte. 1969
80 Весна. 16,5 х 12,5 см, офорт. 1969 Spring. 16,5 x 12,5 cm, etching. 1969 Printemps. 16,5 x 12,5 cm, eau-forte., 1969
81 Яблоневый сад в цвету. 21 х 25 см, офорт. 1970 Apple Tree Orchid in Blossom. 21 x 25 cm, etching. 1970 Pommeraie en fleur. 21 x 25 cm, eau-forte. 1970
82 Берег моря у Сухуми. 13 х 15 см, офорт. 1970 Seaside Near Sukhumi. 13 x 15 cm, etching. 1970 Côte de mer à Sukhumi. 13 x 15 cm, eau-forte. 1970
83 Сухумский мотив. 21 х 25,5 см, офорт. 1970 Sukhumi View. 21 x 25,5 cm, etching. 1970 Vue de Sukhumi. 21 x 25,5 cm, eau-forte. 1970
84 Кипарисы. 10,5 х 14 см, офорт. 1970 Cypresses. 10,5 x 14 cm, etching. 1970 Cyprès. 10,5 x 14 cm, eau-forte. 1970
85 Берёзовый лес. 12 х 16,4 см, офорт. 1970 Birch Grove. 12 x 16,4 cm, etching. 1970 Boulaie. 12 x 16,4 cm, eau-forte. 1970
86 Морозное окно. 19,3 х 13,9 см, офорWWт. 1970 Frozen Window. 19,3 x 13,9 cm, etching. 1970 Fenêtre engivrée. 19,3 x 13,9 cm, eau-forte. 1970
87 Морозное окно. 20 х 15 см, офорт. 1970 Frozen Window. 20 x 15 cm, etching. 1970 Fenêtre engivrée. 20 x 15 cm, eau-forte. 1970
88 Серебристый иней. 25,5 х 27,7 см, офорт. 1970 Silver Hoarfroast. 25,5 x 27,7 cm, etching. 1970 Silver frost. 25,5 x 27,7 cm, eau-forte. 1970
89 Хризантемы. 11 х 8,2 см, офорт. 1970 Chrysanthemums. 11 x 8,2 cm, etching. 1970 Chrysanthèmes. 11 x 8,2 cm, eau-forte. 1970
90 Цветёт магнолия. 11,4 х 13,1 см, офорт. 1971 Blossoming Magnolia. 11,4 x 13,1 cm, etching. 1971 Magnolier en fleur. 11,4 x 13,1 cm, eau-forte. 1971
91 Пальма в Гаграх. 25,3 х 21,4 см, офорт. 1971 Palm-tree. Gagra. 25,3 x 21,4 cm, etching. 1971 Palmier. Gagra. 25,3 x 21,4 cm, eau-forte. 1971
92 Зимний пейзаж. 14,3 х 32,5 см, офорт. 1971 Winter View. 14,3 x 32,5 cm, etching. 1971 Hiver. 14,3 x 32,5 cm, eau-forte. 1971
93 Поле с дорогой. 21 х 26 см, офорт. 1971 Chemin de traverse. 21 x 26 cm, eau-forte. 1971 Country Road. 21 x 26 cm, etching. 1971
94 Пион. 17,5 х 12,7 см, офорт. 1971 Peony. 17,5 x 12,7 cm, etching. 1971 Pivoine. 17,5 x 12,7 cm, eau-forte. 1971
95 Зимний пейзаж. 13,2 х 16 см, офорт. 1971 Winter View. 13,2 x 16 cm, etching. 1971 Hiver. 13,2 x 16 cm, eau-forte. 1971
96 Горные цветы Абхазии. 27 х 21,4 см, офорт. 1972 Mountain Flowers. Abkhazia. 27 x 21,4 cm, etching. 1972 Fleurs de montagne. Abkhazia. 27 x 21,4 cm, eau-forte. 1972
97 Первые цветы. 21,4 х 25,3 см, офорт. 1972 First Flowers. 21,4 x 25,3 cm, etching. 1972 Premières fleurs. 21,4 x 25,3 cm, eau-forte. 1972
98 Зима. 21 х 25,3 см, офорт. 1972 Winter. 21 x 25,3 cm, etching. 1972 Hiver. 21 x 25,3 cm, eau-forte. 1972
99 Из серии “Пушкинские места в Торжке”. Торжок. 20,6 х 30,5 см, офорт. 1972 From the series Torzhok. Places where A.Pushkin Stayed. Torzhok. 20,6 x 30,5 cm, etching. 1972 Suite Torjok. Lieux visités par A.Pouchkine. Torjok. 20,6 x 30,5 cm, eau-forte. 1972
100 Из серии “Пушкинские места вТоржке”. Гостиница Пожарских в Торжке. 22 х 29 см, офорт. 1972 From the series Torzhok. Places where A.Pushkin Stayed. Pozharski Inn. Torzhok. 22 x 29 cm, etching. 1972 Suite Torjok. Lieux visités par A.Pouchkine. Auberge Pojarski à Torjok. 22 x 29 cm, eau-forte. 1972
101 Из серии “Пушкинские места в Торжке”. Дом Олениных в Торжке. 29,5 х 22 см, офорт. 1972 From the series Torzhok. Places where A.Pushkin Stayed. Olenin House. Torzhok. 29,5 x 22 cm, etching. 1972 Suite Torjok. Lieux visités par A.Pouchkine. Maison d’Olenine à Torjok. 29,5 x 22 cm, eau-forte. 1972
102 Из серии “Пушкинские места в Торжке”. Дом Полтарацких под Торжком. 31 х 20,5 см, офорт. 1972 From the series Torzhok. Places where A.Pushkin Stayed. Poltaratski House Near Torzhok. 31 x 20,5 cm, etching. 1972 Suite Torjok. Lieux visités par A.Pouchkine. Maison de Poltaratski près de Torjok. 31 x 20,5 cm, eau-forte. 1972
103 Из серии “Пушкинские места в Торжке”. Арочный мост в Грузинах под Торжком. 20 х 31 см, офорт. 1972 From the series Torzhok. Places where A.Pushkin Stayed. Arched Bridge. Grusiny Near Torzhok. 20 x 31 cm, etching. 1972 Suite Torjok. Lieux visités par A.Pouchkine. Pont arqué. Grousiny, près de Torjok.
104 Весенний разлив. 21,2 х 25,1 см, офорт. 1973 Spring Flood. 21,2 x 25,1 cm, etching. 1973 Grandes crues de printemps. 21,2 x 25,2 cm, eau-forte. 1973
105 Зимний пейзаж. 27,5 х 32,7 см, офорт. 1973 Winter View. 27,5 x 32,7 cm, etching. 1973 Hiver. 27,5 x 32,7 cm, eau-forte. 1973
106 Соловьиные места. 27,2 х 32,4 см, офорт. 1973 Home of Nightingales. 27,2 x 32,4 cm, etching. 1973 Refuge des rossignoles. 27,2 x 32,4 cm, eau-forte. 1973
107 Сирень. 16,5 х 13,5 см, офорт. 1973 Lilac. 16,5 x 13,5 cm, etching. 1973 Lilas. 16,5 x 13,5 cm, eau-forte. 1973
108 Иней. 27,5 х 34,3 см, офорт. 1974 Hoarfrost. 27,5 x 34,3 cm, etching. 1974 Givre. 27,5 x 34,3 cm, eau-forte. 1974
109 Весенний пейзаж. 27,5 х 31,2 см, офорт. 1974 Spring. 27,5 x 31,2 cm, etching. 1974 Printemps. 27,5 x 31,2 cm, eau-forte. 1974
110 Поле. 27,5 х 32,4 см, офорт. 1974 Field. 27,5 x 32,4 cm, etching. 1974 Shamp. 27,5 x 32,4 cm, eau-forte. 1974
111 Весна. 24,5 х 20 см, офорт. 1974 Spring. 24,5 x 20 cm, etching. 1974 Printemps. 24,5 x 20 cm, eau-forte. 1974
112 Розы. 17 х 12 см, офорт. 1974 Roses. 17 x 12 cm, etching. 1974 Roses. 17 x 12 cm, eau-forte. 1974
113 Прудик. 10,7 х 11,1 см, офорт. 1974 Pond. 10,7 x 11,1 cm, etching. 1974 Étang. 10,7 x 11,1 cm, eau-forte. 1974
114 Ландыши. 14,5 х 11,2 см, офорт. 1974 Lilies of the Valley. 14,5 x 11,2 cm, etching. 1974 Muguets. 14,5 x 11,2 cm, eau-forte. 1974
115 Весенний разлив. 25,3 х 27,3 см, офорт. 1975 Spring Flood. 25,3 x 27,3 cm, etching. 1975 Grandes crues de printemps. 25,3 x 27,3 cm, eau-forte. 1975
116 Весенний мотив. 27,2 х 22 см, офорт. 1975 Spring View. 27,2 x 22 cm, etching. 1975 Printemps. 27,2 x 22 cm, eau-forte. 1975
117 Из серии “Пушкинские места в Торжке”. Улица в Торжке. 22 х 27,5 см, офорт. 1975 From the series Torzhok. Plases where A. Pushkin Stayed. Street in Torzhok. 22 x 27.5 cm, etching. 1975 Suite Torjok. Lieux visitès par A. Pouchkine. Rue de Torjok. 22 x 27,5 cm, eau-forte. 1975
118 Берег Японского моря. 20 х 21,7 см, офорт. 1975 Coast of the Sea of Japan. 20 x 21,7 cm, etching. 1975 Côte de la mer du Japan. 20 x 21,7 cm, eau-forte. 1975
119 Последние цветы. 27 х 31,4 см, офорт. 1975 Last Flowers. 27 x 31,4 cm, etching. 1975 Dernières fleurs. 27 x 31,4 cm, eau-forte. 1975
120 Экслибрис Г. Сагалова. 6,5 х 5 см, офорт. 1975 Bookplate of G. Sagalov. 6,5 x 5 cm, etching. 1975 Ex-libris de G. Sagalov. 6,5 x 5 cm, eau-forte. 1975
121 Бабочки. 27,7 х 22,3 см, офорт. 1976 Butterflys. 27,7 x 22,3 cm, etching. 1976 Papillons. 27,7 x 22,3 cm, eau-forte. 1976
122 Последние листья. 27,7 х 25,7 см, офорт. 1976 Autumn Leaves. 27,7 x 25,7 cm, etching. 1976 Feuilles d’automne. 27,7 x 25,7 cm, eau-forte. 1976
123 Сельский пейзаж. 25,5 х 27,5 см, офорт. 1976 Rural View. 25,5 x 27,5 cm, etching. 1976 Vue rustique. 25,5 x 27,5 cm, eau-forte. 1976
124 Зимнее дерево в инее. 27,5 х 23 см, офорт. 1976 Tree in Hoarfrost. 27,5 x 23 cm, etching. 1976 Arbre engivré. 27,5 x 23 cm, eau-forte. 1976
125 Незабудки. 12,5 х 10,5 см, офорт. 1976 Forget me not. 12,5 x 10,5 cm, etching. 1976 Myosotis. 12,5 x 10,5 cm, eau-forte. 1976
126 На горе калина. 27,3 х 29,3 см, офорт. 1977 Snow Ball Tree on the Hill. 27,3 x 29,3 cm, etching. 1977 Obier sur la colline. 27,3 x 29,3 cm, eau-forte. 1977
127 Из серии “Пушкинские места в Торжке”. Церковь Вознесения в Торжке. 12,2 х 12,5 см, офорт. 1977 From the series Torzhok. Places where A.Pushkin Stayed. Church of Ascension. Torzhok. 12,2 x 12,5 cm, etching. 1977 Suite Torjok. Lieux visités par A.Pouchkine. Église de l’Ascension à Torjok. 12,2 x 12,5 cm, eau-forte. 1977
128 Из серии “Пушкинские места в Торжке”. Зимний Торжок. 12,2 х 12,3 см, офорт. 1977 From the series Torzhok. Places where A.Pushkin Stayed. Wintry Torzhok. 12,2 x 12,3 cm, etching. 1977 Suite Torjok. Lieux visités par A.Pouchkine. Torjok en hiver. 12,2 x 12,3 cm, eau-forte. 1977
129 Зимнее дерево. 27,5 х 26 см, офорт. 1977 Winter Tree. 27,5 x 26 cm, etching. 1977 Arbre en hiver. 27,5 x 26 cm, eau-forte. 1977
130 Осенний мотив. 27,4 х 31,3 см, офорт. 1978 Autumn View. 27,4 x 31,3 cm, etching. 1978 Automne. 27,4 x 31,3 cm, eau-forte. 1978
131 Пора капели. 29,2 х 32,5 см, офорт. 1978 Thaw. 29,2 x 32,5 cm, etching. 1978 Dégel. 29,2 x 32,5 cm, eau-forte. 1978
132 Яблоня в цвету. 28,7 х 33 см, офорт. 1978 Apple Tree in Blossom. 28,7 x 33 cm, etching. 1978 Pommier en fleur. 28,7 x 33 cm, eau-forte. 1978
133 Во поле берёзонька. 29,5 х 33 см, офорт. 1979 Birch in the Middle of the Field. 29,5 x 33 cm, etching. 1979 Bouleau au milieu du champ. 29,5 x 33 cm, eau-forte. 1979
134 Заиграли провода. 30 х 33 см, офорт. 1979 Frozen Wires. 30 x 33 cm, etching. 1979 Fils engivrés. 30 x 33 cm, eau-forte. 1979
135 Венеция. Большой канал. 15,5 х 17,5 см, офорт. 1979 Venice. Canale Grande. 15,5 x 17,5 cm, etching. 1979 Venise. Grand canal. 15,5 x 17,5 cm, 1979
136 Из серии “По Италии”. Ассизи. 17,3 х 22,5 см, офорт. 1980 From the series Italy. View of Assizi. 17,3 x 22,5 cm, etching. 1980 Suite Italie. Vue d’Assizi. 17,3 x 22,5 cm, eau-forte. 1980
137 Из серии “По Италии”. Флоренция. Река Арно. 17,5 х 23,5 см, офорт. 1980 From the series Italy. Arno River. Florence. 17,5 x 23,5 cm, etching. 1980 Suite Italie. Fleuve Arno à Florence. 17,5 x 23,5 cm, eau-forte. 1980
138 Из серии “По Италии”. Пьяцетта в Венеции. 17,2 х 21,7 см, офорт. 1980 From the series Italy. Piazzetta. Venice. 17,2 x 21,7 cm, etching. 1980 Suite Italie. Piazzetta à Venise. 17,2 x 21,7 cm, eau-forte. 1980
139 Из серии к кинофильму “Портрет жены художника”. Ласточка. 10 х 8,8 см, офорт. 1981 From the series to a film: Portrait of an Artist’s Wife. Swallow. 10 x 8,8 cm, etching. 1981 Suite Portrait de la femme d’un artiste. Hirondelle. 10 x 8,8 cm, eau-forte. 1981
140 Из серии к кинофильму “Портрет жены художника”. Сорока. 10,2 х 9 см, офорт. 1981 From the series to a film: Portrait of an Artist’s Wife. Magpie. 10,2 x 9 cm, etching. 1981 Suite Portrait de la femme d’un artiste. Pie. 10,2 x 9 cm, eau-forte. 1981
141 Из серии к кинофильму “Портрет жены художника”. Дятел. 10,5 х 9 см, офорт. 1981 From the series to a film: Portrait of an Artist’s Wife. Woodpecker. 10,5 x 9 cm, etching. 1981 Suite Portrait de la femme d’un artiste. Pic. 10,5 x 9 cm, eau-forte. 1981
142 Из серии к кинофильму “Портрет жены художника”. Грач. 8,8 х 9,9 см, офорт. 1981 From the series to a film Portrait of an Artist’s Wife. Rook. 8,8 x 9,9 cm, etching. 1981 Suite Portait de la femme d’un artiste. Freux. 8,8 x 9,9 cm, eau-forte. 1981
143 Из серии к кинофильму “Портрет жены художника”. Филин. 8,8 х 10,2 см, офорт. 1981 From the series to a film Portrait of an Artist’s Wife. Eagle Owl. 8,8 x 10,2 cm, etching. 1981 Suite Portait de la femme d’un artiste. Hibou. 8,8 x 10,2 cm, eau-forte. 1981
144 Старая ива. 30 х 32,5 см, офорт. 1981 Old Willow Tree. 30 x 32,5 cm, etching. 1981 Vieux saule. 30 x 32,5 cm, eau-forte. 1981
145 Экслибрис Ремо Вольфа. 7,5 х 6,5 см, офорт. 1982 Bookplate of Remo Wolf. 7,5 x 6,5 cm, etching. 1982 Ex-libris de Remo Wolf. 7,5 x 6,5 cm, eau-forte. 1982
146 Из серии “По Италии”. Собор Санта Мария дель Фьоре. Флоренция. 18,7 х 23,5 см, офорт. 1982 From the series Italy. Santa Maria del Fiore Cathedral. Florence. 18,7 x 23,5 cm, etching. 1982 Suite Italie. Cathédrale de Santa Maria del Fiore. Florence. 18,7 x 23,5 cm, eau-forte. 1982
147 Из серии “По Италии”. Венеция. Гондолы на Большом канале. 18,3 х 23,3 см, офорт. 1982 From the series Italy. Venice. Gondolas on the Canale Grande. 18,3 x 23,3 cm, etching. 1982 Suite Italie. Venise. Gondoles sur le Grand canal. 18,3 x 23,3 cm, eau-forte. 1982
148 Старое гнездо сороки. 32 х 29,5 см, офорт. 1982 Former Nest of a Magpie. 32 x 29,5 cm, etching. 1982 Ancien nid d’une pie. 32 x 29,5 cm, eau-forte. 1982
149 Вербная тишина. 31,8 х 29,4 см, офорт. 1983 Pussy Willow Quiet. 31,8 x 29,4 cm, etching. 1983 Calme de saule. 31,8 x 29,4 cm, eau-forte. 1983
150 Из серии “По Италии”. Рим. Колизей. 19,4 х 24,1 см, офорт. 1983 From the series Italy. Coliseum. Rome. 19,4 x 24,1 cm, etching. 1983 Suite Italie. Colisèe. Rome. 19,4 x 24,1 cm, eau-forte. 1983
151 Из серии “По Италии”. Венеция. Пьяцетта. 18,8 х 23,2 см, офорт. 1983 From the series Italy. Piazzetta. Venice. 18,8 x 23,2 cm, etching. 1983 Suite Italie. Piazzetta à Venise. 18,8 x 23,2 cm, eau-forte. 1983
152 Из серии “По Италии”. Флоренция. Понте Веккьо. 18,6 х 22,7 см, офорт. 1984 From the series Italy. Ponte Vecchio. Florence. 18,6 x 22,7 cm, etching. 1984 Suite Italie. Ponte Vecchio. Florence. 18,6 x 22,7 cm, eau-forte. 1984
153 Из серии “По Италии”. Сиена. 23,3 х 18,6 см, офорт. 1984 From the series Italy. Siena. 23,3 x 18,6 cm, etching. 1984 Suite Italie. Sienne. 23,3 x 18,6 cm, eau-forte. 1984
154 Весенняя земля. 31,2 х 30 см, офорт. 1984 Spring Land. 31,2 x 30 cm, etching. 1984 Terre printanière. 31,2 x 30 cm, eau-forte. 1984
155 Листья отшумели. 32,2 х 29,5 см, офорт. 1984 Fall of the Leaves. 32,2 x 29,5 cm, etching. 1984 Chute des feuilles. 32,2 x 29,5 cm, eau-forte. 1984
156 Из серии “По Италии”. Рим. Базилика св. Петра. 18,1 х 22,7 см, офорт. 1985 From the series Italy. Saint Peter Basilica. Rome. 18,1 x 22,7 cm, etching. 1985 Suite Italie. Basilique de saint Pierre à Rome. 18,1 x 22,7 cm, eau-forte. 1985
157 Под Звенигородом. 19,8 х 24 см, офорт. 1987 Outskirts of Zvenigorod. 19,8 x 24 cm, etching. 1987 Aux environs de Zvenigorod. 19,8 x 24 cm, eau-forte. 1987
158 Подмосковный иней. 25,7 х 28,7 см, офорт. 1987 Hoarfrost. Moscow Environs. 25,7 x 28,7 cm, etching. 1987 Givre. Environs de Moscou. 25,7 x 28,7 cm, eau-forte. 1987
159 Последние заморозки. 31,2 х 33,2 см, офорт. 1988 Last Frost. 31,2 x 33,2 cm, etching. 1988 Dernières gelées. 31,2 x 33,2 cm, eau-forte. 1988
160 Фросин двор. 28,7 х 32,5 см, офорт. 1988 Lady Frossia’s Yard. 28,7 x 32,5 cm, etching. 1988 Basse-cour de la mère Frossia. 28,7 x 32,5 cm, eau-forte. 1988
161 Ростовский кремль. 13,2 х 25,2 см, офорт. 1993 Kremlin in Rostov the Great. 13,2 x 25,2 cm, etching. 1993 Kremlin à Rostov le grand. 13,2 x 25,2 cm, eau-forte. 1993
162 Перед заутреней. 26 х 29,5 см, офорт. 1993 Before Matins. 26 x 29,5 cm, etching. 1993 Avant les matines. 26 x 29,5 cm, eau-forte. 1993
163 Индия. Вриндаван - родина Кришны. 11,3 х 11,3 см, офорт. 1994 Vrindavan, Birthplace of Krishna. India. 11,3 x 11,3 cm, etching. 1994 Vrindavan, lieu de naissance de Krishna. Inde. 11,3 x 11,3 cm, eau-forte. 1994
164 Два дерева. 24,5 х 28 см, офорт. 1994 Two Trees. 24,5 x 28 cm, etching. 1994 Deux arbres. 24,5 x 28 cm, eau-forte. 1994
165 Индия. Храм в Нагаре. 11,5 х 11,5 см, офорт. 1995 Temple. Nagar, India. 11,5 x 11,5 cm, etching. 1995 Temple à Nagar. Inde. 11,5 x 11,5 cm, eau-forte. 1995
166 Перед заутреней. 24,5 х 28,5 см, офорт. 1996 Before Matins. 24,5 x 28,5 cm, etching. 1996 Avant les matines. 24,5 x 28,5 cm, eau-forte. 1996
167 Иерусалим. 11,2 х 28,5 см, офорт. 1998 Jerusalem. 11,2 x 28,5 cm, etching. 1998 Jérusalem. 11,2 x 28,5 cm, eau-forte. 1998
168 Иерусалим. Стена Плача. 8,8 х 14,6 см, офорт. 1999 Jerusalem. Wailing Wall. 8,8 x 14,6 cm, etching. 1999 Mur des Lamentations à Jérusalem. 8,8 x 14,6 cm, eau-forte. 1999
169 Два дерева. 29,5 х 33,7 см, офорт. 1999 Two Trees. 29,5 x 33,7 cm, etching. 1999 Deux arbres. 29,5 x 33,7 cm, eau-forte. 1999
170 Перед заутреней. 29 х 33 см, офорт. 2002 Before Matins. 29 x 33 cm, etching. 2002 Avant les matines. 29 x 33 cm, eau-forte. 2002
171 Одуванчика пух. 28,5 х 33,7 см, офорт. 2004 Dandelions. 28,5 x 33,7 cm, etching. 2004 Pissenlits. 28,5 x 33,7 cm, eau-forte. 2004
172 Весенняя встреча. 28,8 х 33,6 см, офорт. 2006 Spring Meeting. 28,8 x 33,6 cm, etching. 2006 Réunion printanière. 28,8 x 33,6 cm, eau-forte. 2006
* * TIRAGES DE “AVANT LES MATINES” EAU-FORTE IMPRESSIONS OF “BEFORE MATINS” ETCHING ВАРИАНТЫ ОФОРТА “ПЕРЕД ЗАУТРЕНЕЙ”
176 Перед заутреней. 25,8 х 30 см, офорт. 1993 Before Matins. 25,8 x 30 cm, etching. 1993 Avant les matines. 25,8 x 30 cm, eau-forte. 1993
177 Перед заутреней. 25,8 х 30 см, офорт. Before Matins. 25,8 x 30 cm, etching. Avant les matines. 25,8 x 30 cm, eau-forte.
178 Перед заутреней. 25,8 х 30 см, офорт. 1993-94 Before Matins. 25,8 х 30 cm, etching. 1993-94 Avant les matines. 25,8 х 30 cm, eau-forte. 1993-94
179 Перед заутреней. 29 х 33 см, офорт. 1996 Before Matins. 29 x 33 cm, etching. 1996 Avant les matines. 29 x 33 cm, eau-forte. 1996
180 Перед заутреней. 25,8 х 30 см, офорт. 1996 Before Matins. 25,8 х 30 cm, etching. 1996 Avant les matines. 25,8 х 30 cm, eau-forte. 1996
181 Перед заутреней, второе состояние 25,8 х 30 см, офорт. 1996 Before Matins. 25,8 х 30 cm, etching. 1996 Avant les matines. 25,8 х 30 cm, eau-forte. 1996
182 Перед заутреней. 26 х 30 см, офорт. 1996 Before Matins. 26 х 30 cm, etching. 1996 Avant les matines. 26 х 30 cm, eau-forte. 1996
183 Перед заутреней. 26 х 30 см, офорт. 1996 Before Matins. 26 х 30 cm, etching. 1996 Avant les matines. 26 х 30 cm, eau-forte. 1996
184 Перед заутреней. 26 х 30 см, офорт. 1996 Before Matins. 26 х 30 cm, etching. 1996 Avant les matines. 26 х 30 cm, eau-forte. 1996
185 Перед заутреней. 26 х 30 см, офорт. 1996 Before Matins. 26 х 30 cm, etching. 1996 Avant les matines. 26 х 30 cm, eau-forte. 1996
186 Перед заутреней. 26 х 30 см, офорт. 1996 Before Matins. 26 х 30 cm, etching. 1996 Avant les matines. 26 х 30 cm, eau-forte. 1996
187 Перед заутреней. Последний вариант. 29 х 33 см, офорт. 1996 Before Matins. Last Version. 29 x 33 cm, etching. 1996 Avant les matines. Dernière Version. 29 x 33 cm, eau-forte. 1996