svoimi slovami 3 maginalnoe

View svoimi slovami 3 maginalnoe flipbook.

о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словамиСвоими Словами 18+ о маргинальности студенческий научный журнал 2022выпуск 3

2о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Картина на обложке Джузеппе Арчимбольдо «Четыре сезона в одной голове» (1590) Джузеппе Арчимбольдо (1526–1593) — итальянский художник эпохи маньеризма, для которой характерны такие черты художественной выразительности, как живописная вычурность, напряженность, преувеличенность, деформированность. Таковой была Европа XVI века — на смену уверенности и рациональности, присущим мировоззрению и живописной манере эпохи Ренессанса, пришли нестабильность и опасность. Исследователи связывают возникновение маньеризма с разграблением Рима, произошедшим в 1527 году¹. Автор картины с нашей обложки, безусловно, выделяется из ряда художников перио- да своими уникальными портретами в коллажном стиле. Некоторым его работы могут показаться несерьезными, слишком странными, пугающими или отталкивающими. Однако, рассмотрев их более детально, мы заметим, с какой тонкостью Арчимбольдо вырисовывает фрукты и флору. Перед нами художник, повествующий о смене сезонов через плоды, которые они дают: яблоки, сливы, виноград и вишни. Работа довольно резко отличается, в первую очередь, за счет темных тонов и общей мрачной атмосферы: портреты Арчимбольдо полны света, игриво и радостно переливающегося на сочных фруктах и цветущих растениях. Однако художник пишет не только их: книги, свитки, загадочные образы также зачастую становятся частью его яркого и эклектичного живо- писного мира. Исследователи полагают, что «Четыре сезона» суммируют всю карьеру художника². Картина была написана по заказу поэта и историка из итальянского города Ман- туя — Грегорио Команини. В одном из опубликованных диалогов он так описывает осо- бенную картину: «Очень узловатый ствол представляет грудь и голову с отверстиями рта и глаз и выступающей веткой носа; борода сделана из прядей мха, а несколько веток на лбу образуют рога. Этот пень, лишенный собственных листьев или плодов, олице- творяет зиму, которая сама по себе ничего не производит, но зависит от производства других времен года. Маленький цветок на его груди и на плечах символизирует весну; вязанки на ветках у ушей и плащ из плетеной соломы, покрывающий его плечи, и две вишни, свисающие с ветки, образующей его ухо, и два цветка на затылке символизи- руют лето. А две виноградины, свисающие с ветки, белая и красная, и несколько яблок, спрятанных среди вечнозеленого плюща, растущего из его головы, символизируют осень. На одной из ветвей посреди головы повреждена кора, и ее кусочки согнуты и отваливаются; на белом участке этой ветви написано “ARCIMBOLDUS P.”»³. Анна Хачатурян 1. VeryImportantLot.com. URL: link (25.03.2022). 2. National Gallery of Art, Washington. URL: link (25.03.2022). 3. Web Gallery of Art. URL: link (25.03.2022).

Школа гуманитарных наук и искусств Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» — Санкт-Петербург svoimi.slovami.journal@gmail.com https://spb.hse.ru/humart/svoimislovami/ студенческий научный журнал 2022выпуск 3

о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словамиРедакторы Анастасия Гревцова adgrevtsova@edu.hse.ru студентка бакалаврской программы Филология НИУ ВШЭ СПб интересы: эмпирическая лингвистика, прагматика, перевод и переводоведение Татьяна Кочнева tany-kotschneva@mail.ru студентка магистерской программы Русская литература в кросс-культурной и интермедиальной перспективах НИУ ВШЭ СПб интересы: эго-документы, memory studies, советская субъективность Анна Кротова avkrotova@edu.hse.ru студентка магистерской программы Глобальная и региональная история НИУ ВШЭ СПб интересы: социальная история медицины, история родовспоможения, гендерная история Анастасия Попова avpopova_8@edu.hse.ru студентка бакалаврской программы Филология НИУ ВШЭ СПб интересы: детская литература, онтолингвистика, творчество Оскара Уайльда Иван Сапогов st-sapogov.i@rggu.ru студент Центра социальной антропологии РГГУ (Москва) интересы: городская антропология, молодёжная культура, советская архитектура Ксения Севастьянова sevastianovakseniya@mail.ru студентка бакалаврской программы Филология НИУ ВШЭ СПб интересы: теория феминизма, современная поэзия, графические стихи, гендерные исследования

о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словамиАнна Смирнова aosmirnova_1@edu.hse.ru студентка магистерской программы Глобальная и региональная история НИУ ВШЭ СПб интересы: история науки, межвидовая этнография, death studies Елена Хохлова elenahohlova705@gmail.com студентка магистерской программы Русская литература в кросс-культурной и интермедиальной перспективах НИУ ВШЭ СПб интересы: творчество Ф.М. Достоевского, теория адаптации, музеология, нарратология Юлия Чернышёва yuliya.charnyshova@gmail.com студентка магистерской программы Русская литература в кросс-культурной и интермедиальной перспективах НИУ ВШЭ СПб интересы: англоязычная, русская и беларусская литература XX–ХXI веков, философия XX века Выпускающий редактор Ирина Капитонова iakapitonova@edu.hse.ru студентка магистерской программы Русская литература в кросс-культурной и интермедиальной перспективах НИУ ВШЭ СПб интересы: современная русская литература, memory studies Дизайнер Александра Арсентьева aiarsenteva@edu.hse.ru студентка бакалаврской программы Коммуникационный дизайн НИУ ВШЭ СПб интересы: теория и история шрифта, история искусств, типографика, дизайн коммуникаций

6о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами

The School of Arts and Humanities of the HSE University — St. Petersburg svoimi.slovami.journal@gmail.com https://spb.hse.ru/humart/svoimislovami/ a student-run academic journal 2022issue 3

о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словамиEditors Yuliya Charnyshova yuliya.charnyshova@gmail.com Student of Master’s programme Russian Literature in Cross-cultural and Intermedial Perspective at HSE University — St. Petersburg Research interests: Anglophone and Slavic literatures of the 20th–21st centuries, 20th-century philosophy Anastasia Grevtsova adgrevtsova@edu.hse.ru Student of Bachelor’s programme Philology at HSE University — St. Petersburg Research interests: empirical linguistics, pragmatics, translation and translation studies Elena Khokhlova elenahohlova705@gmail.com Student of Master’s programme Russian Literature in Cross-cultural and Intermedial Perspective at HSE University — St. Petersburg Research interests: Dostoevsky’s studies, theory of adaptation, museum studies, narrative studies Tatiana Kochneva tany-kotschneva@mail.ru Student of Master’s programme Russian Literature in Cross-cultural and Intermedial Perspective at HSE University — St. Petersburg Research interests: ego-documents, memory studies, Soviet subjectivity Anna Krotova avkrotova@edu.hse.ru Student of Master’s programme Global and Regional History at HSE University — St. Petersburg Research interests: social history of medicine, history of midwifery, gender history Anastasia Popova avpopova_8@edu.hse.ru Student of Bachelor’s programme Philology at HSE University — St. Petersburg Research interests: children’s literature, ontolinguistics, Oscar Wilde’s works

о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словамиIvan Sapogov st-sapogov.i@rggu.ru Student at Centre for Social Anthropology (Russian State University for the Humanities), Moscow Research interests: urban anthropology, Soviet studies, youth culture Kseniya Sevastianova sevastianovakseniya@mail.ru Student of Bachelor’s programme Philology at HSE University — St. Petersburg Research interests: feminist theory, contemporary poetry, graphic poetry, gender studies Anna Smirnova aosmirnova_1@edu.hse.ru Student of Master’s programme Global and Regional History at HSE University — St. Petersburg Research interests: history of science, multispecies ethnography, death studies Executive editor Irina Kapitonova iakapitonova@edu.hse.ru Student of Master’s programme Russian Literature in Cross-cultural and Intermedial Perspectives at HSE University — St. Petersburg Research interests: modern Russian literature, memory studies Designer Alexandra Arsenteva aiarsenteva@edu.hse.ru Student of Bachelor’s programme Communication Design at HSE University — St. Petersburg Research interests: design for educational projects, theory and history of type

10о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами

СОДЕРЖАНИЕ 16 – 18 20 – 35 37 – 47 49 – 67 69 – 81 83 – 100 102 – 115 117 – 131 133 – 151 153– 201 1 2 От редакции третьего выпуска От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле. Интервью с Павлом Васильевым Изображая маргинальное Вероника Никифорова. Посмертные фотографии XIX века: к вопросу о методах изучения и понимания Ксения Беспалова. Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино Ирина Антушева, Ян Левченко. Феномен порномема в современной интернет-культуре Не/вписываясь в рамки Руфина Красильщикова. Развлекательная периодика на границе достойного чтения: редактор журнала «Иллюстрация» В. Р. Зотов и его читатели Таисия Фролова. Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис Людмила Короткова. Жизнь между: лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского Том Томас. Эдвард Саид и границы. Перевод Татьяны Гринюк Археология сексуальности Франциска Лоец. Сексуализированое насилие в Европе 1520–1850 годов. К истории понятий «изнасилование» и «домогательство». Перевод Елизаветы Гайдуковой 3

203 – 219 221 – 223 224 – 243 245 – 268 269 – 281 283 – 288 290 – 296 298 – 309 311 – 316 Илья Малафей. Позиционируя асексуальную идентичность в Центральной и Восточной Европе: качественное исследование Семинар «Маргинальные тексты» Степан Попов. Несколько слов о семинаре «Маргинальные тексты» «Как читать маргинальные тексты?» Запись семинара от 20 марта 2021 года Дневники Владимира Васильевича Щастного, 1970–1971 гг. По публикации Льва Боярского, подготовила Мелания Калинина Степан Попов. Монстры и маргиналы письма, а также откуда они берутся — читая дневники Владимира Васильевича Щастного Рецензии Полина Гуккина. Дамы покидают обочину. Рецензия на книгу Натали Земон Дэвис «Дамы на обочине: Три женских портрета XVII века» Алина Тайбулатова. Гендерный порядок и повседневность советских андеграундных художниц и художников. Рецензия на книгу Олеси Авраменко «Гендер в советском неофициальном искусстве» Вместо заключения Ксения Черкаева. Мощи советского императора Авторам СОДЕРЖАНИЕ 4 5 6

TABLE OF CONTENTS 1 2 From the Editorial Board of the Third Issue From Narcotism to Menstruation: Marginal Topics in the Historical Field. Interview with Pavel Vasilyev Depicting the Marginal Veronika Nikiforova. Postmortem photograph in the 19th Century: The Question of Research Methods and Understanding Kseniia Bespalova. “Taking Care” of Reality: Marginality in Slow Cinema Irina Antusheva, Jan Levchenko. The Phenomenon of Porn Meme in Modern Internet Culture In / Out of Frames Rufina Krasilshchikova. Entertaining periodicals on the margin of decent reading: V.R. Zotov publisher of the “Illyustratsiya. Vsemirnoye obozreniye” and his readers Taisiia Frolova. The Features of Surrealism in the Plays by Anna Ry Nikonova-Tarshis Lyudmila Korotkova. Life Between: Liminality and Amorphousness in the Artistic World of A.V. Ilichevsky Tom Thomas. Edward Said and the Margins. Trans. from English by Tatiana Grinyuk The Archeology of Sexuality Francisca Loetz. Sexualised Violence in Europe 1520–1850. On the Historicisation of “Rape” and “Abuse” Trans. from German by Elizaveta Gaydukova 3 16 – 18 20 – 35 37 – 47 49 – 67 69 – 81 83 – 100 102 – 115 117 – 131 133 – 151 153– 201

TABLE OF CONTENTS 4 5 Ilya Malafei. Negotiating an Asexual Identity in Central and Eastern Europe: A Qualitative Study “Marginal Texts” Seminar Stepan Popov. Several words about “Marginal Texts” seminar “How to read Marginal Texts?” Script of the Seminar from March 20th, 2021 Vladimir Vasil’evich Schastny’s Diaries, 1970–1971. First publ. by Lev Boiarskii. Prep. by Melania Kalinina Stepan Popov. Monsters and marginals of literature and where they come from: reading the diaries of V.V. Schastny Reviews Polina Gukkina. Women Leaving the Margins. Review on Natalie Zemon Davis’ Book “Women on the Margins. Three Seventeenth-Century Lives” Alina Taybulatova. Gender order and everyday life of Soviet underground artists. Review on Olesya Avramenko’s Book “Gender in Soviet Unofficial Art” Instead of conclusion Xenia Cherkaev. The Soviet Emperor’s Relics For Authors 6 203 – 219 221 – 223 224 – 243 245 – 268 269 – 281 283 – 288 290 – 296 298 – 309 311 – 316

15о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами

о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами16 ОТ РЕДАКЦИИ ТРЕТЬЕГО ВЫПУСКА Год назад, когда редакция «Своими словами» впервые встре- тилась на общем зуме, у нас не было сомнений, что одной из пер- вых тем ближайших выпусков будет маргинальность. Редакторы- филологи хотели привлечь внимание к не входящим в канон текстам, историки — к выходящим за рамки привычного исследовательским направлениям. Вместе мы задавались вопросами: что значит «мар- гинальное» и как об этом писать? Как исследователи, мы давно заметили значительный интерес к темам за пределами внимания обычной науки. Как редакторы, мы хотели на него указать. Но невозможно в рамках одного номера ответить на все вопросы, которые возникали у нас до и во время ра- боты над материалами. Поэтому наша цель — показать проблемные поля новых исследований и начать дискуссию. Мы делали этот выпуск, будучи очарованными меняющимися отношениями между двумя категориями — центрального и перифе- рийного, — постоянными миграциями между ними, а также соответ- ствующими режимами чтения, которые рождаются из непрерывного переключения внимания между сфокусированным и расфокуси- рованным видением. Джейкоб Эдмунд описывает чтение романа как движение по темному пространству с тусклым фонариком в ру- ках — так чувствовали себя и мы, составляя этот выпуск и стремясь максимально широко воспринять «маргинальное», но не потерять остроту и интенсивность зрения. Задаваясь вопросом о том, что вытесняется сегодня на поля историко-культурных процессов, мы обнаружили, как конфликтны те отношения, в которых мы всегда находимся с маргинальностью, и как тяжело бывает порой не скатиться в самые банальные трак- товки. Да, мы писали и о том, что, вероятно, приходит на ум первым: о смерти и сексе, о старении и лиминальности, — но в своем позна- нии стремились также сохранить память о том, что не определяе- мо само по себе, так как оно пребывает на периферии прямо сей- час, незамеченное и пропущенное, аккумулирующее внутри себя ту силу, которую Тынянов назовет «текучим центром литературы». Мы раз за разом спрашивали себя: что нам, исследователям, с этим делать и как найти продуктивный режим работы с этим понятием, не превращая его в затасканную этикетку, синоним «не-мейнстрим- ного» или «угнетенного».

17о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Тем, кто ищет в выпуске идейную целостность и смысловую го- могенность, стоит выбрать другое чтение. Отказываясь от унифика- ции и сглаживания, мы презентуем здесь те социокультурные сюже- ты, которые не дают полной картины или исчерпывающего набора инструментов. Они дразнят и манят, но не даются в руки, а если их все же удается поймать, они колют, задевают и надрезают плотную пленку нашего якобы зрения, якобы «понимания» устройства так называемых «гуманитарных наук». Под пленкой обнаруживается уязвимость всякого метода. В попытке уйти от (ничего не значащих больше) железобетонных и зубодробительных утверждений реаль- ности, мы выступаем за разжижение знания, за случайные находки и интересные истории, которыми спешим поделиться с читателями. На сегодняшний день «О маргинальности» — самый «толстый» среди всех выпусков журнала. Мы уверены, что каждый найдет в нем что-то увлекающее и полезное. По традиции, открывает номер ин- тервью — редакторы журнала побеседовали с Павлом Васильевым, к.и.н., старшим преподавателем Департамента истории НИУ ВШЭ СПб, который рассказал о маргинальных темах в историческом поле и своих исследовательских интересах: от истории борьбы с нарко- тиками до истории менструального цикла в советской и постсовет- ской России, а также об опасностях, подстерегающих тех, кто зани- мается маргинальными направлениями. На страницах журнала вы найдете статьи о посмертных фото- графиях и медленном кино, о творчестве Александра Иличевско- го и Анны Ры Никоновой-Таршис, о порномемах и об издательских практиках середины ХIХ века, а также перевод статьи об интел- лектуальном проекте Эдварда Саида. Мы также рады представить вниманию заинтересованного читателя блок материалов об иссле- дованиях сексуальности: статью об асексуальной идентичности (на английском языке), а также впечатляющий перевод немецкоязыч- ной работы о сексуализированном насилии в Европе XVI–XIX веков. Наконец, специальный гость третьего выпуска — семинар «Мар- гинальные тексты», который с октября 2020 года проводят студенты магистерской программы «Русская литература в кросс-культурной и интермедиальной перспективах». Участники семинара предложи- ли опубликовать запись одной из встреч, на которой обсуждались теоретические рамки работы с неконвенциональной литературой. Второй материал семинара, вошедший в этот номер — дневник тю- менского пенсионера В. Щастного, уникальный в стилистическом и содержательном отношении текст, дополненный эссе о стратеги- ях анализа маргинального письма.

18о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Завершают выпуск две рецензии на книги из новой серии НЛО — «Гендерные исследования»: «Дамы на обочине» Натали Зе- мон Дэвис и «Гендер в советском неофициальном искусстве» Оле- си Авраменко. И last but not least — захватывающая история Ксении Черкаевой, старшего преподавателя Департамента истории НИУ ВШЭ СПб, о странствиях чучела пингвина, сыгравшего важную роль в практиках «обхождения» закона на советском и постсоветском пространстве. Встреча с читателем для третьего выпуска оказалась как никогда долгожданной. Путь к публикации занял много времени и потребо- вал немало усилий — тем ценнее вклад каждого из тех, кто принимал участие в подготовке материалов этого номера. Мы хотим поблаго- дарить всех авторов, не сошедших с дистанции и терпеливо редак- тировавших свои тексты в течение последних месяцев; всех рецен- зентов, анонимно трудившихся над развитием исследовательских компетенцией наших авторов; наших любимых переводчиц Елиза- вету Гайдукову и Татьяну Гринюк, а также Татьяну Перегудову, по- тративших немало сил, чтобы представить русскоязычному читате- лю две важных статьи о маргинальных исследованиях; и, конечно, команду верстальщиков: Екатерину Кисляк, Наталью Попову и Со- фью Ткачук, оказавших неоценимую помощь в подготовке номера. И наши самые искренние благодарности — Илье Александровичу Калинину и Маргарите Михайловне Дадыкиной. Анастасия Гревцова, Татьяна Кочнева, Анна Кротова, Анастасия Попова, Иван Сапогов, Ксения Севастьянова, Анна Смирнова, Елена Хохлова, Юлия Чернышёва

19о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами

20о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ОТ НАРКОТИЗМА ДО МЕНСТРУАЦИИ: МАРГИНАЛЬНЫЕ ТЕМЫ В ИСТОРИЧЕ- СКОМ ПОЛЕ Маргинальные исследования — какие они? Когда мы говорим о маргинальности, имеем ли мы в виду исключительно табуированные темы, или любое исследование может быть марги- нальным? Вместе с Павлом Васильевым, кандидатом исторических наук и старшим преподавателем Департамента истории НИУ ВШЭ СПб, мы разбираемся в маргинальности, методах исторического исследования и советской истории менструации. Материал подготовили: Анна Кротова Анна Смирнова Павел Васильев — старший преподаватель Школы гуманитарных наук и искусств НИУ ВШЭ СПб, кандидат исторических наук. Сфера научных интересов: советская история, гендерная история, история эмоций, история медицины, история преступности и права, история алкоголя и наркотиков, история Центральной и Восточной Европы в Новое и Новейшее время, история Санкт-Петербурга.

21Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле Анна Кротова: Расскажите немного о своем науч- ном пути: где вы получали образование и о чем писали и пишете сейчас? Павел Васильев: Я расскажу, наверно, издалека. Я поступил в 2004 году на исторический факультет СПбГУ на кафе- дру новейшей истории России. На втором курсе у меня появился интерес к маргинальному сюжету, связанному с употреблением и распространением наркотиков (или наркотизмом, как я часто пишу) в ранний советский период. Появился он довольно случайно: я на одном из курсов встретил информацию о том, что оказывается, в годы Гражданской войны в Петрограде был популярен кокаин. Для меня это было неким открытием, шоком в каком-то смысле, потому что это не укладывалось в привычные рамки историописания, которые мне были на тот момент известны. Поэтому показалось, что тема перспективная и можно ее дальше исследовать, чем я и занимаюсь на протяжении более чем 15 лет. Это, наверно, первая маргиналь- ная тема, которая меня заинтересовала и с тех пор не отпускает. В той или иной степени мои интересы связаны с историей борьбы с наркотиками, с алкоголем, а в последнее время меня интересуют лекарственные средства в более широком понимании, так что тен- денция продолжается. Я занимался сюжетами, которые связаны с историей наркотических средств, на специалитете в Петербурге, в СПбГУ, затем в магистратуре в Центрально-Европейском универ- ситете в Будапеште, и затем снова по возвращении в аспирантуру в Санкт-Петербургском институте истории РАН. Моя кандидатская диссертация как раз посвящена истории борьбы с наркотиками на примере раннесоветской России в Петрограде-Ленинграде. Это достаточно маргинальный блок исследований, который связан с те- мой, табуированной и в современном общественно-политическом дискурсе, и в исторических исследованиях. Второй блок, который я могу для себя выделить, тематически связан с моим постдоком в Центре по истории эмоций в Берлине, в рамках которого я занимался исследованием эмоций в раннесо- ветском уголовном праве. История эмоций — это тоже достаточно странное, маргинальное направление, которое появилось относи- тельно недавно. И хотя сейчас оно модное и развивающееся, при этом оно как будто должно постоянно доказывать свое право на су- ществование. Оно подвергается зачастую резкой, но опять же зача- стую справедливой критике. Третья маргинальная тема — это мой второй постдок, который я сделал в Академии Полонского в Иерусалиме с 2017 по 2019 год, до того как я попал в Питерскую Вышку. Он посвящен менструации

22о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами в Советском Союзе или, шире — истории менструального цикла в со- ветской и постсоветской России. Здесь тоже есть маргинальная табу- ированная тематика, которая и сегодня достаточно редко обсуждает- ся, хотя какие-то изменения в последнее время прослеживаются. Но что касается истории — существует очень мало исследований, кото- рые фокусируются именно на менструации. Поэтому можно сказать, что многие темы, которые я исследую, достаточно маргинальны. Анна Смирнова: Вы сами как-то объясняете себе, почему у вас именно такой набор тем, почему ваши исследования связаны с чем-то маргинальным? Почему не политическая история, не культуральная история, а такие темы, которые всегда на грани, в которых есть упоминание табу и прочих сложных вопросов? П.В.: Отличный вопрос. Я считаю, что занимаюсь культуральной историей, и не отрицаю, что нахожусь под влиянием новой культуральной истории. Вопросы, которые я задаю своим источникам и текстам, это отражают. Я думаю, что мне как исследователю немного комфортнее рабо- тать в ситуации, когда я чувствую себя первопроходцем, и эта ситу- ация возможна далеко не в каждом поле. Понятно, что есть весьма исследованные сюжеты, и что каждое новое поколение может по- ставить новые вопросы к источникам. Но источники все хорошо из- вестны, и любое открытие совершает некий переворот. Мне в таком поле сложнее работать — мне интереснее открывать какие-то вещи, о которых никто ничего или почти ничего не знает. Мне, видимо, эв- ристически проще работать с такого рода вопросами. Хотя здесь есть обратная сторона — высокий риск у такого рода проектов: риск, что результат будет нулевым, что не найдутся источ- ники, что не получится применить те или иные подходы. В этом плане может быть показательным пример с моим вторым постдоком, который я делал в Иерусалиме. Там был довольно инте- ресный бывший директор Института Ван Лира — Габриэль Моцкин, достаточно эксцентричный человек. Он говорил, что он специаль- но отбирал высокорисковые проекты, понимая, что проект может как выстрелить, так и совершенно не оправдаться. Но эта была его осознанная стратегия — он считал, что такие проекты заслуживают поддержки. Мне кажется, что моя исследовательская интуиция помогала искать сюжеты, которые вызывают эффект: «Ничего себе! Это было в истории, и это было вот так!». Наверное, это рискованная страте- гия, и я не всем ее могу посоветовать, она может не оправдаться.

23Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле А.К.: А легко ли пропускали такие темы для защи- ты ВКР в бакалавриате и магистратуре? Кажется, что на постдоке с этим было свободнее. П.В.: Вы знаете, это удивительно, но мне часто этот вопрос задавали коллеги за границей — видимо, есть представление, что в России очень консервативный академический климат. Но во время обучения в СПбГУ и в Институте истории, честно говоря, у меня не было ни одной хоть сколько-нибудь серьезной конфронтации со старшими коллегами, которые сказали бы, что тема истории наркотиков несерьезна и не может быть принята к защите. Мне либо повезло, либо сообщество в то время (а это была середина 2000-х годов и начало 2010-х), было готово к такого рода темам. Может быть, еще не было пресловутой консервативной волны, но у меня не было никаких инцидентов. А.С.: Это подводит нас к вопросу о существовании маргинальных сюжетов. Что мы под ними подразумеваем? Зачастую кажется, что внутри академии их вообще не может быть: мы как ученые смотрим на разные объекты и субъекты, и у нас к ним не может быть или, по крайней мере, не должно быть предвзятого отношения. Мы просто выбираем тему, исследуем ее, и, если она маргинальна в обществе или культуре, для нас она может такой и не быть. Как тогда применять эту категорию? П.В.: Я с вами согласен. Но я боюсь, что на практике маргинальный статус темы в обществе выливается в маргинальный статус темы в академических исследованиях. По поводу менструации и менструального цикла — это хорошо заметно. Само табу на разговоры о менструации, которое существует во многих обществах (несмотря на некоторые изменения, скажем, в последние пять лет), влияет существенным образом на финансирование подобных проектов, и в конечном итоге на выбор исследовательской стратегии. Нет смысла заниматься темами, которые плохо финансируют- ся и которые никто не поддерживает. Может показаться, что здесь есть противоречие с тем, о чем только что спросила Анна, но вопрос о том, допускать ли тему до защиты на бакалавриате на втором курсе, имеет достаточно низкие ставки для принятия решения, деньги тут не выделяются. А финансирование проекта — это серьезные деньги. Если кажется, что тема маргинальна, не особо хочется вкладывать- ся. Хочется вложиться во что-то прибыльное, то, что на слуху. Хотя все постепенно меняется, и есть определенный хайп. Может, и мен- струальный хайп тоже помогает исследованию менструации под- нять некоторые деньги.

24о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами А.С.: Это интересно, потому что я сразу подумала про разницу между естественными науками и гуманитарными. Это предположение, конечно, но интересно, насколько финансируются подобные исследования в медицине и фармакологии, то есть естественных науках, в сравнении с гуманитарными? Можно ли говорить о каком-то глобальном влиянии патриархата в целом: мы не говорим об этом в контексте культуры, но какая-то помощь женщинам в этом вопросе оказывается с более материальной точки зрения — лекарствами и гигиеническими средствами. П.В.: Я с вами согласен. Медикализация в теме менструального цикла — это единственная рамка, сквозь которую мы вообще способны о теме говорить. Это меняется, но достаточно медленно, и это неоднозначный и неоднонаправленный процесс — это зигзаги публичной политики и кампаний. А.К.: Мне кажется, самая большая разница в этих исследованиях — в их характере. Гуманитарные исследования более фундаментальные, а исследования менструации с точки зрения медицины имеют более прикладной характер. Возможно, такие исследования и финансируются более охотно. Тогда получается, что маргинальность состоит в том, что нам нужно доказать, почему нам стоит это изучать. П.В.: Да, это стратегия, которой многие исследо- ватели и исследовательницы придерживаются — как вы и сказали, они пытаются доказать свою полезность (хотя не всем нравится логика, что надо доказывать свою практическую полезность, иначе гуманитарное знание не заслуживает финансирования или уважения). У меня есть коллега из Шотландии, Хилари Критчли. Она занимается гинекологией, работает в этой медицинской рамке, и она тоже считает, что существование менструального табу влияет на финансирование медицинских исследований в том числе. Так что, возможно, не только в гуманитарных науках такая ситуация. А.С.: Получается, что мы имеем право говорить о том, что маргинальность существует внутри научного поля. Некоторые темы могут быть считаны как маргинальные. Но у меня есть предположение, или даже предубеждение о том, что если бы что-то было маргинальным — это бы запретили. Насколько я знаю, такие кейсы есть — например, когда студенты пытаются в своем исследовании изучать запрещенные организации, а их не допускают к защите (это пример из опыта знакомых). П.В.: Да, понятно, что есть требования законода- тельства, которые, возможно, выливаются в такие ситуации — темы выпадают из поля зрения исследователей вообще. Но если задуматься,

25Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле то это опасно. Тогда, даже если мы понимаем, что какая-то орга- низация или феномен однозначно деструктивны, получается, что с практической точки зрения мы не знаем, что это за организация, сколько в ней участников, какая у нее идеология. И как без этого, условно, бороться с ней — неясно. Либо нужно все это делегировать специализированным учреждениям (и, может, так и происходит) — тог- да это другой разговор. А.С.: Следующий вопрос будет тоже касаться науки, но скорее в контексте образования и студенческого восприятия. Вы недавно упоминали интересный кейс, который произошел с несколькими курсами, которые вы ведете — вы могли бы рас- сказать о нем подробнее для наших читателей? Он был связан, насколько я помню, с текстами, которые вы давали для прочтения к семинару, и реакцией на них. П.В.: Этот кейс воплощает некое противоречие. С од- ной стороны — устойчивый интерес к маргинальным темам, который я наблюдаю, и, с другой стороны, ощущение, что во многих курсах чувствительные темы (связанные с насилием или сексуальностью) становятся неприемлемыми. Понятно, что это связано с изменениями в культуре в целом и в культуре восприятия — ср. дискуссии о новой этике. Но для меня стало интересным открытием, что появляются люди, которые занимаются историей профессионально или изучают ее, но при этом не готовы соприкасаться с ее темными сторонами. Здесь у меня нет однозначного ответа. Когда мы говорим: «Мы не будем читать тексты про сексуальное насилие»; «мы не будем читать про убийства в такие-то годы» или «мы не будем читать про скотобойню и убийства животных», — насколько мы готовы сделать допущение, что все эти темные стороны исторического процесса должны изучаться только по желанию? Для меня это сложно представить, ведь тогда получается, что многие важные трагические события истории станут опциональными для изучения, в том числе и для тех, кто професси- онально собирается заниматься историей. Наверно, какие-то пути разрешения есть, но я пока не вполне понимаю, как это сделать. Может, через какую-то систему предупреждений (trigger warning). А.К.: А можете рассказать, что это были за тексты? П.В.: Первый текст был на курсе по гендерной истории, и он содержал в себе в том числе описание инцеста. Было предупреждение о том, что текст содержит некоторый потенци- ально травмирующий контент, но в результате большинство просто отказались его читать, и пришлось заменить его на другой. Может, это было не лучшим выходом из ситуации, таким ad hoc решением, которое не вызвало полного удовлетворения. А второй текст, и его

26о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами обсуждение было раньше, еще в 2020 году, на семинаре по истории для экономистов. Текст был по истории животных, и у ребят с первого курса, вероятно, было представление о том, что история живот- ных — это что-то такое милое, плюшевое, про кошечек и зайчиков. А мы читали про скотобойню, и это глубоко их шокировало. Тогда я еще не давал предупреждений, и это была моя ошибка, которую я усвоил. Хотя, как видно из первого примера, предупреждение — это не всегда эффективное средство. А.С.: Интересно, как в таком случае изучать исто- рию, ведь она вся в той или иной степени наполнена страшными и кровавыми событиями — войнами, болезнями и жестокостью. Если исследователь находится в историческом поле, он знает, что существовали казни, пытки, эпидемии, неравенство и не всегда было так хорошо, как сейчас. Как в этом случае проходить блокаду Ленинграда, Холокост, Первую и Вторую мировые — весь XX век! Каким образом обсуждать эти темы? Или же людей в большей степени задевают подробности и детальное описание — погруже- ние в глубины контекста, а не просто перечисления количества погибших? Насколько существует граница между неэмоциональ- ным и эмоциональным восприятием травмирующих тем? П.В.: Может быть, более безопасная стратегия заклю- чается в том, чтобы давать максимально отвлеченные статистические данные, которые не пробуждают в человеке висцеральный ужас. Но вопрос, который у меня возникает: насколько много мы узнаем из таких текстов, в которых мы просто читаем столбцы, где перечислены, например, сотни или сотни тысяч погибших, и они для нас сливаются? В этом плане человеческие истории, связанные в том числе с эмоциями, телесностью и насилием, больше нам рассказывают о непосредственном опыте. Это дискуссионный момент — я знаю, что у коллег есть разные подходы, и не все смотрят позитивно на саму категорию опыта и на то, как можно ее использовать в написании истории. Но мне кажется, что это важный вопрос, и поэтому я зачастую предлагаю тексты, которые направлены на то, чтобы достучаться до человеческого (или нечеловеческого, как в случае с животными) опыта. Но у этого есть оборотная сторона, которую я открыл для себя. А.К.: Маргинальность — это еще и разговор про границы, про объекты и субъекты, которых не видно в привычных рамках, в источниках. Можно ли сказать, что, изучая маргиналь- ность, мы учимся читать между строк — видеть тех, о ком не пишут напрямую, но кто точно существует на периферии и все равно имеет влияние на исторический процесс? Если говорить проще, то как делаются маргинальные исследования?

27Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле П.В.: Мне кажется, что в целом это классический вопрос социальной истории, или, скорее, критиков социальной истории, который задавался в 1960-е годы в Америке: «Замечательно изучать историю женщин или историю афроамериканцев, но где вы найдете источники о них?» Мне кажется, что социальная история продемонстрировала, что такие источники существуют. Другое дело, что нужно быть более изобретательными. В социальной истории довольно часто использовались судебные документы, эго-докумен- ты, создавались архивы интервью устной истории. И я призываю действовать так же — не ограничиваться классическим набором источников, а мыслить шире, возможно, создавать самостоятельно источники (например, интервью). И таким образом проливать свет на жизнь людей, которые, как вы сказали, находятся между строк. Конечно, не все эти документы будут в полном смысле слова до- кументами от первого лица — там будут различные ограничения. Су- дебные или медицинские записи иногда представляют право прямой речи историческим субъектам, которые находились в тени, но это все равно опосредованная речь. В контексте полицейского участка или больницы речь остается не совсем свободной, и это надо понимать. А.С.: Я бы тогда хотела перейти, если можно так сказать, к настоящей маргинальности, которая может существовать в научном поле. Можно выдвинуть предположение о том, что если даже в науке нет маргинальных тем, то точно есть маргинальные личности и поступки, например, плагиат. Это в большей степени вопрос личного опыта. Сталкивались ли вы с подобным? Как внутри сообщества происходит взаимодействие с подобными кейсами? П.В.: На самом деле, у меня не так много было нега- тивного опыта. Может, это и к лучшему. Понятно, что есть какие-то персонажи, которые считаются несколько необычными, может, их идеи не всегда приняты. Их могут относить не к науке, а, скажем, к паранауке — та же самая Новая хронология. Здесь есть хороший вопрос: если направление исследования настолько популярно, чуть ли не популярнее ортодоксального варианта, то может ли оно быть маргинальным? Я не знаю однозначного ответа. Мне в данном контексте скорее вспомнился тот бывший директор Института Ван Лира, Габриэль Моцкин, который отбирал проекты весьма стратегически. Помимо проектов, которые связаны с табуи- рованными темами (типа истории менструации), он считал важным финансировать проекты с малоизученными эпохами и регионами. Какой-нибудь Сасанидский Иран, который, может, никто не изуча- ет. Но если вдруг появлялся проект, посвященный этому региону, то он его одобрял.

28о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами В этой стратегии, мне кажется, тоже есть какая-то маргиналь- ность. Здесь речь идет не о нечестных людях, которые обманывают и выдвигают лжетеории. Это некая маргинальность, когда человек занимается сюжетами, которые никого особо не интересуют, кото- рые при этом маргинальны в общественно-политическом дискурсе. Это может быть какой-то регион, который не особо интересен — ни- каких войн там не идет, ресурсов там нет, и поэтому он неинтересен. Или удаленными хронологически — какая-нибудь древняя история. И здесь появляется достаточно интересный вопрос, на который нет однозначного ответа. Получается, что человек занимается темами, которые не востребованы, и в современной логике не должен полу- чать финансирование. Но тогда мы теряем большой пласт гумани- тарного знания, который, может быть, окажется востребованным, в том числе и в практическом плане, но гораздо позже. Может, там в будущем найдут какой-то ресурс. В этом плане очень показатель- ным является пример Арктики — и Россия, и другие страны заин- тересованы в развитии данного региона, поэтому арктические ис- следования приобретают актуальность (передаю привет коллегам, которые занимаются данным направлением!). А.К.: Можем тогда перейти к следующему вопросу, касающемуся вашего проекта «Устная и культуральная история менструации в советской и постсоветской России». Как прово- дилось исследование? Как студенты вам помогли, и какое у них осталось впечатление? П.В.: Я проект начал еще в Ван Лире во время пост- дока. Я изначально хотел писать скорее о раннесоветском периоде, опираться на медицинские источники и эго-документы, но посте- пенно мне стал интересен другой период, особенно время перехода от позднесоветского к постсоветскому, поэтому я решил собирать массив интервью устной истории. Так совпало, что в этот момент я пришел в Вышку и подал проект на Ярмарку проектов. За два года в общей сложности мы собрали порядка восьмидесяти интервью. Интервью разные, какие-то достаточно короткие, какие-то длились больше двух часов и не хотели заканчиваться. Они собраны и мной, и студентами с разных образовательных программ из разных кам- пусов. И сейчас у нас есть комплекс документов, который я считаю в некоторой степени уникальным и который надеюсь использовать в дальнейших исследованиях. Хотелось бы, чтобы в итоге он нашел какой-то формальный институциональный дом, и я над этим работаю. Ребята должны были после знакомства с исследовательской ли- тературой, основными принципами устной истории и уже существу- ющим корпусом интервью, провести и расшифровать порядка двух

29Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле интервью, создать определенные теги и выделить ключевые момен- ты, которые собеседницы в интервью указывали. Я считаю, что ра- бота была сделана хорошо. Было много студенток, которые восприняли ее с энтузиазмом и вдохновились тематикой в силу своей активистской или фемини- стской деятельности. Как я сказал, в последние пять лет тема мен- струации довольно часто обсуждается. И в Москве, и в Петербурге, и в кампусах было довольно много студенток, которые были, что на- зывается, «в теме» и были заинтересованы. Не только историки, но и другие гуманитарные и социальные специальности. А.К.: А насколько сложно было искать людей, которые готовы были дать вам интервью? П.В.: Я бы не сказал, что это было очень сложно. Изначально я был готов к тому, что никто не согласится мне дать интервью. Как я говорил выше, высокорискованные проекты — это high risk, high reward. На самом деле ситуация вышла неплохая. Начал я по методу снежного кома, когда ты в Фейсбуке¹ и в других социальных сетях пишешь объявление и по нему откликаются люди, друзья и друзья друзей через репосты. Так пришло около пятидесяти человек. А дальше сарафанное радио, и набралось еще больше. В этом смысле внедрение проекта с помощью Ярмарки проектов в Вышке было полезным, потому что многие ребята приехали из разных городов (и даже разных стран постсоветского пространства), и их контакты довольно обширны. Это помогло расширить географическую выборку, чтобы не ограничиваться интервью, взятыми только у жительниц Москвы и Ленинграда. А.С.: А есть, может быть, пара основных выводов, которые вы сумели сделать на основе этих интервью? Что вы нашли? Какие в них основные дискурсы и основная риторика? Можем ли мы погрузиться сейчас в этот проект, если мы в нем не участвовали? П.В.: Скоро будет публикация, я надеюсь, что выйдет статья в первой половине 2022 года. Она в процессе, поэ- тому я осторожно ее анонсирую. Она написана мной в соавторстве с Александрой Коноваловой — студенткой из Московского кампуса, она участвовала в проекте все два года. В этой статье мы смотрим на эволюцию менструальных практик с особенным вниманием к эпохе перехода из советского в постсоветское состояние. И здесь некоторые выводы для тех, кто в тот период жил, могут показаться очевидными: 1. Деятельность организации Meta Platforms Inc и ее продукта Facebook была запрещена в Российской Федерации значительно позже того момента, когда состоялась эта беседа.

30о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами Советский Союз был в каком-то плане уникален в силу того, что, будучи достаточно развитым индустриальным государством, не имел налаженного производства прокладок или тампонов. Не только на западе, но и в Китае, например, была эпоха 1920-х и 1930-х годов, когда появляются первые прокладки и тампоны в широкой продаже, в то время как в СССР только в конце 1980-х годов появляются эти продукты, закупавшиеся из-за рубежа в рамках широкой экспансии товаров массового потребления. В статье мы пытаемся проследить, каким образом происходит эта перенастройка на новый постсоветский лад. Мы видим, что прокладки и тампоны были восприняты с большой эйфорией, хотя существовали и различные опасения по поводу их использования, которые отчасти сохраняются до сегодняшнего дня. Также существовали и финансовые ограничения — не будем забывать, что 1990-е годы — это период серьезного экономического кризиса, и товары, которые были способны обеспечить постсоветским женщинам мобильность и эффективность в любой день месяца, были доступны не каждой женщине, особенно в регионах. А.С.: Это очень интересно, спасибо! Вы упомянули, что в исследованиях менструации часто бывает феминистский подтекст. Можно ли в таком случае сказать, что за каждой мар- гинальной темой стоит социальная или гражданская позиция? Желание своим исследованием поднять важный вопрос, дать ответы, в которых нуждается современное общество? Можно ли назвать это активизмом? П.В.: Это сложный вопрос. Не все соглашаются, когда исследования называют активистскими, некоторые стараются прове- сти грань между активизмом и исследованием. По теме исследования менструации я работаю с коллегами из Британии, и там это довольно активно обсуждаемая тема. Мне кажется, что не всегда маргинальные исследования (если мы используем этот термин) являются активист- скими, но, наверно, они хотя бы базируются на признании ценности той или иной табуированной темы. То есть утверждают, что имеет смысл говорить о менструации, имеет смысл говорить об эмоциях, о наркотиках, что это важные темы, заслуживающие разговора, а не просто какие-то бессмыслицы. А.С.: Мы уже немного говорили об истории эмо- ций, поэтому сейчас хочется поговорить более направленно. Мне кажется, что она тоже во многом относится к практике «чтения между строк» и попытке найти что-то скрытое от глаз, интимное, при этом очевидно существующее в социальном поле. Как вообще происходит работа в исследовании истории эмоций? Можно ли сказать, что исследователь берет на себя ответственность говорить

31Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле о том, как чувствовали себя люди из других эпох — трактовать их эмоции и чувства? П.В.: Отличный вопрос! В целом есть разные позиции и внутри самой истории. Есть жесткие критики, которые говорят о том, что мы не можем сказать ничего осмысленного об эмоциональном мире людей прошлого (опять же, потому что нет документов). Мне кажется, что такая жесткая позиция просто не обусловлена практикой, потому что мы видим, что документы по меньшей мере свидетель- ствуют нам о тех нарративах, которые присутствовали в отношении чувств и эмоций в ту или иную эпоху. Мы можем узнать, как люди прошлого говорили о своих эмоциях и чувствах. Это доступно в целом для практически любой эпохи, и история эмоций за последние 20 лет показала это на самом разном историческом материале. Другой вопрос, насколько мы можем проникнуть непосредственно в человеческий опыт и узнать, что эти люди «на самом деле» чувствовали. Здесь вопрос более дискуссионный, я не готов занимать какую-либо сторону, есть аргументы в пользу более мягкой позиции (когда мы говорим, что нам доступны только дискурсы), и есть аргументы в пользу более радикальной версии (когда мы претендуем на то, чтобы проникнуть вглубь человеческого опыта). Я могу порекомендовать недавнюю статью известного историка эмоций Яна Плампера в журнале American Historical Review про российскую революцию 1917 года как про чувственный опыт в плане запахов, звуков и прочего. Мне кажется, что он поднимает интересные методологические вопросы и достаточно удачно использует свои источники. В подвопросе вы спрашивали, берет ли исследователь на себя от- ветственность за трактовку. В каком-то смысле да, это неизбежно, не только в поле истории эмоций. Мы трактуем слова, высказывания, пытаемся интерпретировать знаки вслед за каким-то из поворотов (семиотическим, лингвистическим, антропологическим, постмо- дернистским, культуральным…). Поэтому мы всегда берем на себя ответственность и иногда ошибаемся, а иногда нет. А.С.: Я хочу сравнить две ваши статьи: статью 2018 года «Секс, наркотики и революционная справедливость» и недавнюю статью о рейв-культуре и телесности, которую вы презентовали в том числе на семинаре «Маргинальное в гума- нитарных науках»². Несмотря на то, что они крайне отличаются 2. «Маргинальное в гуманитарных науках» — ежегодный семинар СНО Департамента истории НИУ ВШЭ СПб, посвященный изучению и проблематике различных исторических, антропо- логических и культурологических вопросов, которые касаются маргинальных тем — насилия, сексуальности, преступности и всего, что остается и оставалось в истории за границами нор- мального и обыденного.

32о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами друг от друга, два объекта исследования повторяются — это нар- котики и эмоции. В революционном Петрограде люди прибегали к использованию наркотических средств, как вы пишете, исходя из висцеральных, то есть телесных, эмоций и переживаний. Эти персонажи были маргиналами в какой-то степени, при этом их защита в суде опиралась на их эмоции, они надеялись не на наказание, а на помощь. В кейсе с рейвами в 1990-х годах, рейверы уже не являются очевидными маргиналами — это люди, вероятно ведущие обычный образ жизни? Как концептуализируется их употребление, как оно уходит (и уходит ли) из категории марги- нального? Как оно отрефлексировано ими несколько десятилетий спустя? Каково наказание за подобные практики? П.В.: Я сразу скажу, что я не на все вопросы смогу пока что ответить. Как меняется восприятие, это очень интересный вопрос. Мы с моей соавторкой Викторией Винокуровой пытались найти людей, которые ходили на рейвы в 1990-е, и поговорить с ними сегодня. Но это оказалось достаточно сложно. Когда потенциальные контакты понимали, что мы хотели спросить прежде всего про употребление наркотических веществ и наркоконтроль, то сразу исчезали. Мы рассчитываем в этом направлении продвигаться: из по- тенциально интересных источников это могут быть интернет-форумы, а также различные видеоисточники, которые доступны в интернете (например, документальные фильмы). Там, как мне и Виктории кажется, можно наблюдать как меняется восприятие рейвов в 1990-е, 2000-е, 2010-е и даже 2020-е годы. В целом я тоже не до конца уверен, что рейв в 1990-е — это нормальное или догмоцентричное место. В социальном и культурном ландшафте Петербурга эта практика остается довольно непривычной — нельзя сказать, что она стала мейнстримной. Другое дело, может быть, что конкретные вещества, которые употребялись тогда, действительно как бы оказывались в рамках более респектабельной культуры рейва, чем если мы говорим о публичных домах Петрограда периода Гражданской войны, где тоже употребляются наркотики. Сейчас я все больше думаю, что, может, и 1990-е годы порожда- ли маргиналов (в социально-экономическом плане), в том числе тех, кто употреблял наркотики, и они тоже заслуживают того, чтобы их истории были рассказаны. И это может быть задачей для будущих поколений. Я знаю, что коллега Петр Мейлахс такой проект зате- вал — «Устная история употребления наркотиков в России в 1990-е годы». Но, насколько я понимаю, в этой теме еще можно много ис- следовать.

33Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле А.С.: Я бы хотела еще спросить о том, каково изучать тему, связанную с незаконной деятельностью? У преступлений есть срок давности, могут ли информанты бояться каких-то последствий? П.В.: Да, это может даже не быть напрямую связано с употреблением наркотиков. Я думаю, что люди в основном пере- страховываются. Они не столько боятся уголовного преследования, сколько обладают уже другим миром — работа, семья, и далеко не всем хочется раскрывать какую-то свою персону, которая в 1990-е ночами напролет танцевала на рейвах и употребляла определенные нарко- тики. Это, может быть, не самое желанное воспоминание для тех, кто изменил свой социальный статус. Но и юридические ограничения есть, и для многих людей это будет важный фактор — мы это можем только уважать и не можем заставлять рассказывать. А.К.: Подходя к концу, хочется спросить про со- временную и, к сожалению, все еще актуальную тему — эпидемию COVID-19. Вы вели у нас курс по истории эпидемий, мы много говорили о болезнях, обществе и маргинальности в том числе. Мне кажется, до пандемии сама история эпидемий немного попадала в поле маргинального, каким бы оно ни было. Можем ли мы гово- рить, что эпидемии выходят из нее? Если смотреть на современную ситуацию — что сейчас относится к категории маргинального? Насколько она вообще стала подвижной в течение эпидемии? П.В.: По истории эпидемий есть важный момент, который стоит подчеркнуть. Когда-то женская или гендерная история, экологическая история тоже были чем-то экзотичным и, может даже, маргинальным. Сейчас все это, по крайней мере в западном каноне, находится в мейнстриме и в отдельных странах даже относится к числу наиболее востребованных тем. И мы понимаем, что тематика неравенства или глобального потепления будет все более востребована в XXI веке. Поэтому, конечно, маргинальное исследование может в определенный момент выстрелить, оказаться очень полезным. Вот в качестве примера мем, который я очень люблю — есть такой известный автор Ной Юваль Харари, и у него в книгах встречаются частые утверждения, что человечество в начале XXI века победило главные свои бичи, и в том числе болезни³. А на самом деле мы ви- дим, что не может быть ничего дальше от правды. Получается, что мы в середине 2010-х годов были уверены, что мы все победили, а 3. К сожалению, мы не можем опубликовать мем в журнале, не нарушив авторского права, поэтому прибегнем к словесному описанию. Мем представляет собой два изображения с подпи- сями. Слева: фотография Н.Ю. Харари и подпись «Over the past century, humankind has managed to do the impossible and rein in famine, plague and war». Справа: изображение коронавируса и подпись «Hold my beer».

34о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами потом внезапно некая маргинальная область — история эпидемий, которой занимались, грубо говоря, два-три историка, оказывается востребованной. Поэтому мы не знаем, что может выстрелить. Если будет какая- то новая катастрофа или новый вызов, с которым человечеству при- дется столкнуться, то ранее маргинальные области исследований (например, история роботов) станут востребованными в практиче- ском плане. А.С.: А если говорить о самой эпидемии в контексте того, о чем мы говорили на курсе, есть ли у вас какие-то интересные замечания? Мы уже в течение практически двух лет наблюдаем пандемию, может, у вас есть какие-то выводы? П.В.: Со своей стороны я могу сказать, что из-за моего давнего интереса к истории медицины у меня была абсолютная уверенность в том, что Харари называет победой над болезнью. Я думаю, что во многом это было продиктовано опытом относительно легкой победы над эпидемией лихорадки Эбола в 2014–2015 гг. (хотя стоит отметить, что она хоть и была относительно локальным заболеванием, но при этом привнесла огромные разрушения, прежде всего, в Западной Африке). И мне кажется, что пандемия COVID-19 обнажила наши (в том числе мои) несколько наивные представления о современной западной медицине, прогрессе и безопасности. Ну и, конечно, глобальное переформатирование — то, что мы с вами говорим в таком цифровом формате⁴, это масштабный сдвиг, который я не мог полностью предвидеть. Для меня это два главных вывода, но их, конечно, больше. А.К.: Последний вопрос будет про вашу актуальную деятельность. Стоит ли студентам в следующие несколько лет ждать каких-то интересных проектов? Есть ли у вас наработки какой-то маргинальной темы, которую никто не изучал? П.В.: У меня есть список идей того, что можно в буду- щем исследовать, и я стараюсь этим списком со студентами делиться. Как я сказал, я в последнее время много занимаюсь проблематикой лекарственных средств. Не уверен, насколько это маргинально, потому что лекарства не попадают ни под какое табу. Как исследовать лекар- ства с точки зрения экономической или технологической истории тоже понятно, здесь нет какой-то методологической новации. Хотя, если мы говорим уже о потреблении лекарств и о том, как это влияет на человеческие тела, тут есть интересный выход на историю тела, 4. Интервью проводилось в MS Teams. Из-за плохой связи не было возможности включить камеры, что придало определенный антураж беседе о маргинальном.

35Павел Васильев От наркотизма до менструации: маргинальные темы в историческом поле историю эмоций и историю человеческого опыта — темы, которые мы уже обсуждали. Мне хотелось бы, с одной стороны, в ближайшее время заниматься исследованиями, связанными с историей лекарств в советском контексте. С другой стороны, мне интересны сюжеты, которые связаны с гендерной историей (прежде всего военные и спортивные институты в гендерном измерении), и я пытаюсь в этом направлении тоже какую-то исследовательскую повестку придумать. Но это все пока в процессе формулирования. Так что оставайтесь на связи. Может, в следующем году на маргинальном семинаре будет что-то новое.

36о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами 1 ИЗОБРАЖАЯ МАРГИНАЛЬНОЕ

37о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами ПОСМЕРТНЫЕ ФОТОГРАФИИ XIX ВЕКА: К ВОПРОСУ О МЕТОДАХ ИЗУЧЕНИЯ И ПОНИМАНИЯ УДК: 76.03. Ключевые слова: история фотографии, смерть, Викторианская эпоха, фотографии post-mortem. Вероника Никифорова Автор статьи предлагает возможные способы изучения и интер- претации посмертных викторианских фотографий, основываясь на теориях Сьюзен Зонтаг, Розалинд Краусс и Ролана Барта. Особое внимание уделяется истории восприятия и производства посмерт- ных фотографий в Викторианскую эпоху и проблемам ее изучения в наши дни. В результате выявляются основные трудности изучения посмертных фотографий и предлагается оптика восприятия этого непростого объекта исследования. Аннотация

38Вероника Никифорова Посмертные фотографии XIX века... In this paper, the author aims to highlight possible ways of studying and interpreting postmortem Victorian photographs, referring to the theories of Susan Sontag, Rosalind Krauss, and Roland Barthes. Particular attention is paid to the history of perception and production of postmortem photographs in the Victorian era, and to the problems of studying them today. As a result, the main difficulties of studying posthumous photographs are revealed, and a new research perspective of the perception of this difficult subject is proposed. Аbstract Postmortem photography in the 19th Century: The Question of Research Methods and Understanding Keywords: history of photography, death, Victorian era, postmortem photography. Veronika Nikiforova

39о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами В 1840-х годах новая технология фотографии нашла коммерче- ское и практическое применение в портрете. Фотография начала механизировать давно установившуюся и процветающую торговлю изображениями ручной работы. Для этого фотографы использовали набор методик и практик, которые веками разрабатывались худож- никами, работающими с маслом на холсте: построение композиции, работа со светотенью и др. Посмертный портрет был одной из усто- явшихся художественных практик, унаследованных фотографами от своих предшественников. Викторианская Англия традиционно считается страной, в которой посмертный жанр расцвел в полную силу на заре истории фотографии. Посмертная фотография была подвидом дагерротипа, дополнением к популярному в викториан- ском мире фотографическому процессу. В Викторианскую эпоху ко- пии посмертных снимков распространялись среди семьи и друзей. Таким образом их можно было сохранить во многих семейных альбо- мах, фотографии вешали на стены в гостиных и спальнях [Linkman 2011: 20–21]. Однако у посмертной викторианской фотографии недолгая исто- рия существования: к концу девятнадцатого века, в первую очередь из-за изменения взглядов общества на смерть, эта практика пре- кратилась. В наши дни практика создания посмертных фотографий не распространена, однако в Викторианскую эпоху (1837–1901 гг.) такие фотографии были доступным и популярным способом запе- чатлеть умершего родственника. Из-за высокой детской смертности в этот период было создано большое количество посмертных дет- ских фотографий. Историк Одри Линкман писала, что в наши дни очень трудно оценить степень распространенности этой практики: за время своих исследований ей удалось найти около двухсот-трех- сот посмертных викторианских фотографий, в то время как число обнаруженных обычных портретов живых превысило сотню тысяч [Linkman 2006: 311]. Однако автор полагает, что многие посмертные фотографии были уничтожены с течением времени: люди, которые дорожили этими снимками, погибли, и новые наследники не захо- тели иметь с такими снимками ничего общего. Фундаментальные изменения в социальном и культурном отношении к смерти или даже глубокие различия в отношении людей в одной семье могли привести к уничтожению большого количества подобных портретов. Трудность изучения посмертных фотографий заключается в том, что большинство сохранившихся посмертных портретов поступают в архив в отрыве от своего первоначального контекста и лишены ка- кой-либо документации или информации, которые могли бы про- лить свет на их происхождение, цель или последующую судьбу. Джей

40Вероника Никифорова Посмертные фотографии XIX века... Руби, американский антрополог, первым опровергнул представле- ние о том, что посмертные фотографии были редкостью на заре исто- рии этой технологии. Чтобы подтвердить это, он обратился к запи- сям фотографов о том, сколько раз они приезжали к семьям, чтобы сделать такие фотографии [Ruby 1999]. Практика создания посмерт- ных портретов была распространена в различных классах общества. В то время как относительно немногие люди могли позволить себе картину или рисунок умершего родственника, фотография сделала портреты доступными для большей части общества [Linkman 2006: 312]. Посмертные фотографии заказывали как состоятельные люди, так и люди более скромного достатка. К причинам, по которым люди заказывали посмертные портреты близких, можно отнести отсут- ствие какого-либо портрета, сделанного при жизни человека. Так- же вероятно, что посмертные портреты служили утешением для тех, кто не мог соблюдать викторианский обычай навестить усопшего и лично отдать последние почести [Linkman 2006: 347]. В Викторианскую эпоху были очень распространены как статьи с техническими рекомендациями по фотографическому процессу, так и рекламы фотоателье. Однако найти в британской периодике материал, связанный с посмертными фотографиями — непростая задача; можно предположить, что лишь немногие британские фо- тографы были готовы публично связывать свое имя с занятием по- смертной фотографией. Фотографам было неудобно обсуждать эту тему публично: большинство тех, кто решился указать свои имена в статьях о посмертной портретной фотографии, старались в неко- торой степени дистанцироваться от работы, называя ее неприятной. Фотограф Джордж Брэдфорд, который среди прочих жанров делал посмертные фотографии, публично высказывал отвращение к ре- зультатам своей собственной работы: «Я не могу понять, как родственники могут смотреть на эти фото- графии, если только они не испытывают особой любви к ужасному. Со своей стороны я вообще не вижу необходимости фотографи- ровать мертвых. Если усопшие действительно были любимы- ми, ничто в этом мире не способно когда-либо стереть дорогие черты из мысленного взора: ему не нужна холодная, грубая фо- тография, представляющая последнюю унылую стадию челове- чества, она не поможет вспомнить эти черты, приятную улыбку или беззаботный смех, а покажет только подобие упыря, похожее на что угодно, только не на приятную натуру» [The Photographic News 1882: 394–395].

41о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Особенностью посмертных фотографий было то, что сфотогра- фированный человек был показан спящим или в ином положении, способном замаскировать истинный характер ситуации. Детей, оде- тых в праздничную одежду, клали на подушки, чтобы они выгля- дели так, как будто они только что заснули, на фотографиях такого типа мертвых детей трудно отличить от живых. Благодаря разно- образным обработкам некоторые посмертные фотографии создавали идеальную иллюзию жизни. Нередко фотограф ретушировал фото таким образом, чтобы глаза мертвого человека оставались откры- тыми — в то время такая процедура использовалась часто. Начиная с 1860-х годов до начала XX века заказы на посмертную фотографию составляли значительную часть деятельности коммерческого фото- графа [Краусс 2014: 33]. Изображение физической смерти на фотографиях во многом свя- зано с метафизикой страдания. Возвышение драматизма, сакрали- зация травмы — это процессы, в которых фотография (в частности, посмертная фотография) играет важную роль. Вполне возможно, что викторианские фотографы стремились притупить страдания семьи, создавая идеальную иллюзию жизни. На многих ранних изо- бражениях этот эффект усиливался за счет добавления румяного оттенка щекам умершего или рисования зрачков на фотопринте. Более поздние примеры этого жанра (конец XIX — начало ХХ века) не демонстрируют того же усилия по созданию идеальной иллю- зии жизни и изображают мертвых, лежащих в гробу в окружении присутствующих на похоронах. Можно предположить, что сниже- ние популярности посмертных фотографий связано со снижени- ем смертности. Продолжительность жизни стала увеличиваться, и, следовательно, семьи реже горевали из-за смерти членов семьи или родственников. Смерть стала явлением, связанным прежде всего с пожилыми людьми, изменилась культура и траурные традиции вокруг смерти и умирания. Исследования фотографии в контексте смерти уже успели при- обрести интеллектуальный фундамент в научном дискурсе. В сво- их текстах эту проблему рассматривали такие влиятельные теоре- тики, как Сьюзен Зонтаг [Зонтаг 2013], Розалинда Краусс [Краусс 2014] и Ролан Барт [Барт 1997]. В настоящей работе мы обратим- ся к этим авторам с целью создать комплексную оптику для изу- чения и понимания феномена посмертных фотографий. Нельзя не обратить внимание на сильное влияние, которое оказали авторы на формирование восприятия фотографии «вообще» как неразрывно связанной со смертью. Частое цитирование в научной литературе основных положений этих теоретиков способствовало

42Вероника Никифорова Посмертные фотографии XIX века... закреплению определенного образа мышления. Получается, когда мы рассматриваем различные проблемы фотографии, мы часто ду- маем о них через высказывания Зонтаг, Краусс и Барта. Освободиться от сформированного на такой почве мышления трудно, однако воз- можно при изобретении совершенно нового метода описания этой проблемы, способного ввести новую оптику и другой набор интер- претаций. Впрочем, в настоящем исследовании мы беремся только рассмотреть основные положения теоретиков о фотографии и по- пытаемся дополнить предложенные теоретиками концепции. Американская писательница Сьюзен Зонтаг настаивала на тесной связи между фотографией и смертью. Она воспринима- ла фотографию как искусство сумеречное, элегическое. Известное высказывание Зонтаг гласит, что каждая фотография — это «памятка о смерти» («memento mori»). Действительно, делая человека объек- том фотографии, фотограф фиксирует беззащитность снимаемого перед быстротечным временем¹. C одной стороны, искусство фото- графии взывает к нарциссическим началам, но в то же время обезли- чивает наши отношения с миром. Зонтаг сравнивает двойственные функции камеры с биноклем: если мы посмотрим с одной стороны, то далекие, экзотические вещи могут показаться близкими. Если же мы перевернем бинокль, то близкое станет казаться далеким. Так же может произойти и с камерой, которая наделяет привычные вещи ореолом чуждости и отдаленности. Эта смесь близости и отчужде- ния привела к необратимому слиянию войны и фотографии. Ката- строфы и бедствия притягивают людей с фотоаппаратами. Остается только удивляться тому, как общество, нацеленное на благополучную и счастливую жизнь, отрицающее смерть и пытающееся не думать о ней, стремится удовлетворить свое любопытство посредством про- смотра фоторепортажа с места катастрофических событий. Ощуще- ние, что бедствия далеко и не способны вас коснуться, стимулирует интерес к мучительным картинам, и, разглядывая их, вы укрепляе- тесь в понимании своей защищенности [Зонтаг 2013: 218–219]. Ил- люзия защищенности возникает отчасти по той причине, что пред- полагаемый зритель — «здесь», а не «там», отчасти же потому, что эти события, обращенные в фотографии, приобретают характер неиз- бежности. В реальном мире что-то происходит прямо сейчас, и ни- кто не знает, что еще произойдет, в то время как в мире фотографии все уже случилось. Исследовательский интерес Зонтаг сконцентри- рован в первую очередь на предсмертных фотографиях2, сделанных 1. См. эссе Сьюзен Зонтаг «Взгляд на фотографию». URL: link (14.07.2021). Впервые текст был опубликован на русском в книге: Стигнеев В., Липков А. Мир фотографии М.: Планета, 1998. 2. Англ. pre-mortem photography.

43о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами незадолго до гибели снимаемых. Поэтому автор приводит в пример фотографии с мест военных действий и природных катаклизмов. На основе исследований Зонтаг мы можем выделить две категории фотографий: на которых либо запечатлены мертвые люди (посмерт- ные фотографии), либо запечатлены люди, которые вскоре будут убиты или умрут (предсмертные фотографии). В своей последней прижизненной книге «Смотрим на чужие страдания» Зонтаг вновь обращается к темам, которые она обсу- ждает в сборнике эссе «О фотографии». Значимая часть книги уде- лена обсуждению гравюр Гойи из серии «Бедствия войны», изобра- жающих военные страдания, под которыми художник оставляет эмоциональные комментарии, такие как «А это ты вынесешь?», «Видеть [это] невозможно» [Зонтаг 2004: 35–38] и др. Мы не можем себе вообразить, что кому-то придет в голову подписывать подоб- ным образом фотографию. Мы можем сомневаться, действитель- но ли это репрезентативная фотография, но обычно мы не сомне- ваемся, правдива ли она. Сегодня мы все еще предполагаем, что то, что мы видим на фотографии, является проявлением света, попавшего в объектив, и ничем иным. Зонтаг в свою очередь говорит о подделке фотографий, в том числе военных — перестановке тел или имитации военных действий после их фактического завершения, чтобы все выглядело так, как, в нашем представлении, это должно выглядеть — но даже тогда, хоть в качестве постановочного мероприятия, мы все равно думаем о фотографии как о некоторой правде, даже если она требует объяснения и уточнения [Зонтаг 2004]. Розалинд Краусс, размышляя над историей фотографии, видела причину возникновения жанра посмертной фотографии не только в практических соображениях (сохранение памяти о погибшем), но и в мистическом ореоле таинственности, который окружал новый медиум. В наши дни многие могут усомниться в ореоле таинствен- ности, который окружал фотографию в первые годы ее существова- ния, однако Краусс считает, что именно непостижимая для общества тайна рождения фотографического оттиска и обусловила возник- новение жанра посмертных фотографий [Краусс 2014: 33]. Процесс фотофиксации сопоставляли с действиями тайных неведомых сил, считая его техническое происхождение связанным с алхимией и магией. Фотограф Надар, чьи работы стали одной из центральных тем исследований Розалинд Краусс, писал в своих воспоминаниях о подозрительном отношении к фотографии со стороны священ- нослужителей:

44Вероника Никифорова Посмертные фотографии XIX века... «Поводов для охоты на ведьм было предостаточно: магия оба- яния, вызов духов и призраков. Страшная Ночь, дорогая всем колдунам и волшебникам, безраздельно властвовала в темных уголках камеры, построенной по заказу храма Князя Тьмы. Тре- бовалось лишь небольшое усилие воображения, чтобы вообразить фотографический реактив колдовским зельем» [Nadar 1978: 8]. Подразумевая феноменологию объективности, фотография вос- хваляет Другого. Фотография — это не реальность. Она отказыва- ется от реальности и окружающей среды. Несмотря на иллюзию визуального сходства и легкости перехода, они четко разделены [Васильева 2013: 84]. По отношению к окружающему миру снимок оказывается другой формой существования, если понятие «суще- ствования» вообще применимо к фотографии. Статику фотогра- фии трудно приравнять к бытию. Вы можете видеть себя в кадре, но не можете быть в нем. У нас есть опыт в фотографии, но мы с тру- дом признаем фотографию как значимое явление. При всей своей очевидности и близости фотография оказывается опытом, которо- го мы никогда не достигнем. Как и смерть, фотография становится одной из форм Другого. Бескомпромиссная видимость фотографии, ее буквальная зримость сбивает с толку, но не устраняет проблему отчуждения фотографии по отношению к реальному миру. Обращение к Другому предполагает утаивание, которое изначально противоречит идей- ной программе этого медиума. В фотографии связь с Другим пред- стает в свете и на публике. Обращение к тайне, к неизвестному ста- новится абсолютно зримым, очевидным и в то же время абсолютно скрытым. Очертания предметов, их внешние границы становятся в фотографии невидимыми. Фотография противоречит своей соб- ственной функции — отображению внешнего. Бесстрастно фиксируя внешние границы, снимок стирает различие между формой и сущ- ностью. Следовательно, по отношению к реальному миру фотогра- фия является абсолютной формой Другого. Ролан Барт полагал, что каждая фотография — это объект, принадлежащий к той же категории, что и посмертные маски. По мнению французского философа, фотография должна быть нравственным искусством, потому что на каждой фотографии есть главенствующий знак нашей будущей смерти [Барт 1997: 51–52]. Более того, Барт убежден, что фотография должна иметь отношение к «кризису смерти» в нашей культуре. Следовательно, вместо того, чтобы искать истоки кризиса в экономических и социальных при- чинах, следует задать вопрос об антропологической связи меж-

45о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ду новым типом визуального образа и смертью. Свидетель нашей эпохи — фотографическое изображение — не имеет ничего общего с бессмертием памятников, благодаря которым древние общества сохранили свои самые важные воспоминания, — продолжает Барт. Наш медиум — фотография — хрупка и не уверена в себе, и по этой при- чине ей нельзя слишком доверять [Барт 1997: 3]. Возможно, выявление неразрывной связи между фотографией и смертью говорит больше о нас самих, чем о фотографии как о меди- уме. Страх неизбежного, осознание хрупкости жизни и неуверен- ность в будущем заставляют нас задуматься о смерти. Фотография наталкивает на такие мысли больше, чем другие виды искусства. Достаточно взглянуть на собственные фотографии, сделанные несколько лет назад, чтобы заметить изменения, происходящие в каждом из нас. Глядя на любую фотографию, мы знаем, что на ней сохранил- ся «световой оттиск» чего-то, что существовало в течение коротко- го времени и было запечатлено на светочувствительном материа- ле. Однако не следует читать фотографии только через объявление о смерти, которое они несут — как непрерывный memento mori. Мы можем перестать отождествлять изображенного с его изображением и, тем самым, сместить интерпретацию фотографии с уровня физи- ческого на уровень метафизики: от уровня смерти к уровню жизни. Предсмертные фотографии, на которых напряженные глаза пациентов направлены прямо в объектив, вызывают у смотря- щего сильную эмоциональную шокирующую реакцию. Посмерт- ные фотографии удивляют благородством и спокойствием лиц умерших. Лицо становится (посмертной) маской. Это различие в восприятии создает определенную диалектику, преодолев кото- рую, мы сможем осознать полный и окончательный образ смерти. Заманчиво предположить, что фотография мертвого родственни- ка в XIX веке была безобидной затеей, однако нередко фотография была призвана скрыть реальное положение дел. Умершие изобра- жались живыми — часто спящими, — что делает утверждение Барта о том, что на фотографии запечатлено что-то, «что было»3, еще более проблематичным. По словам Барта, поскольку мы позируем для фотографий, мы осознаем, что позируем, — следовательно, наряду с намерением фотографа, полученная фотография не отражает то, что мы есть на самом деле [Барт 1997: 6]. Это высказывание особен- но правдиво по отношению к посмертным фотографиям XIX века, где мертвые часто предстают в таких позах, в каких никогда не позировали при жизни. В случае фотографии мертворожденных 3. Англ. «that-has-been». См. Barthes R. Camera lucida: reflections on photography. London: Vintage, 2000.

46Вероника Никифорова Посмертные фотографии XIX века... детей субъект вообще никогда не был живым. В обоих случаях каме- ра находится в сложных отношениях со своим референтом — «что было» Барта часто никогда не было. Как сказал один викторианский фотограф о своей работе, «…[моя работа — прим. В.Н.] добавляет лжи; но кто может обви- нить преступника? Не лучше ли его обвинять, если он откроет ужасную правду, которая при каждом нежном взгляде сыпет соль на рану отчаяния <...> ?» [Linkman 2011: 22]. Таким образом, в настоящем исследовании, основываясь на теориях Сьюзен Зонтаг, Розалинд Краусс и Ролана Барта, мы при- вели несколько возможных путей восприятия и интерпретации посмертных фотографий. В наши дни остаются неисследованны- ми многие важные факты о посмертной викторианской фотогра- фии: мы не знаем точно степень распространенности подобной практики, равно как и не имеем представления о превалирующем в обществе отношении к этим снимкам. Важно обратить внимание и на существенное различие в восприятии предсмертных и посмерт- ных портретов: если последние должны были душевно уравновеши- вать боль утраты, то портреты больных людей заставляют зрителя эмоционально реагировать на чужой болезненный вид. Остается непримиримое противоречие, заключающееся в зафиксирован- ной неприязни викторианских фотографов к посмертным фото- графиям, и распространенном соображении, что подобные снимки были частью моральной нормы эпохи. Неоспоримым остается тот факт, что этот поджанр возник на самой заре развития фотографии и был забыт в начале ХХ века. Викторианские посмертные портре- ты символизируют любовь и привязанность и не содержат в себе назидательного посыла «memento mori». По этой причине фотогра- фы пытались уменьшить или скрыть признаки физического ухуд- шения. Изображая мертвых красивыми и представляя смерть как безмятежный и беспробудный сон, посмертные портреты должны были облегчить боль утраты и принести утешение скорбящим.

47о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Список литературы 1. [Барт 1997] — Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотогра- фии. М.: Ад Маргинем Пресс, 1997. 86 с. 2. [Васильева 2013] — Васильева Е. В. Фотография и Смерть // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 15. 2013. №1. С. 82–93. 3. [Зонтаг 2013] — Сонтаг С. О фотографии. М. : Ад Маргинем Пресс, 2013. 272 с. 4. [Зонтаг 2004] — Сонтаг С. Смотрим на чужие страдания. М. : Ад Маргинем Пресс, 2004. 96 с. 5. [Краусс 2014] — Краусс Р. Фотографическое: опыт теории расхождений. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. 304 с. 6. [Linkman 2011] — Linkman A. Photography and death. London: Reaktion, 2011. 216 p. 7. [Linkman 2006] — Linkman А. Taken from life: Post-mortem portraiture in Britain 1860–1910 // History of Photography. 2006. № 30 (4). Р. 309–347. 8. [Nadar 1978] — Nadar F. My Life as a Photographer (1900) // October. 1978. Vol. 5. P. 6–28 9. [Ruby 1999] — Ruby J. Secure the Shadow: Death and Photography in America. Cambridge: MIT Press, 1999. 10. [The Photographic News 1882] — Bradforde G. Odd Jobs No 10. A Grave Subject // The Photographic News, 7 July 1882, P. 394–395. Вероника Ильинична Никифорова Санкт-Петербургский государственный университет, факультет свободных искусств и наук, магистерская программа «Арт-критика» nikifornika@gmail.com Veronika I. Nikiforova St. Petersburg State University, Faculty of Liberal Arts and Sciences, MA Programme “Art Criticism” nikifornika@gmail.com

48о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами

49о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами КИНО КАК «ЗАБОТА» О РЕАЛЬНОСТИ: МАРГИНАЛЬНОСТЬ В МЕДЛЕННОМ КИНО Ключевые слова: медленное кино, реализм, Жан-Люк Нанси. Ксения Беспалова УДК: 821.161. Медленное кино, ставшее популярной тенденцией на заре XXI века, часто обращается к зонам маргинальности — к исключенному из ре- презентации. Демонстрируя реальность без суждения, это кино «за- ботится» о том, что не вписывается в поле видимого. Отталкиваясь от философии Жан-Люка Нанси, данная статья концептуализирует статус фильмической реальности, который позволяет ввести в поле репрезентации невидимые действия, невидимые пространства и невидимых людей. Аннотация

50Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино Slow Cinema, which became a salient tendency among festival films, often depicts the marginal and what is traditionally excluded from the representation. Speaking in Jean-Luc Nancy’s terms, this cinema “takes care of” reality by exposing the real without judging it and preserving it as what always eludes the grasp of reason. Drawing on Nancy’s philosophy, this article will analyze the status of the filmic reality of a slow film that allows it to represent the unseen actions, unseen spaces, and unseen people. Аbstract “Taking Care” of Reality: Marginality in Slow Cinema Keywords: slow cinema, realism, Jean-Luc Nancy. Kseniia Bespalova

51о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами В 1990-х и 2000-х годах в мировом фестивальном кино стала за- метно доминировать эстетика так называемого медленного кино, от- личительными чертами которого является медленное время, статика кадра, длинные планы, а также дедраматизация действия. К этому течению причисляют таких режиссеров, как Карлос Рейгадас, Цай Минлян, Цзя Чжанкэ, Педру Кошта, Апичатпонг Вирасетакул, Альберт Серра, Лисандро Алонсо и многих других. Помимо общих эстетиче- ских черт, подобные фильмы объединяет общий интерес к тому, что, как правило, исключается из поля видимого, важного и ценного — они часто обращаются либо к маргинальным группам населения, либо к маленькому человеку и тем бездеятельным моментам его по- вседневности, которые также оказываются за границами видимого. Несмотря на то, что подобные фильмы тяготеют к запечатлению зон маргинальности (того, что исключается из поля видимого), они совсем не стремятся вынести реальность на суд, как того требовал теоретик кинореализма Андре Базен, тексты которого часто лежат в основе анализа медленного кино. Он описывал итальянский нео- реализм — кино, которое является очевидным предшественником современного «медленного». В отличие от неореализма, современ- ный кинематограф не интересуется поиском истины социальной реальности: как отмечают такие исследователи кино, как Томас Эль- зессер [Elsaesser 2009] и Джозеф Фрюхтл [Früchtl 2010], произошло изменение статуса не только правды, но и самой реальности. Мед- ленное кино не ищет правды, так волновавшей послевоенное кино, а выставляет чистое самодовление реальности, чья потенциальная автономность от нас, зрителей, и есть гарант ее достоверности. Во- просы, которые стоит поставить: что делает подобную эстетику на- столько восприимчивой к обычно невидимому, маргинальному? Что замедление кинематографического времени дает самой мар- гинальности? Особенности реализма медленного кино Медленное кино своеобразно тем, что, демонстрируя социальное не- благополучие и маргинальность, оно не выносит суждения, не призы- вает к действию, а просто дает видимость тому, что невидимо не толь- ко в «быстром» кинематографе, но и в обычной повседневности, темп которой определен ускоренным постфордистским производством и неолиберальным порядком. В статье «Мировое кино: реализм, свидетельство, присутствие» Томас Эльзессер связывает появление новой концепции реализма

52Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино с ситуацией так называемой «постэпистемологической онтологии» [Elsaesser 2009]. В некотором смысле он продолжает линию Андре Базена, который утверждал, что (нео)реализм является прежде все- го онтологической позицией [Базен 1972: 284]. Эльзессер предлага- ет довольно радикальную интерпретацию текущего положения как в кино, так и в культуре в целом, заявляя о смене эпистемы репре- зентации. Если классический кинореализм ассоциирует познание со зрением, то, выучив урок постструктуралистских теорий, под- вергающих сомнению любую истину, достоверность и реальность, кино «нового реализма» понимает, что зрению не стоит доверять. Оно устремляется к другим чувствам: к осязанию, слуху — и даже вкусу и обонянию. Аналогично, Лучия Нажиб и Сесилия Мелло во введении к сбор- нику «Реализм и аудиовизуальные медиа» провозглашают «возвра- щение к Реальному», а также конец постмодернистской иронии и интертекстуальности, а следовательно — переход в эру постпостмо- дерна [Realism... 2009]. Хотя исследовательницы и считают точкой от- счета датскую «Догму 95» (которая не входит в «медленный» канон), они подчеркивают, что именно длинный план стал одним из самых повторяющихся приемов современного кино, как аналогового, так и цифрового. Важно понимать: медленная эстетика существовала задолго до 1990-х годов в творчестве таких авторов, как Энди Уор- холл, Шанталь Аккерман, Андрей Тарковский и Микеланджело Ан- тониони — но, тем не менее, исследователи обращают внимание на изменение характера «медленности». Сегодня можно говорить о кон- кретной эстетической тенденции или даже о моде, объединяющей множество совершенно различных режиссеров с разных концов планеты, тогда как ранее медленное время было элементом стиля отдельных авторов. Лучия Нажиб и Сесилия Мелло [Realism... 2009] (как, впрочем, Томас Эльзессер, Тьяго де Лука [de Luca 2012] и Игор Крстич [Krstić 2016]) выбирают цифровой поворот в качестве переломной точки в понимании реализма, указывая на бессобытийный длинный план как на один из определяющих приемов нового стиля. На самом деле, эта точка довольно условна: удобство цифровых камер, как когда-то синхронная запись звука, способствовало развитию реализма, но дигитализация ни в коем случае не является основным его усло- вием. Развитие техники действительно движется в сторону совер- шенствования реализма, как некогда писал Базен [Базен 1972: 51], однако дело не в телеологическом движении в сторону идеальной репродукции действительности, а в тех возможностях, которые пре- доставляет техника. Так, ручная видеокамера позволила проникнуть

53о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами в самые неблагополучные трущобы и напрямую взаимодействовать с героями — обитателями этих пространств — чем воспользовался Педру Кошта в своем цикле «Письма из Фонтаньяш». Поэтому инте- рес к маргинальности можно объяснить чисто прагматически: толь- ко с появлением дешевых и легких цифровых камер стало возмож- но снимать малобюджетные фильмы в тех локациях, куда не могла проникнуть более крупная и дорогая аппаратура. Своеобразие медленного кино — не только в том, что оно отка- зывается от идеи индексальности (экзистенциальной связи фильма с реальным объектом в мире, которую оплакивали теоретики в связи с дигитализацией), но и не сокрушается о ее отсутствии: к ней оно совершенно безразлично. Понимая всю сложность обоснования ре- альности, оно сохраняет действительность с ее ускользающим ха- рактером. Поэтому его интерес к маргинальности связан с тем, что эта реальность состоит из того, что обычно не вписывается в поле видимого современного мира. Пытаясь объяснить своеобразное от- ношение современного кино к реальности, некоторые исследователи кино прибегают к философии Жан-Люка Нанси, видя в его онтоло- гии и текстах о кино новый способ разговора о появившемся на ру- беже веков кинематографе [McMahon 2010b], [Früchtl 2010]. Это кино восстанавливает мир в правах, принимая тот факт, что мир «уже́» и «еще» не имеет предустановленного смысла [Früchtl 2010: 193–194]. Именно медленное движение мира на экране становится необходи- мым эстетическим принципом для реализации того, что Нанси на- зывает «заботой» о реальности и «уважением» к ней, что, как будет показано, связано с сохранением ускользающего. Политика «медленного» Из фильма в фильм медленное кино обращается к физическому труду, тоскливой повседневности, беднякам и иммигрантам, послед- ствиям урбанизации и глобализации, обшарпанным городским про- странствам и безлюдным природным ландшафтам, забытым цивили- зацией. Парадокс кинематографа медленного времени заключается в его статусе культурного гетто: дело не только в том, что оно репре- зентирует маргинальные сюжеты и локации, но и в том, что оно само часто не покидает пределов фестивальных кругов, тем самым повто- ряя маргинальную судьбу своих героев. Будучи реакцией на процесс ускорения, связанный с социоэкономическими изменениями и отра- женный в «быстром» массовом кино, медленное кино воплощает то, чему не нашлось места в доминирующей культуре скорости.

54Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино Предметное единство медленного кино поддерживается специ- фикой его эстетики, которая допускает в поле видимого любые вещи и звуки, попавшие в кадр. Ключевую роль играет его вписанность в реалистическую традицию, исторически связанную с социальной критикой. Как подчеркивает теоретик кино Роберт Стэм, реализм как способ репрезентации отличается внутренним демократизмом: в нем предметы и темы не делятся на значимые и незначимые [Stam 2000: 73–74]. Так, теория реализма Андре Базена постулирует «он- тологическое равенство» каждого конкретного момента жизни, что достигается благодаря передаче подлинной длительности действия [Базен 1972: 313]. Таким образом, реализм можно понимать как в кор- не политический и этический способ обращения с материалом. Стэм также напоминает о теоретическом споре вокруг способно- сти кинореализма выявлять динамику социальных противоречий и потенциально инициировать социальные изменения [Stam 2000: 74]. Однако медленное кино едва ли можно рассматривать с данной точки зрения. В нем присутствует не побуждение к действию, а его отрицание. Социальные бедствия тут представлены как чистая дан- ность: едва ли нас побудит к действию полтора часа наблюдения за рутиной аргентинского лесоруба, низведенного за грань нищеты, в фильме «Свобода» Лисандро Алонсо (2001). Впрочем, это не ме- шает теоретикам и критикам рассматривать медленное кино с точ- ки зрения его политической роли. Исследователь Асбьорн Грёнстад объясняет это тем, что представление о «медленном» может суще- ствовать только в оппозиции к «быстрому» [Grønstad 2016: 277] — то есть уже в названии кинематографической тенденции заложено ее противостояние массовому «быстрому» кино. В этом контексте мед- ленное кино рассматривается как способ сопротивления ускорен- ному темпу эпохи постфордизма. Родовое проклятие категории «медленного» приводит к тому, что медленное кино оказывается в плену бесконечных споров о его по- литической ценности. Одни рассматривают его как пример контр- кино, противостоящего неолиберальной экономике ускорения и ра- дикально отрицающего коммерческое кинопроизводство. Их про- тивники, напротив, указывают на элитарный характер медленного кино, существующего исключительно для фестивальных кругов, а также на то, что из радикального эксперимента оно превратилось в набор клише и признак «хорошего» (элитарного) вкуса [Shaviro 2010]. Таким образом, споры сводятся к вопросу о прогрессивно- сти или реакционности данного кино, тогда как обилие медленной эстетики говорит о чем-то другом — оно отражает совпадение спо- собов ви́дения множества различных режиссеров. По каким-то при-

55о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами чинам запечатление медленного времени, микродвижений, рутины, отверженных людей и заброшенных пространств стало актуальным в различных точках планеты. Фредерик Джеймисон объясняет своеобразие современного вос- приятия времени процессами, происходящими в обществе. Он де- монстрирует, что темпоральности эпохи модерна и постмодерна принципиально различны: если модерн озабочен вопросом време- ни, то постмодерн помещает в фокус внимания вопросы простран- ства [Jameson 2003: 696]. Описывая текущую ситуацию, Джеймисон заявляет, что появление мобильных телефонов не только объеди- нило различные точки мирового пространства, но и разрушило стабильный распорядок дня с привычкой работать по часам. Как пишет Джеймисон, завершившийся процесс урбанизации усилил роль городского пространства, а глобализация сжала мир, сделав доступными самые отдаленные места [Jameson 2003: 700–701]. Та- ким образом, пространство стало более важной категорией совре- менности, чем время, понимание которого приобрело принципи- ально новую форму. Вопрос о том, относить ли медленное кино к эпохе постмодерна или постпостмодерна, как считают Эльзессер [Elsaesser 2009], На- жиб и Мелло [Realism... 2009], несущественен в данном контексте. Джеймисон в качестве факторов, вызвавших перемены, отмечает релевантные для данного кино явления: глобализацию, завершив- шуюся урбанизацию и, самое главное, появление новых средств свя- зи, таких как мобильный телефон. Если для медленного кино сред- ства связи безразличны (несмотря на то, что они являются важными временными маркерами) то процессы урбанизации и глобализации безусловно связаны с тематикой этих фильмов. Примером тому слу- жат судьбы кабо-вердианских мигрантов, к которым режиссер Пе- дру Кошта обращается в течение всей своей карьеры. Оказавшись на европейской территории, эмигранты были изгнаны в трущобы Фонтаньяш — самый бедный район Лиссабона. Именно туда отправ- ляется Кошта для съемок фильмов цикла «Письма из Фонтаньяш». Символично, что в фильме «Молодость на марше» (2006) главный герой Вентура переезжает из полуразрушенных трущоб, где были сняты предшествующие фильмы «Кости» (1997) и «В комнате Ван- ды» (2000), в социальное жилье, которое представляет из себя новые белоснежные дома со строгой геометрией. В фильме социальное жи- лье оказывается все тем же гетто для исключенных, только в более привлекательной обертке. Согласно Джеймисону, интерес к пространству связан со сжатием пространства-времени в результате появления современных средств

56Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино коммуникации, а также из-за доступности любого места в связи с совершенствованием транспорта. Конец темпоральности, выне- сенный в заглавие его статьи, означает редукцию времени до един- ственного момента настоящего, что аналогично времени медленного фильма, пребывающего в вечном «сейчас» [Jameson 2003: 708–709]: время переживается как медленное, когда оно не продвигается впе- ред, будучи погруженным в вечный момент настоящего. В качестве наиболее наглядного примера редукции времени Джеймсон приво- дит экшн-кино рубежа 1990-х и 2000-х годов, в котором сюжет ни- велируется, уступая место независимым от сюжета зрелищным мо- ментам насилия, погонь, взрывов и т.д. [Jameson 2003: 714]. В таком случае время фильма будет сжиматься до текущего момента зрели- ща, а сложные темпоральные связи между событиями перестанут быть необходимыми. Аналогичный феномен отмечает Меттью Фланаган [Flanagan 2012: 115–123]. Отталкиваясь от идей Стивена Шавиро, описавше- го стиль «post-continuity»¹, он утверждает, что в массовом кино, ко- торое делает ставку на скорость, нарратив становится фрагментар- ным и теряет ключевую роль. Фланаган замечает, что в таком случае и в медленном, и массовом кино прослеживается общая тенденция нивелирования нарративных связей. Это подталкивает его к выво- ду, что медленное кино не столько противостоит современной эпо- хе, сколько является ее плодом, одной из двух реакций на нее — за- медлиться или ускориться. Таким образом, медленное кино является своеобразным культур- ным гетто, но таким, которое необходимо доминирующему режиму скорости: оно не противостоит последнему, а является его побоч- ным продуктом. Это поддерживается и своеобразным статусом мед- ленного кино: как показывает Эмре Чаглаян [Çağlayan 2018: 25–27], за исключением работ самых успешных режиссеров (таких как Бел- ла Тарр, Нури Бильге Джейлан и др.) медленные фильмы не выхо- дят в прокат, оставаясь в закрытом мире фестивальных кругов. Фе- стивали выступают не только в качестве места показа такого рода картин — фестивальные фонды также спонсируют медленное кино, воспроизводя его для собственного же пользования. В этом смысле примечательна идея Джастина Ремеса, настаи- вающего на том, что медленное кино в принципе необязательно смотреть. Если вы уснули во время просмотра, то фильм, возможно, оказался уж очень хорошим — пишет он. Следуя за комментариями 1. Под термином post-continuity Шавиро имеет в виду современные голливудские фильмы с постклассическим нарративом.

57о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами режиссера Аббаса Киаростами, Ремес предлагает спать при просмо- тре фильма «Пять. 5 длинных планов, посвященных Ясудзиро Одзу» (2003)². Фильм Киаростами — это тот редкий случай, когда название практически полностью исчерпывает содержание: фильм, длящий- ся более часа, действительно состоит из пяти длинных планов побе- режья Каспийского моря, которые сменяют друг друга под музыку — так, как обычно делал режиссер Одзу. Камера в течение фильма пол- ностью статична, а человеческие образы появляются только во вто- ром эпизоде. Как объясняет Ремес в статье для сборника «Медленное кино», данный фильм является «нечеловеческим»: это кино, которое не просто отказывается от центральности человеческого персона- жа, но и кино в себе, не требующее присутствия никого помимо себя [Remes 2016: 231–242]. Ремес считает, что «Пять» не требует нали- чия зрителя, тем самым разрешая теоретический спор о том, суще- ствует ли кино только в опыте зрителя или его можно считать авто- номным объектом. В случае фильма «Пять» зритель волен смотреть фильм или нет, внимательно вглядываться в каждое движение вол- ны или уснуть на любой секунде просмотра. Подобное безразличие говорит в первую очередь об отсутствии аффективных механизмов вовлечения зрителя в фильм — для того, чтобы вовлечься, необходи- мо волевое усилие. Как результат, фильм предлагает одновременно «наблюдение и не-наблюдение» [Remes 2016: 238]. Вопреки Тьяго де Лука, вынесшему фразу «видимое кино» в загла- вие своей статьи о зрителе в медленном кинематографе [de Luca 2016], это кино часто остается невидимым для широкого зрителя. Возможно, постепенно оно стало особой локацией киномира, в которой допустимо показывать то, что исключено из всех остальных сфер. Именно в этом смысле критика Стивена Шавиро [Shaviro 2010] о несостоятельности «борьбы» медленного кино против позднекапиталистической культу- ры скорости может быть справедливой, но это уже проблема институ- ций, а не эстетики медленного. Сам медленный кинематограф, таким образом, оказывается по- бочным продуктом современности — таким же, как и предмет его репрезентации. Глобализация его действительно волнует, но лишь в том смысле, что оно обращается к таким моментам, которые оста- ются за бортом прогресса. Как пишет Карл Шуновер, это кино обра- щается к «отбросам» времени [Schoonover 2016: 156]. Он показывает, что вопрос о политической ценности «медленного» близок к вопро- су о квир-жизни. Исследователь определяет квир-жизнь как жизнь, 2. Далее в тексте — «Пять».

58Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино потраченную напрасно [Schoonover 2016: 164] — такое клеймо ей присуждает общество. Аналогичным образом то, на что обращает внимание медленное кино, не заслуживает внимания с точки зре- ния современной экономики времени. Поэтому в медленном кино речь идет о людях и их жизнях, которые оказываются «недостойны» запечатления в рамках «быстрого» кино: мигранты Кошты, лесоруб из «Свободы» Алонсо, традиционное овцеводческое хозяйство «По- следнего Ковбоя» Барбаш и Кастен-Тейлора и т.д. Медленное кино, как подчеркивает Шуновер, выявляет пробле- матичность понятия труда [Schoonover 2016: 154–156]: как его мож- но измерить и на какой основе мы можем оценить тот или иной труд как продуктивный или непродуктивный? Он показывает, что вопрос ценности труда — это вопрос идеологический. Оппозиция времени труда и времени, потраченного впустую, лишь выявляет факт того, что определенному типу труда отказано в ценности. Таким образом, медленное кино тематизирует обесцененность на всех уровнях: в нем речь идет об обесцененном времени просмотра, а также об обесце- ненном показываемом — им могут быть не только люди и их дей- ствия, но также и среда, как урбанистическая, так и природная. На самом деле, не обязательно запечатлевать непримечательные продукты урбанизации и глобализации, как это делает Педру Ко- шта; такие вещи, как традиционный уклад жизни и традиции в це- лом оказываются интересны медленному кино как зоны, оставшие- ся за бортом прогресса и принадлежащие другому миру. Последнее занимает Киаростами, на что указывает Нанси, когда пишет, что в фильмах режиссера происходит «столкновение мира традицион- ного и мира сегодняшнего» [Нанси 2016]. Можно также вспомнить такие работы Апичатпонга Вирасетакула, как «Дядюшка Бунми, ко- торый помнит свои прошлые жизни» (2010), «Кладбище великоле- пия» (2015), которые вводят в повседневную жизнь элементы тра- диционных верований Таиланда: его реализм приобретает форму сюрреализма, за банальными объектами повседневности медлен- ный взгляд обнаруживает другую жизнь в прямом смысле — жизнь, наполненную магией. Различные тематики медленных фильмов объединяет то, что они не вписываются в ускоренный и глобализи- рованный мир. Именно для этого — для того, что не вписывается, — и находится место в эстетике «медленного».

59о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Кинофилософия Жан-Люка Нанси Философский проект Жан-Люка Нанси остерегает как от атоми- зации индивидуумов, так и от слияния, внутреннее стремление к ко- торому присуще людям и принимает форму тоски по былому един- ству, идеальному сообществу, которое якобы было разрушено [Нанси 2011: 35]. Подобная ностальгия, по словам философа, не имеет под собой основания, поскольку идеального единства никогда не суще- ствовало в действительности. Более того, такое единство опасно. Так, в области политики обещание возвращения к нему ведет к тота- литарным режимам — к полному подчинению единичного общему. Взамен философ предлагает принципиально иной способ мыс- ли о сообществе: оно возможно только в виде «бытия единичного множественного» [Нанси 2004]. Множество конституируется при со- хранении целостности единичного, тем не менее последнее не су- ществует автономно от других единичностей, а всегда существует с ними совместно. Именно поэтому такое бытие называется «еди- ничным множественным»: «Оно [сообщество] <...> создано из разделения, распространения и усвоения идентичности во множественности, каждый член которой самоидентифицируется только через дополнительное опосредование своей идентификации живому телу сообщества» [Нанси 2011: 36]. Категория «вместе» становится условием подобного сообщества. Она же является и основанием бытия, поскольку каждая сущность из- начально существует «вместе» со всеми остальными: «Единичное мно- жественное бытие означает: сущность бытия существует только лишь как со-сущность» [Нанси 2004: 58]. Таким образом, Нанси отвергает идею о первоначальном тотальном единстве, распавшемся впослед- ствии — но вместе с тем выступает и против теорий, которые за точку отсчета принимают изолированного субъекта (как, например, проис- ходит в феноменологии Гуссерля). Для него изначально есть только множественное единство: нельзя сначала обнаружить отдельное «я» и от него двигаться в сторону совместности (интерсубъективности). Философия Нанси довольно легко перетекает от онтологии к мыс- ли о социальном и обратно, поскольку для него социальная жизнь не выступает в качестве надстройки по отношению к бытию. Онтоло- гия и социальное со-существуют, потому что социальный мир зави- сит от того, как понимается структура бытия, которое является всег- да со-бытием.

60Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино Какая роль отведена кинематографу в этой онтологии сообще- ства? Для Нанси важен потенциал кино устанавливать особый тип взгляда. Непосредственно к данному искусству философ обращает- ся в тексте «Очевидность фильма, Аббас Киаростами» [Нанси 2016]. Иранский режиссер выступает в качестве «примера и эмблемы» та- кого кино, которое выражает «очевидность и определенность ки- нематографического взгляда как внимания к миру и его истине» [Нанси 2016]. Другими словами, это кино сохраняет «единичное множественное», составляющее видимый мир. В сущности, Нанси фиксирует новую тенденцию в кинематографе рубежа XX и XXI ве- ков, которая для философа больше чем очередное стилистическое течение; он видит в этом новый тип взаимодействия с миром. В качестве основной функции кинематографа Нанси называ- ет «мобилизацию взгляда». В данном случае слово «мобилизация» стоит понимать через слово «мобильность» — подвижность: это дви- жение зрительского взгляда к миру — «бросок», как пишет Нанси [Нанси 2016]. Взгляд он противопоставляет ви́дению, понимая первое как динамичное, а второе как статичное. В интерпретации филосо- фа смысл ви́дения близок значению слова «мнение». Оно зафикси- ровано и принадлежит кому-то, тогда как слово «взгляд» именует сам акт «бросания» в сторону реальности, которую по определению нельзя зафиксировать и приостановить. Именно тут обнаружива- ется связь с главным онтологическим положением Нанси о бытии единичном множественном: взгляд обеспечивает сосуществование множественных сингулярностей реальности, поскольку он «сопро- тивляется поглощению всевозможными ви́дениями (“мировоззре- ниями”, репрезентациями, воображениями)» [Нанси 2016]. Таким образом, в кинематографе Киаростами философ обнаруживает со- противление унифицирующему ви́дению мира. Мобилизованный взгляд подчеркивает процессуальность становления смысла, а так- же его множественность. Движение является важным элементом кинофилософии Нанси. Речь идет не только о мобилизации взгляда, но и о движении вну- три фильмического мира. Философ указывает на особый контра- пункт движения и неподвижности в фильмах Киаростами. Вопреки кажущейся статичности кадров, философ обращает внимание на их внутреннюю нестатичность, показывая, что в медленном времени фильмов иранского режиссера одним из ключевых вопросов являет- ся вопрос о движении. Как пишет Нанси, неподвижность этого кино «не является статичной» [Нанси 2016]. На самом деле, подобная ди- алектика важна для медленного кино в целом, ведь когда избыточ- ное движение затихает, становятся видны мельчайшие движения

61о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами материи, персонажей и самой камеры. Можно предположить, что проявление микродвижений подчеркивает ускользающий характер реальности, всегда превышающей рамки кадра. Тем не менее, было бы довольно смело распространять выводы Жан-Люка Нанси на медленное кино как целое. Однако, он сам до- пускает обобщения, объявляя Аббаса Киаростами лишь «эмблемой» особого типа кино, которое на момент написания статьи (2001 год) лишь зарождалось. Выделенные Нанси элементы важны и для ки- нематографа медленного времени, изначальной предпосылкой ко- торого является ничто иное как призыв обратить внимание к миру. Смысл рассуждений Нанси о кино имеет этический характер: он говорит о внимании и уважении к реальности, что выражается в со- хранении ее неподчиненности различным ви́дениям, в сохранении ее единичной множественности. В этом контексте важна еще одна идея философа: он отмечает, что кино Киаростами устанавливает особую «дистанцию взгляда», необходимую для признания «абсо- лютно внешней природы» реальности [Нанси 2016]. Нанси не кон- кретизирует понятие дистанции, тем не менее, стоит предполо- жить, что оно связано с его идеей о разделении (partage), различении и опространствовании. Разделение (partage) — важное понятие для Нанси, которое с трудом поддается однозначному переводу. С одной стороны, разделение говорит о неслиянии единичных множествен- ных сущих и о необходимости признания различия между ними, но с другой — оно обеспечивает их бытие-вместе. Сам Нанси объясняет разделение (partage) как «…термин, обозначающий разделение с коммуникацией или даже по правилу коммуникации: “разделять пищу” — это не просто де- лить ее на отдельные порции, но также “принимать ее сообща”, то есть обмениваться чем-то, утоляющим голод и услаждающим вкус» [Нанси 2013: 24]. Как подчеркивает Лора Макмэхон, исследовательница философии кино Жан-Люка Нанси, философ выступает против всеобъемлющих логик репрезентации, присваивающих мир путем подведения по- следнего под единую цель [McMahon 2010a: 624]. Разделение и при- знание «абсолютно внешней природы» реальности служат именно этой задаче, реализация которой обеспечивает «заботу» о реально- сти, нередуцируемой к единичности. Таким образом, один из аспектов «заботы» медленного кино о ре- альности — это возвращение того, что было исключено, обесценено и невидимо. В фильме невидимое обретает свое место видимости, по-

62Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино этому «очевидность фильма», вынесенную в заглавие текста Нанси о кино, стоит трактовать так, как это делает Джозеф Фрюхтл: «оче- видность делает нечто видимым, узнаваемым, открывает понима- ние, позволяет признать истину, но не способ, с помощью которого к ней нужно прийти» [Früchtl 2010: 194]. Под невидимым здесь сто- ит понимать то, что не имеет ценности для взгляда. Таким образом, медленное кино дает место исключаемому и обесцененному, прида- ет им видимость, но при этом само парадоксальным образом оста- ется невидимым. Фильм идет медленно, потому что он показывает то, на что нет желания смотреть. Фильмическая реальность как мир сам по себе Просмотр медленного фильма — часто фрустрирующий опыт. Он дистанцирует зрителя от персонажей и фильмического мира, тем самым проводя границу между фильмом и зрителем. Утверждение реальности того, что обычно исключается из восприятия, и одновре- менное удержание последнего на расстоянии становится этическим императивом подобного кино. Именно так стоит понимать требова- ние Нанси признать «абсолютно внешнюю природу» реальности. Важно не то, что я, зритель, переживаю реальность фильма как свою собственную, а то, что эта реальность, несмотря на перцептивную схожесть с моей, потенциально существует вне зависимости от меня. Анализируя фильм Аббаса Киаростами «Жизнь и ничего более» (1992), Лора Малви указывает на зазор между фильмом и моментом трагедии, которую фильм репрезентирует [Mulvey 2006: 132]. Фильм балансирует на грани документального и игрового, повествуя о по- ездке режиссера и его маленького сына в деревню Кокер, где за не- сколько дней до этого произошло землетрясение, оставившее без- домным значительную часть населения. Цель поездки — отыскать актера, исполнившего роль в предшествующем фильме Киаростами «Где дом друга?» (1987). Если землетрясение имело место в реально- сти за пределами фильма, а местные жители являются реальными пострадавшими, то персонаж-режиссер является фиктивной фигу- рой, которую разыгрывает актер, хоть он и воплощает самого Киаро- стами, реального режиссера. Фильм балансирует на грани фикции и реальности, делая проблему кинематографической условности центральной, что лишь усиливается присутствием внутри фильма указаний на другой реально существующий фильм «Где дом друга?». Таким образом, кино проникает жизнь, а жизнь — в кино.

63о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами Согласно интерпретации Лоры Малви, фильм говорит о невоз- можности адекватной репрезентации реальной трагедии, вызванной землетрясением [Mulvey 2006: 132–134]. Исследовательница подчер- кивает, что присутствие образа режиссера внутри фильма, а также игра реальности и фикции указывают на искажение, сопутствующее кинематографическому воспроизведению. Даже настойчивое следо- вание реалистической конвенции (съемка на локациях с непрофес- сиональными актерами) не способно компенсировать неизбежную деформацию, которой подвергается реальность, зафиксированная камерой. Для Малви человеческая травма, засвидетельствованная в фильме — призыв к признанию разрыва между городским режис- сером из среднего класса и реальностью погубленных судеб местных жителей. Другими словами, фильм Киаростами тематизирует эти- ческую проблему режиссера, который, выбирая предмет для своего фильма, должен также принять во внимание ту пропасть, что разде- ляет его и то, что он снимает. Подобный разрыв между миром фильма и миром зрителя явля- ется ключевым признаком медленного кино, но обычно он касается не столько уровня наррации, как у Киаростами, сколько уровня вос- приятия. С одной стороны, разрыв вытекает из специфики медлен- ного времени, которое не вовлекает зрителя, а делает вовлеченность вопросом его зрительской воли. С другой — как и фильм Киаростами, медленное кино требует признания различия: его мир исключенных моментов времени, пространств и людей исключен именно из наше- го мира таким образом, что если фильмический мир и предлагается для ознакомления, то все равно сохраняет свой статус чуждого. Как результат медленный фильм проводит границу между реальностью зрителя и реальностью фильма. Этическая направленность медленного кино была унаследова- на от неореализма, что показывает Мэттью Фланаган, утверждая, что внимание к мельчайшим деталям повседневности является не столько эстетическим, сколько этическим кодом [Flanagan 2012: 104–109]: образы обыденной жизни направлены на установление солидарности с другим. Тем не менее, характер медленного време- ни не допускает эмоционального участия. Как пишет Пол Шредер, приемы медленного кино — съемка широкоугольной оптикой, ста- тичные кадры, минимализм диалогов, отсутствие игры и даже дви- жений актеров и т.д., — являются приемами дистанцирования: они отрицают все кинематографическое, не позволяют эмоционально вовлечься в фильм и не допускают эмпатии. Шредер показывает, что режиссеры медленного кино переворачивают зрительские ожида- ния, создавая «мир, который зритель должен созерцать либо тут же отвергнуть» [Schrader 2018: 17].

64Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино Исследователь Асбьорн Грёнстад верно заметил, что в медленном кино речь идет об этическом отношении к миру [Grønstad 2016: 279]. Однако если медленное кино и связано с этикой, то она подразумева- ет не эмпатию, а «заботу» — стремление сохранить реальность. Для этого нам и требуются внимание и долгий взгляд. По-видимому, эта непоколебимость перед сторонними смыслами становится главным в медленном кино: как того и требовал Андре Базен, к реальности не добавляется ничего привнесенного. Его теория была направлена против манипуляции реальностью, откуда проистекает его недове- рие к монтажу, который привносит смысл, не заложенный в кадрах [Базен 1972: 82]. Аналогичным образом медленное кино выступает против искажения, возводя это требование в абсолют, для того что- бы не быть присвоенным зрителем и его ви́дениями. В таком случае «забота» о реальности в медленном кино — это сохранение реально- сти или, говоря языком Мэри Энн Дуан, ее архивация [Doane 2002: 104], а также поддержка ощущения полноты и самодостаточности мира на экране. Медленное кино дает время на освоение физического простран- ства, данного как конфигурация видимых (внешних) поверхно- стей тел, живых и неживых. Как пишет Нанси, кино — это открытие пространства, а пространство для философа является общим про- странством бытия-вместе, которое «не является предсуществующим вместилищем по отношению к вещам», а рождается из диспозиции вещей, расположенных друг с другом [Нанси 2013: 25]. Мир как об- щее пространство рождается вместе с вещами, которые не даны как атомарные блоки, и становится пространством для встречи и для разделения (partage). Нанси уточняет, что речь идет как о со-бытии неодушевленных вещей, так и о со-бытии человеческих и других су- ществ [Нанси 2013: 25]. Такой мир — нестатичен, и именно его сохраняет медленное кино. Когда Нанси говорит, что мир не имеет смысла, это значит лишь то, что последний не является фиксированным и предустановленным [Früchtl 2010: 193–194]. Вместо этого смысл пребывает в процессе создания. Джозеф Фрюхтл, рассуждая о философии кино Нанси го- ворит, что его идеи позволяют нам помыслить кино после Жиля Де- лёза: если последний констатировал утрату мира в послевоенном кинематографе с приходом образ-времени, то Нанси пишет о кино, которое освободилось от сожаления об этой утрате, понимая ее по- зитивные последствия [Früchtl 2010: 193]. Мир утраченный — это мир без стабильных ориентиров.

65о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Медленное кино представляет собой именно такое простран- ство без ориентиров. В этом смысле оно противостоит присваива- нию, не схватывается зрителем, поэтому оно существует как будто само по себе. Просмотр фильма без вовлечения приводит к тому, что мир на экране переживается как автономный от меня, он всегда от- делен от моей реальности и мне в него доступ закрыт. Как писал Ро- лан Барт, этот мир просто говорит: «я реальность» [Барт 1994: 400]. Такой фильмический мир не может быть присвоен зрителем и не мо- жет быть редуцирован к конкретному смыслу, вместо этого демон- стрируя смысл в его становлении. Медленное кино вопреки своей иллюзорной статике говорит о движении — о внимании к мельчай- шим изменениям, которые никогда не прекращаются. Таком обра- зом, медленное кино «заботится» о реальности — сохраняет и архи- вирует реальность, которая не только превышает индивидуальные ви́дения, но и ускользает от них. Список литературы 1. [Базен 1972] — Базен А. Что такое кино? Сборник статей. М.: Искусство, 1972. 2. [Барт 1994] — Барт Р. Эффект реальности // Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994. С. 392–400. 3. [Нанси 2004] — Нанси Ж.-Л. Бытие единичное множественное / Пер. с фр. В.В. Фурс под ред. Т.В. Щитцовой. Минск: Логвинов, 2004. 272 с. 4. [Нанси 2013] — Нанси Ж.-Л. Вместе и демократия / Пер. с фр. В.В. Фурс // Топос. 2013. № 2. C. 20–29. 5. [Нанси 2011] — Нанси Ж.-Л. Невоспроизводимое сообщество / Пер. с франц. Ж. Горбылевой и Е. Троицкого. М.: Водолей, 2011. 6. [Нанси 2016] — Нанси Ж.-Л. Очевидность фильма // Сеанс. 8 июля, 2016. URL: link (дата обращения: 20.02.2020). 7. [Фланаган 2010] — Фланаган М. К. эстетике медленного // Cineticle. № 4. URL: link (дата обращения: 01.03.2020). 8. [Çağlayan 2018] — Çağlayan E. Poetics of Slow Cinema: Nostalgia, Absurdism, Boredom. London: Palgrave Macmillan, 2018. 9. [Doane 2002] — Doane M.A. The Emergence of Cinematic Time: Modernity, Contingency, the Archive. Cambridge, MA: London: Harvard University Press, 2002. 10. [Elsaesser 2009] — Elsaesser T. World Cinema: Realism, Evidence, Presence // Realism and the Audiovisual Media / Ed. by Lúcia Nagib and Cecília Mello. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009. P. 3–19.

66Ксения Беспалова Кино как «забота» о реальности: маргинальность в медленном кино 11. [Flanagan 2012] — Flanagan M. ‘Slow Cinema’: Temporality and Style in Contemporary Art and Experimental Film. PhD Dissertation. University of Exeter, 2012. URL: link (accessed 20.02.2020) 12. [Früchtl 2010] — Früchtl J. The evidence of film and the presence of the world: Jean-Luc Nancy’s cinematic ontology // Chrono- topologies: hybrid spatialities and multiple temporalities / Ed. by Leslie Kavanaugh. Amsterdam: Rodopi, 2010. P. 193–201. 13. [Grønstad 2016] — Grønstad A. Slow Cinema and the Ethics of Duration // Slow Cinema / Ed. by Tiago de Luca and Nuno Barradas Jorge. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. P. 273–284. 14. [Jameson 2003] — Jameson F. The End of Temporality // Critical Inquiry. Vol. 29, № 4. 2003. P. 695–718. 15. [Krstić 2016] — Krstić I. Digital Realism // Slums on Screen. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. P. 164–191. 16. [de Luca 2012] — de Luca T. Realism of the Senses: A Tendency in Contemporary World Cinema // Theorizing World Cinema / Ed. by Lúcia Nagib, Chris Perriam and Rajinder Dudrah. London: I.B. Tauris, 2012. P. 183–205. 17. [de Luca 2016] — de Luca T. Slow Time, Visible Cinema: Duration, Experience, and Spectatorship // Cinema Journal. Vol. 56, № 1. 2016. P. 23–42 18. [McMahon 2010a] — McMahon L. Jean-Luc Nancy and the Spacing of the World // Contemporary French and Francophone Studies. Vol. 15, № 5. 2010. P. 623–631. 19. [McMahon 2010b] — McMahon L. Post-deconstructive realism? Nancy’s cinema of contact // New Review of Film and Television Studies. Vol. 8, № 1. 2010. P. 73–93. 20. [Mulvey 2006] — Mulvey L. Death 24x a Second: Stillness and the Moving Image. London: Reaktion Books Ltd, 2006. 21. [Realism... 2009] — Realism and the Audiovisual Media / Ed. by L. Nagib and C. Mello. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009. 257 p. 22. [Remes 2016] — Remes J. The Sleeping Spectator: Non-human Aesthetics in Abbas Kiarostami’s Five: Dedicated to Ozu // Slow Cinema / Ed. by T. de Luca and N.B. Jorge. Edinburgh: Edinburgh University Press. 2016. P. 231–242. 23. [Schoonover 2016] — Schoonover K. Wastrels of Time: Slow Cinema’s Laboring Body, the Political Spectator, and the Queer // Slow Cinema / Ed. by T. de Luca and N.B. Jorge. Edinburgh: Edinburgh University Press. 2016. P. 153–168. 24. [Schrader 2018] — Schrader P. Rethinking Transcendental Style // Transcendental Style in Film Ozu, Bresson, Dreyer. Oakland, California: University of California Press, 2018. P. 1–34.

67о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами 25. [Shaviro 2010] — Shaviro S. Slow Cinema Vs Fast Films / The Pinocchio Theory. May 12, 2010. URL: link (accessed 15.04.2020). 26. [Stam 2000] — Stam R. Film Theory: An Introduction. Malden, MA: Oxford: Blackwell, 2000. 392 p. Ксения Николаевна Беспалова Университет Амстердама, исследовательская магистратура по медиаисследованиям bnxeniya@gmail.com Kseniia Bespalova University of Amsterdam, Research Masters’ in Media Studies bnxeniya@gmail.com

68о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами

69о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ФЕНОМЕН ПОРНОМЕМА В СОВРЕМЕННОЙ ИНТЕРНЕТ-КУЛЬТУРЕ Ключевые слова: мемы, порношик, стигматизация, porn studies, Internet studies. Ирина Антушева Ян Левченко УДК: 821.161. В статье порномем «Piper Perri Surrounded» (тиражируемый кадр из порноролика) рассматривается как продолжение тенденции порношика в медиапространстве. Гипотеза исследования заключа- ется в том, что принципы, на которых строится пародия порношика на порно, сходны с принципами действия мемов, которые основаны на материале порнороликов. В процессе исследования было выделено две группы порно- мемов: эксплицитные и имплицитные. В основе эксплицитных порномемов лежат кадры из порнороликов, а имплицитные пор- номемы переносят признаки порно на непорнографическое изобра- жение. Иными словами, эксплицитные порномемы, такие как «Piper Perri Surrounded», за счёт свойства индексальности (узнавания) и ореола запретности продолжает идеологию и эстетику порношика в медиапространстве. Аннотация

70Ирина Антушева, Ян Левченко Феномен порномема в современной интернет-культуре The article considers a porn meme Piper Perri Surrounded to be a continuation of the trend of porno chic in the media space. The hypothesis of the research is that the principles revealed in the way porno chic parodies porn are similar to the principles of the functioning of the memes which are based on the material of porn videos. In the research, explicit and implicit groups of porn memes are identified. The former includes memes that are based on shots from porn videos, whereas implicit porn memes transfer the signs of porn to non-pornographic images. In other words, explicit porn memes such as Piper Perri Surrounded continue the ideology and aesthetics of porno chic in the media space due to the property of indexicality (recognisability) and the sense of forbiddenness. Аbstract The Phenomenon of Porn Meme in Modern Internet Culture Keywords: memes, porno chic, stigmatisation, porn studies, Internet studies. Irina Antusheva Ian Levchenko

71о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Социальные сети плотно вошли в нашу повседневную жизнь как площадки для обмена информацией, работы и неформального об- щения. Интернет придал общению особую специфику, которая про- является в определенных символических изображениях, таких как смайлики и мемы. Новые мемы появляются почти каждый день, но в этом исследовании мы обратимся к особой группе объектов — к так называемым порномемам. Уверены, что многие пользователи Интернета помнят картинку, которая стала мемом: на диване сидит блондинка в пижаме, а вокруг нее стоят пять крепких темнокожих мужчин в белых футболках и белом нижнем белье (Илл. 1). Этот кадр был сделан на съемках пор- норолика под названием «Orgy Is the New Black» с актрисой Пайпер Перри (Piper Perri) в главной роли — псевдоним вдохновлен именем главной героини сериала «Orange Is the New Black» Пайпер Чепмен (Piper Chapman). Пайпер Перри же стала звездой порноролика, который — намеренно или случайно — своим названием отсылает нас к уже упомянутому сериалу и составу актеров самого ролика. В видео, опубликованном 10 октября 2015 года, миниатюрная белокожая актриса занимается групповым сексом с темнокожи- ми актерами. Спустя год кадр из этого порноролика превратился в популярный сетевой мем. Это изображение активно использовалось пользователя- ми популярной англоязычной платформы Reddit и получило Введение и постановка проблемы Илл. 1. Кадр из пор- норолика «Orgy Is the New Black»

72Ирина Антушева, Ян Левченко Феномен порномема в современной интернет-культуре название «Piper Perri Surrounded»¹. Смысл мема сводился к тому, что пользователям что-то сильно надоело, но они буквально окружены им, как девушка на диване. Что касается Рунета, то «ВКонтакте» этот мем проник только в 2018 году — к этому времени на Reddit уже су- ществовали два сабреддита, продолжающие тенденцию использова- ния кадров или аллюзий на порно в качестве мемов: «PornMemes»2 и «PiperPerriMemes: only for men of culture»3. Популярность этого фото увеличила количество просмотров и узнаваемость оригинального порноролика. Об этом можно судить по комментарию под порнороликом «Orgy Is the New Black», ко- торый к осени 2020 года имел самое большое количество лайков4 на платформе PornHub: «I came here because of memes»5. Важно понимать, что мем «Piper Perri Surrounded» возник не на пу- стом месте — его популярность лишь способствовала актуализации порномемов, существовавших до 2016 года. К 2020 году изображе- ние «Piper Perri Surrounded» отправилось в фонд отработанных ме- мов, хотя буквально в конце августа 2020 года пиццерия из города Ровно (Украина) воспроизвела в своем рекламном ролике узнавае- мый образ девушки в пижаме в окружении пяти афроамериканцев (Илл. 2). На видео знакомый многим интернет-мем оживает, и его прямой смысл маскируется под наслаждение от разных видов пиц- цы, которой мужчины кормят женщину6. Связь еды и телесного удовольствия передает слоган рекламы: «Навіть оргазми бувають ручної роботи»7. На примере мема «Piper Perri Surrounded» хотелось бы уточнить определение порномема, выявить его связь с феноменом порноши- ка и степень влияния порномемов на статус порно в современной культуре. Исследование находится на стыке porn studies и Internet studies, которые, в свою очередь, приводят к полю media studies, где мем яв- ляется медиа. Причем поле porn studies не может быть четко очер- чено и закреплено: так, Линда Уильямс в статье «Порнография, порнуха и порно: мысли о поле, заросшем сорняками» замечает, что секс не является чем-то фиксированным — а значит, сами гра- 1. Букв. «Окруженная Пайпер Перри» (англ.). 2. PiperPerriMemes: only for men of culture (2018). URL: link (12.05.2020). 3. PornoMemes (2018). URL: link (12.05.2020). 4. 1622 лайка (06.10.2020). 5. Я зашел сюда из-за мемов (англ.). 6. Скандальная реклама пиццерии «Таверна Ель Пасо» (2020). URL: link (06.10.2020). 7. Даже оргазмы бывают ручной работы (укр.).

73о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами ницы области исследования всегда будут расширяться. Также поле porn studies традиционно стигматизируется в социуме, как и его предмет. Линда Уильямс по этому поводу пишет, что сфера иссле- дования порно проходит сложный путь оформления, для оконча- ния которого необходимы постоянные публикации, конференции и архивы, чтобы можно было перейти от «затхлых цензурирован- ных дискуссий» к вопросу: «Что еще интересного можно сказать о порно?» [Уильямс 2012: 301]. Учитывая эти трудности, вначале следует конкретизировать, что нам может понадобиться в этих полях, и выявить необходимые понятия для дальнейшего их применения в описанном кейсе. Интернет-мем: структура понятия Термин «мем» был введен Ричардом Докинзом в 1976 году. Он определил мемы как небольшие культурные единицы передачи, аналогичные генам, которые переходят от человека к человеку путем копирования или подражания. Докинз до эпохи Интернет- мемов относил к мемам мелодии, броские фразы и формы одежды, а также абстрактные убеждения (например, концепция Бога) [Shifman 2013: 363]. В 2010-е годы это толкование изменяется — главным образом, из-за того, что мемом пользователи начинают называть реплицируемую картинку (или фразу) в интернет-пространстве. Илл. 2. Скриншот рекламного ролика таверны «El Paso». URL: link (26.09.2021).

74Ирина Антушева, Ян Левченко Феномен порномема в современной интернет-культуре В частности, от рассмотрения мема как целого переходят к мему как к ансамблю отдельных элементов. Часто выделяют три составля- ющие: проявление (manifestation), поведение (behavior) и воображение (ideal) [Davison 2012: 123] или позицию (stance), форму (form) и содер- жание (content) [Shifman 2013: 367]. Для существования мема важно восприятие его реплик, но чаще всего оно субъективно, поэтому ав- торы выделяют три составляющих мема, любая из которых может помочь его репликации, даже если мем мутирует и адаптируется [Davison 2012]. Позиция или проявление представляет собой коммуникацию, ко- торая, с одной стороны, создается самим мемом, а с другой сторо- ны, утверждает его существование. Проявление мема «Piper Perri Surrounded» осуществляется в сообществе «PiperPerriMemes: only for men of culture», где представлены изображения, копирующие ориги- нальную композицию — например, фото, где пять шоколадных дра- же окружает одно белое драже в центре (Илл. 3). Тогда форма или по- ведение мема будет выражено в процессе фотографирования конфет определенного цвета и в определенном расположении, то есть само создание реплики изначального мема. Для сохранения формы мему необязательно полностью копировать оригинал — достаточно лишь примерно повторить композицию. Фото с конфетами сохраняет фор- му за счет цветовой гаммы и расположения внутри кадра, в то время как рекламный ролик пиццерии является переосмысленной копией. Вернемся к фото драже: без содержания, или воображения мема, оно бы осталось только фотографией, но изображение содержит концепцию мема «Piper Perri Surrounded» — хотя бы потому, что Илл. 3. Фотография драже, копирующих композицию порномема «Piper Perri Surrounded». URL: link (19.03.2020).

75о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами оно было кем-то выложено на сабреддите «PiperPerriMemes: only for men of culture». Изображение таким образом поместили в кон- текст, который намекает на изначальный смысл кадра. Сам по себе снимок с конфетами не несет порнографического подтекста, но сообщество интернет-пользователей, знакомых с мемом, способ- но распознать или же привнести в композицию картинки нужный подтекст. В проявлении мема «Piper Perri Surrounded» можно найти различные способы репликации формы изначального мема. В ос- новном эти способы связаны с цветом, количеством изображаемых предметов и помещением в контекст, необходимый для соотнесения с оригиналом. Мемы приобретают популярность благодаря циркуляции в ин- тернет-пространстве, потому что мем — часть культуры, распростра- няющей влияние посредством онлайн-трансляции. От устной шутки (остроты) он отличается скоростью распространения и сохранением формы [Davison 2012: 122]. К тому же у мемов нет (известного) авто- ра, что дает определенную творческую свободу и превращает сами мемы в народное творчество [Davidson 2012: 132]. Сохраняя фор- му, мемы закрепляют за собой определенные позиции, вокруг кото- рых люди объединяются в сообщества. В то же время успешно рас- пространяются только мемы, оптимальные для социокультурной среды, а другие вымирают [Shifman 2014], иными словами, отбор обусловлен степенью актуальности мемов в культурной и социаль- ной среде [Davison 2012]. Таким образом, мемы способны отразить настроение интернет-сообщества, его основные тренды и сформи- ровать комьюнити на основе узнавания мема. Порношик: легализация запретного Понятие «порношик» появилось в 1970-е годы, когда порногра- фические фильмы начали показывать в кинотеатрах и на фестива- лях, и мейнстримный кинематограф начал испытывать их влияние. Зародившись в Америке, порношик нашел плодородную почву для роста в Западной Европе — законы, регулирующие порнографию, после войны там существенно смягчились. Из сферы экранной суб- культуры порнография проникает в повседневную жизнь, моду, по- ведение и речь. В настоящее время под порношиком понимают «не порнографию как таковую, а ее репрезентацию в непорнографи- ческом искусстве и культуре» [Павлов 2012: 182]. Различные виды искусства, построенные на принципах порношика, играют с эро- тическими образами, но не являются при этом порнографически-

76Ирина Антушева, Ян Левченко Феномен порномема в современной интернет-культуре ми [Павлов 2012: 182]. Предпосылкой для появления порношика 1970-х годов стала сексуальная революция, связанная с молодеж- ными движениями, широким распространением поп-культуры и успехами борьбы за гражданские права. Как полагает Павлов, пор- ношик берет начало в контркультурном движении 1960-х годов в США, а после все более и более плотно вплетается в мейнстрим и становится предметом широкого потребления. Брайан Мак-Нейр в своей книге «Porno? Chic!: How Pornography Changed the World and Made it a Better Place» утверждает, что леги- тимизация порнографического контента определена самой культу- рой. Привилегия порношика в конце XX и начала XXI века — это осо- бое обращение с наборами культурных форм, которые различными способами относятся к порно, но сам порношик не порнографичен, а является лишь отражением переходных форм в сексуальной культуре, в которой нет порнографии, но до сих пор есть острота и мятежность [McNair 2013: 39]. Это еще один показатель того, что появление порномемов обусловлено самой культурой общества, которое, как писал Мак-Нейр, живет «в мире вездесущей и беско- нечно разнообразной порнографии» [McNair 2013: 39]. В отличие от вполне гомогенного табуированного порно полувековой давно- сти, современные жанры кино и другие формы массовой культуры пропитаны категориями «порнографического воображаемого», по- зволяющего легитимировать в культурном обиходе ранее запрет- ные образы и представления [Левченко 2015]. В русскоязычном контексте первой работой, затрагивающей близкие темы, стала книга Игоря Кона «Сексуальная культура в России», сконцентри- рованная на СССР 1980-х гг. Об этой книге, в частности, упоминает Елена Гапова: по ее мнению, Кон первым постулировал почти по- лувековое отставание сексуальной революции в России по отноше- нию к Западу [Гапова 2011: 3]. Это значит, что волны сексуальной революции 1960-х годов, породившей порношик 1970-х, не ути- хают. Следовательно, данная тенденция продолжает проявляться, в связи с чем можно предположить, что порномемы вполне могут быть описаны в терминах порношика с поправкой на их существо- вание в медиапространстве. «Порномем»: специфика бытования После рассмотрения понятия «мем» и истории развития порно- шика можно перейти к более подробному определению порноме- мов. Их можно разделить на две условные группы: мемы, в основе

77о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами которых лежат кадры из порнороликов, и мемы, которые переносят признаки порно (клишированные фразы, образы) на непорногра- фическое изображение — например, с помощью текста. Такие мемы можно назвать соответственно эксплицитными и имплицитными. Я предполагаю, что лишь эксплицитные порномемы являются про- явлением новой тенденцией в порношике. Мем «Piper Perri Surrounded» является эксплицитным порноме- мом — в нем визуально демонстрируются актеры порноиндустрии. С одной стороны, он явно говорит о своей связи с порнографией, а с другой стороны, само изображение нельзя без контекста от- нести к категории порнографических — что и роднит порномем с явлением порношика. Говоря о контексте изображения, мы подходим к особенности порномема, отличающей его функционирование от других интер- нет-мемов, а именно — к свойству индексальности. Оно проявляется в необходимости указать на стигматизированный контекст, не де- монстрируя его прямо. Индексальность присуща и эксплицитным, и имплицитным порномемам. В первой группе указание на порно- графический контекст происходит с помощью изображения, во вто- рой группе — посредством текста и абстрактных или риторически насыщенных формулировок. Так, мем «Piper Perri Surrounded» вне подразумеваемого контек- ста не выглядит даже как постановочное фото для эротического ка- лендаря — одного из характерных проявлений порношика. Но как только зритель считывает контекст изображения, у мема тут же воз- никает ореол запретности, актуализируемый механизмами порно- шика. В узнавании пользователями и заключается индексальность порномема, которая указывает им на его запретность. Ореол запретности как следствие индексальности — характерный признак порномема. Сильнее он проявляется именно в эксплицит- ных порномемах, поскольку интернет-пользователи понимают, что в Сети есть ролик, который позволит им увидеть продолжение этого статичного изображения. Имплицитные же порномемы обладают меньшим ореолом запретности, так как воспроизводят порногра- фические сюжеты не визуальным способом, а иначе. Другими сло- вами, продолжение их истории нельзя отыскать в Сети. Порноме- мы запретны именно потому, что могут иметь продолжение, а пока секс обсуждают и даже иллюстрируют, но не реализуют, исходящие от него «угрозы» лишь потенциальны. Хотя порномемы и являются в некоторой степени новой тен- денцией в порношике, но отношение общества к ним различно. Порношик производится с целью продажи товара или услуги,

78Ирина Антушева, Ян Левченко Феномен порномема в современной интернет-культуре а в производстве порномемов сложно обнаружить коммерческую функцию. Порномемы скорее служат объединению людей в груп- пы, чем приросту материальной ценности. Впрочем, следуя за про- екциями экономических понятий на сферу культуры, описанны- ми в работе «Поле литературы» Пьера Бурдье [Бурдье 2011], можно утверждать, что копирование, интерпретация и распростране- ние порномема пользователями способствуют его символической капитализации. К тому же случай с рекламой пиццы, созданной на основе мема «Piper Perri Surrounded», указывает на увеличение как символической, так и экономической прибыли. Но общество, подобно герою Роберта Де Ниро из фильма «Так- сист», может устать от разных проявлений порношика вплоть до полной потери восприимчивости к этому явлению. Тогда порно- шик в зависимости от состояния общества может видоизмениться и обогатить повседневность репрезентацией порно другими спо- собами — например, порномемами. Благодаря индексальности они не являются носителями открытой эротики, а наоборот, вырывают из порнографического контекста кадры, которые без предваритель- ного знания не дают порномему работать в полную силу. Типичным примером блазированности порношиком является эротический календарь, который студентки МГУ преподнесли В.В. Путину на день рождения в 2011 году (Илл. 4). Он носит открыто эротизированный характер за счет снимков и двусмысленных фраз, но насытившиеся Илл. 4. Разворот эротического календаря, созданного студентками МГУ. URL: link (06.10.2011).

79о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами порношиком зрители ощущают неловкость за неуместный контекст использования очередных эротических фото с опустошенным зна- чением («фото ради фото»). В случае с «Piper Perri Surrounded» кадр из порноролика, который использован в меме, провоцирует домысливание истории. Иными сло- вами, эротизированный календарь — пустое изображение, авторы и ге- роини которого не решаются играть с запретным, тогда как порномемы созданы на конкретном материале, выводящим зрителя на новый уро- вень репрезентации порнографического воображения. Это еще один аргумент в пользу того, почему порномемы в настоящее время явля- ются авангардом порношика. Порномемы опускают элемент «шика», приближая реципиентов к «порно», усиливая эффект его присутствия. Говоря о стигматизации порно и ореоле запретности порноме- мов, нужно отметить, что порнографией называют в данный период времени и в данном обществе то, что целенаправленно и наглядно нарушает действующие табу [Левченко 2015]. Порно всегда нарушало запреты и пыталось переступить черту дозволенного, что не озна- чает обязательного эффекта трансгрессии. Дело в том, что границей порнографии является описание или демонстрация определенных частей тела, которые более или менее универсально табуируются в различных культурах. Порнография не может остаться самой со- бой, если выйдет из этих рамок. Самый большой запрет для порно — это утрата им ореола запретности, а наличие черты, которую не ре- комендуется пересекать, обеспечивает нормальное функционирова- ние общественной системы [Павлов 2012]. Значит, не может быть и речи о дестигматизации порно с помощью порномемов, потому что, лишившись стигматизированного контекста, они перестанут рабо- тать. Точно так же в ситуации, когда потребление порно становится «нормальным», концепция порношика перестает иметь отклик у по- требителей, как, собственно, и сама порнография [McNair 2013: 39]. Также со временем можно будет наблюдать деформацию интер- претации порномемов, которая все дальше будет оттеснять изначаль- ный порнографический посыл изображения. Доказательством этого может служить эксплуатация мема «Piper Perri Surrounded», который существует в основном в виде передачи и копирования компози- ции изображения, воспроизводящей визуальную сторону мема, но не его изначальное содержание. Скорее всего, порномемы не приве- дут к нормализации самого порно — тем не менее, они служат мар- керами того, что общество пресытилось порнографией. Более того, можно предположить, что с течением времени порномемы могут быть вытеснены неким новым явлением, которое будет по-другому представлять порношик и позволит ему оставаться актуальным.

80Ирина Антушева, Ян Левченко Феномен порномема в современной интернет-культуре Заключение Подводя итоги, мы приходим к выводу, что эксплицитные порно- мемы, такие как «Piper Perri Surrounded», продолжают идеологию и эстетику порношика. Это обусловлено блазированностью общества и трансформациями внутри самого явления. Помимо присущих всем мемам структур — проявления / позиции, поведения / форм и воображе- ния / содержания, — порномемы с помощью свойства индексальности и ореола запретности работают несколько иначе. Индексальность строится на узнавании пользователями порнографического мате- риала, скрывающегося за эксплицитным порномемом, что актуа- лизирует его ореол запретности. Этот ореол присущ и эксплицит- ным, и имплицитным порномемам, но в разной степени — большей и меньшей соответственно. Свойство индексальности в порномеме работает, потому что поль- зователи знают, какой стигматизированный контент замещается. Именно благодарят социальной сомнительности и провокацион- ности контента порномемы способны бороться с пресыщенностью порношиком: они используют механизмы порношика, чтобы безо- шибочно отослать к стигматизированному содержанию, и поэтому действуют острее. Нельзя утверждать, что увеличение количества порномемов ведет к дестигматизации порно — без стигматизи- рованного контекста они не будут функционировать. Когда обще- ство вновь устанет от обилия порномемов, порношик, скорее всего, привлечёт внимание общества к себе другими средствами. Список литературы 1. [Бурдье 2011] — Бурдье П. Поле литературы // Новое литера- турное обозрение. 2000. № 45. URL: link (дата обращения: 28.09.2021). 2. [Гапова 2011] — Гапова Е. Полный Фуко: тело как поле власти // Неприкосновенный запас. 2011. № 2. URL: link (дата обраще- ния: 12.05.2020). 3. [Левченко 2015] — Левченко Я. Индустрия срама: освоение и ком- модификация секса в позднем советском кино // Новое литературное обозрение. 2015. № 136. URL: link (дата об- ращения: 06.10.2020). 4. [Павлов 2012] — Павлов А. Порношик: от триумфа к забвению // Логос. 2012. № 6. С. 180–196.

81о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами 5. [Уильямс 2012] — Уильямс Л. Порнография, порнуха и порно: мысли о поле, заросшем сорняками // Логос. 2012. № 6. С. 291–309. 6. [Davison 2012] — Davison P. The Language of Internet Memes // The Social Media Reader / Ed. Mandiberg M. New York, London: New York University Press, 2012. P. 120–134. 7. [McNair 2013] — McNair B. Porno? Chic!: How Pornography Changed the World and Made it a Better Place. London, New York: Routledge, 2013. 308 p. 8. [Shifman 2013] — Shifman L. Memes in a Digital World: Reconciling with a Conceptual Troublemaker // Journal of Computer-Mediated Communication. 2013. № 3. P. 362–377. 9. [Shifman 2014] — Shifman L. The Cultural Logic of Photo-Based Meme Genres // Journal of Visual Culture. 2014. № 3. P. 340–358. Ян Сергеевич Левченко, PhD Издательская группа «Новое литературное обозрение» (Москва), Свободный Университет (Москва), Балтийский федеральный универ- ситет им. И. Канта (Калининград), Институт гуманитарных наук janlevchenko@gmail.com Jan Levchenko, PhD “The New Literary Observer” Publishing Group (Moscow), The Free University (Moscow), Immanuel Kant Baltic Federal University (Kaliningrad), Institute for the Humanities janlevchenko@gmail.com Ирина Алексеевна Антушева Национальный исследователь- ский университет «Высшая школа экономики» (Москва), Школа философии и культурологии, ОП «Культурология» iaantusheva@edu.hse.ru Irina Antusheva National Research University Higher School of Economics (Moscow), School of Philosophy and Cultural Studies, BA Programme “Cultural Studies” iaantusheva@edu.hse.ru

82о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами 2 НЕ/ВПИСЫВАЯСЬ В РАМКИ

83о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами РАЗВЛЕКАТЕЛЬНАЯ ПЕРИОДИКА НА ГРАНИЦЕ ДОСТОЙНОГО ЧТЕНИЯ: РЕДАКТОР ЖУРНАЛА «ИЛЛЮСТРАЦИЯ» В.Р. ЗОТОВ И ЕГО ЧИТАТЕЛИ¹ Ключевые слова: «Иллюстрация. Всемирное обозрение», В.Р. Зотов, иллюстрированный журнал, середина XIX века в России, политика редактирования журнала. Руфина Красильщикова УДК: 82–92. 1. Автор выражает благодарность к. ф. н. А.А. Костину за помощь в подготовке настоящего исследования. На основе архивных материалов о журнале «Иллюстрация. Всемир- ное обозрение», издававшегося в Санкт-Петербурге в 1858–1863 гг. под редакцией В.Р. Зотова, показаны особенности взаимодействия редакции с авторами, читателями и другими редакциями, а также специфика этого издания как представителя иллюстрированной периодики, маргинального с точки зрения истории журналистики. Ориентируясь на массового читателя, главный редактор делал став- ку на развлекательные рубрики и не рассчитывал на вдумчивого чи- тателя; однако разразившийся из-за антисемитской статьи скандал показал, что многие подписчики развлекательной «Иллюстрации» относились к ней с тем же вниманием, что и к «серьезным» обще- ственно-политическим и литературным изданиям. Аннотация

84Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… This article is devoted to the analysis of the production of one of the understudied and often perceived to be second-rate illustrated magazines of Russia. Illyustratsiya. Vsemirnoye obozreniye (“Illustration. A Worldwide Review”) was published in St. Petersburg in 1858–63 by V.R. Zotov. The primary aim of the study was to reveal specific patterns of interaction between the editorial office and involved individuals: from authors of articles to subscribers, as well as other publishers. The specificity of the magazine as of an illustrated periodical was also taken into account. Based on archival documents, we found out that Zotov opted fort entertaining content and did not anticipate thoughtful readership of his magazine. However, a scandal caused by an anti-Semitic article revealed that most subscribers treated Illustration with the same degree of seriousness as they did sociopolitical and literary journals. Аbstract Entertaining periodicals on the margin of decent reading: V.R. Zotov publisher of the “Illyustratsiya. Vsemirnoye obozreniye” and his readers Keywords: “Illyustratsiya. Vsemirnoye obozreniye”, V.R. Zotov, illustrated magazines, mid-19th century Russia, magazine editing policy. Rufina Krassilshchikova

85о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Традиционно исследователей интересуют журналы «серьезные», общественно-политические, в которых публиковались известные писатели, критики, публицисты. Развлекательные журналы, за ред- чайшим исключением, в историографический канон не входят, поэ- тому «Иллюстрация. Всемирное обозрение»² и его издатель Влади- мир Рафаилович Зотов исследованы сравнительно мало. Основными источниками информации о Зотове и об «Иллюстрации» являются две статьи: «В.Р. Зотов — критик и публицист 1850-х» (1959) Б.Ф. Его- рова, в которой «Иллюстрации» уделено всего несколько абзацев, и статья в энциклопедии «Русские писатели» (1992) В.А. Викторови- ча, напоминающая скорее биографическую справку. Таким образом, предмет настоящего исследования представляется нам в известной мере маргинальным. Во многом «Иллюстрация» оставалась на пе- риферии исследовательского внимания из-за своего развлекатель- ного характера, не соответствующего основному нарративу истории русской журналистики, обращающей внимание в первую очередь на социально-политическую проблематику и специализирующиеся на ней издания. Тем не менее, как будет показано в настоящей ра- боте, журнал «Иллюстрация» в свое время был довольно известен: его читали, на него ссылались, что стало особенно очевидно, когда в нем была опубликована статья о еврейском вопросе, повлекшая за собой скандал, в котором приняли участие известнейшие журналы и публицисты середины XIX века. Основным материалом исследования послужил сохранившийся в собрании В.Р. Зотова (ИРЛИ РАН, ф. 548) редакционный архив журнала, включающий официальные и личные письма из учреждений и от физи- ческих лиц, печатные и рукописные документы различного характера, рукописи, заметки, записки, расписки, газетные вырезки, все так или иначе связанные с изданием журнала «Иллюстрация» и его редакцией. **** Владимир Рафаилович Зотов родился 26 июня (3 июля) в Санкт- Петербурге в семье Рафаила Михайловича Зотова, достаточно из- вестного (в том числе бесталанностью и политической благона- дежностью) писателя и критика [Карпов 1992: 356]. В 1841 году В.Р. Зотов окончил Царскосельский лицей, и тогда же начал писать художественные произведения. Например, в «Отечественных за- писках» была опубликована поэма «Последний Хеак»³, на которую 2. Далее — «Иллюстрация». 3. «Отечественные записки» 1842, т. XXIV, № 10, отд. VI, стр. 39. Без подписи.

86Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… В.Г. Белинский написал разгромную рецензию: «…Он посвятил свое стихотворное изделие памяти Пушкина, Марлинского и Лермонто- ва, которые — счастливцы! — не прочтут его и не пожалеют о нас, его прочитавших... Из этого следует, что смерть не совсем зло и что в ней есть своя хорошая сторона...» [Белинский 1955: 394]. Неудачи на литературном поприще заставили Зотова обратить- ся к другому делу, тоже связанному с литературой. Он стал редак- тором «Театральной летописи», продолжая, впрочем, до середины 1850-х годов писать пьесы⁴. С 1847 года Зотов был редактором «Литературной газеты», принимал участие в издании «Пантеона», писал статьи в «Фотографическое обозрение» и «Воскресный досуг», был секретарем издания «Голос». Кроме того, он явно сочувство- вал революционным и либеральным идеям, в частности посещал встречи петрашевцев и за это даже был арестован, но впоследствии отпущен⁵. В 1890 году Зотов опубликовал в шести номерах «Исто- рического вестника» серию очерков-воспоминаний под общим на- званием «Петербург в сороковых годах» [Зотов 1890]. Скончался Зотов 6 (18) февраля 1896 года в Санкт-Петербурге, оставив после себя крайне обширный и подробный архив (еще при жизни Зотова приобретенный М.Н. Лонгиновым), благодаря которому оказывает- ся возможным осветить некоторые важные аспекты работы одного из его журналов, «Иллюстрации». **** Иллюстрированные журналы стали массовыми только с появле- нием новых технологий (ксилографии и литографии), которые по- зволяли относительно дешево печатать рисунки. Первый настоящий иллюстрированный журнал появился в России в 1835 году [Городец- кий 1903: 55]. А к 1856 году, когда была задумана «Иллюстрация» и начался процесс подготовки ее издания, в России уже издавались «Художественная газета», «Листок для светских людей», «Русский художественный листок» и множество менее известных; некоторые из них к этому времени уже успели прекратить существование. В 1858 году иллюстрированные журналы оставались относитель- но новым и современным видом журналов. Большое количество изо- бражений делало журнал интересным, выделяло его на фоне дру- гих, содержащих только тексты: рисунки позволяли печатать новые 4. «Жизнь Мольера» (1843), «Новгородцы» (1844), «Сын степей» (1844) и др. 5. Об участии Зотова в собраниях петрашевцев говорил на допросе Ф.М. Достоевский [Достоевский 1981: 166].

87о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами формы статей и заметок. Появились такие новые форматы, как за- гадки, ребусы и шарады, напечатать которые можно было только в виде рисунков, а также прото-комиксы: картинки с подписями, рассказывающие какую-нибудь историю. С приходом к власти в 1855 году Александра II начался процесс постепенной либерализации государства. В первый же год своего правления император распустил Бутурлинский комитет, что безус- ловно ослабило цензурный режим. «Если в последние годы нико- лаевского царствования практически невозможно было начать из- давать новый журнал, то теперь получить такое разрешение стало существенно проще» [Макеев 2017: 231–232]. Итак, время выхода «Иллюстрации» — это период относительной либерализации законов, регулировавших издательское дело, удоб- ный и выгодный издателям как технологически, так и политически. **** Один из самых ранних документов, отложившихся в редакцион- ном портфеле «Иллюстрации», — это ее программа. Программу жур- нала необходимо было утверждать в Цензурном комитете. В ней ука- зывалась частота выпусков, их формальное содержание (количество страниц, формат, типы иллюстраций). «Иллюстрация» должна была выходить «каждое Воскресенье», каждый номер обязан был включать в себя «два и более листа, большого формата, с картинами, плана- ми, картами, отдельными гравированными и литографированными рисунками и проч., работы искуснейших русских и иностранных ху- дожников. <…> 16 страниц, и более, текста с рисунками» [РО ИРЛИ, Ф.548, оп. 1, № 49, л. 19]. Программа — не просто абстрактный план будущего издания, а офи- циальный документ и инструмент контроля. Министерство просвеще- ния могло использовать ее в качестве аргумента, чтобы не разрешить что-либо напечатать. Так, в 1859 году А.О. Бауман⁶ (второй основатель «Иллюстрации») подал прошение «касательно дозволения печатать частные объявления в издаваемом им, под редакцией Надворного Со- ветника Зотова, журнале Иллюстрация» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, 6. Об Алексее Осиповиче Баумане, со-основателе журнала «Иллюстрация», известно немного. Согласно статье С.Н. Шубинского «Пятидесятилетие литературной деятельности В. Р. Зотова» в «Историческом вестнике» (№ 11 за 1890 год), «…издатель Бауман был франкфуртский спекулятор, бравшийся за все, чтобы нажить деньги: открывавший увеселительныя заведения в окрестностях столицы, писавший и издававший музыку, занимавшийся фотографиею и составлением медицин- ских брошюр и кончивший тем, что <…> бежал из Петербурга, обобрав не только горсть доверчивых подписчиков, но и бедных сотрудников, получавших нищенский гонорар за свои работы».

88Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… л. 108]. Однако это разрешение Бауман не получил, поскольку «Г. Ми- нистр признал помещение оных в сем журнале несогласным с програм- мою сего издания, почему и предписал С. Петербургскому Цензурному Комитету, на будущее время, строго придерживаясь программы Иллю- страции, никаких объявлений в ней к напечатанию не допускать»⁷. Это решение существенно ограничило бюджет издания. **** По всей видимости, «Иллюстрация» была включена в сеть обмена периодическими изданиями между редакциями, о чем свидетель- ствуют многочисленные письма — как отправленные Зотовым, так и полученные им⁸. Так, в архиве находится целый ряд одинаковых писем от раз- ных издательств и редакций примерно следующего содержания: «На предложенный оною Редакциею обмен экземпляра Иллюстра- ции на экземпляр Атенея Редакция последнего согласна» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 39]; или: «Контора Редакции Современника пре- провождая при сем первую книгу Современника, просит выслать Иллюстрацию по следующему адресу: Ивану Ивановичу Панаеву, на углу Литейной и Басейной, в дом Норовой» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 38]. В конце 1858 года Зотов, уже будучи редактором «Иллюстра- ции», договаривался с И.С. Аксаковым об обмене журналами: «Я получил предложение двух журналов “Русской беседы” и “Па- руса” — обмениваться на “Иллюстрацию”, находящуюся под моей редакцией. Оба предложения подписаны вами как редактором. Не думая, чтобы вы имели надобность в двух экземплярах моей газеты, имею честь предложить вам следующее: в нынешнем году я получал в обмен на Иллюстрацию — Русскую Беседу вместе с Сель- ским благоустройством. Между тем в предложении на обмен Бесе- ды не говорится ничего о благоустройстве. Тогда как мне нужен этот журнал, на статьи которого я постоянно обращаю внимание моих читателей в еженедельным обзоре внутренних событий в России» [РО ИРЛИ, Ф. 382, оп. 1, №22, л. 1]. Обмен изданиями был совершенно необходим в то время, посколь- ку он позволял, как пишет сам Зотов, ссылаться на что-то напеча- 7. Там же. 8. Например, помимо упомянутых в работе, с журналом «Современник» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 38], журналом «Русский вестник» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 41], с «Юридическим журналом» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 48] и с «Санкт-Петербургскими ведомостями» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 51].

89о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами танное в другом издании или использовать материалы, найденные другим изданием, в своем. Судя по большому количеству найденных нами писем Зотову и от Зотова, речь в которых идет об обмене, для редакции журнала «Иллюстрация» (а также для ее корреспонден- тов) это было обычным делом. **** Для исследователей истории русской журналистики наиболь- ший интерес представляют авторы общественно-политических или серьезных литературных журналов. Хорошо исследованы Герцен, Некрасов, Чернышевский, Добролюбов, Белинский, самые извест- ные писатели — Толстой, Тургенев, Достоевский, печатавшие свои произведения в журналах Некрасова, Краевского и других видных редакторов. На примере таких изученных изданий мы можем увидеть некоторые закономерности отношений редакторов и авторов. В 1856 году редак- торы «Современника» заключили с несколькими писателями эксклю- зивные договоры, согласно которым те обязывались не печатать свои тексты в других изданиях: «Некрасов и Панаев заключили с четырьмя писателями — Львом Толстым, Тургеневым, Островским и Григорови- чем, — “обязательное соглашение” о их “исключительном сотрудниче- стве” в “Современнике”: те должны были публиковать свои сочинения только в нем, получая за это “дивиденд” — долю от чистой прибыли, остававшейся после покрытия всех расходов на издание журнала» [Вдо- вин 2017: 124]. Однако это не мешало писателям постоянно нарушать договор, и спустя два года Некрасов «сам разослал подписантам “обя- зательного соглашения” письмо с предложением расторгнуть его, ко- торое было с готовностью принято ими» [Макеев 2017: 262]. Зотовым от лица «Иллюстрации» никаких подобных договоров не заключалось. Вероятнее всего, авторов «Иллюстрации» часто не хватало. Из- вестно, что многие тексты писал сам Зотов [Викторович 1992: 355]. При этом прислать свой материал — статью, рисунок, задачку, но- вость, — мог любой человек. Редактор прочитывал это и отбирал то, что считал подходящими для журнала. Затем материал, если его одобряли цензоры, попадал на страницы «Иллюстрации». В основ- ном авторы журнала делились на две группы: те, кто занимался со- чинительством или рисованием ради заработка, и те, кто делал это в свободное время, иногда даже не прося за свои труды никакого го- норара. Например, сохранилось письмо некого иллюстратора А. Цра- машова [?]: «Вы были так добры, что обещали известить меня, будут ли мои картинки помещены в нынешнем году. <…> Позвольте так-

90Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… же побеспокоить Вас относительно денег; (неразб.) крайняя нужда: (неразб.) хозяйка заставляет меня переменить квартиру, за которую заплачено вперед» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 13]. Возможно, мы можем рассмотреть это письмо как пример переписки с первой категорией авторов. Полная его противоположность — автор рисун- ков или ребусов А. Виноградов. Он пишет: «Если препровождаемый при сем типический рисунок будет найден Вами годным для поме- щения в “Иллюстрацию”, в таком случае я с удовольствием буду до- ставлять вам рисунки этого рода, не требуя за них вознаграждения, но, я надеюсь, вы тогда не откажете приказать выслать мне номера “Иллюстрации”» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 38]. Среди авторов «Иллюстрации» есть несколько примечательных личностей, среди них цензор А. Ярославцев. Он написал рецензию на книгу и предложил журналу «Иллюстрация» и лично Зотову ее напечатать: «В усердии к общему благу, я написал небольшую, очень умеренную, как и сами Вы изволите усмотреть, рецензию на новое шестое издание книги: Краткая Всеобщая История в простых расска- зах для детей и проч. и проч. Н. Берте. <…> Пусть будущие антикварии утешатся, что нашелся же журнал, который осмелился указать Г-ну Берте на недостатки в его учебнике, и — не потревожат костей наших в могиле негодованием!» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 61–61 об.]. В «Иллюстрации» публиковались и стихи Н.Ф. Щербины, известно- го в свое время поэта, но практически все остальные тексты писали авторы не известные ни тогда, ни сейчас. В определенной мере можно сказать, что Щербина был хедлайнером журнала: его антологические стихи печатались на первой или второй полосе, всегда — с иллюстра- цией (часто строящейся на изображении обнаженной женской фигуры) вице-президента Академии художеств Ф.П. Толстого. Считал ли Зотов, что его журнал покупают ради картинок, и поэтому не стремился при- глашать гораздо более видных авторов? Возможно, так оно и было, это подтверждает и образ читателя, на которого ориентировался Зотов. **** Середина XIX века — время исключительного роста популярно- сти печатного слова. В этот период «начинают работать различные факторы — от постепенного удешевления типографского производ- ства, расширения сети публичных библиотек, делающих доступной дорогую книгу, роста грамотности и появления свободного времени у значительной части работающих до роста зарплат и создания новых осветительных приборов, дающих возможность читать и вечером и ночью» [Киржаева, Осовский 2020: 162]. В России ко всем этим факто-

91о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами рам можно добавить уже упомянутые выше реформы Александра II. Читателями становятся представители самых разных взглядов, од- нако каждый политический журнал ориентируется на какую-то иде- ологическую группу (западников, славянофилов и т.д.). Развлекательные журналы ориентировались скорее на читате- ля, представлявшего класс людей обеспеченных, имевших свобод- ное время и свободные деньги, которые они готовы были тратить. К примеру, параллельно с работой в «Иллюстрации» Зотов был ре- дактором журнала «Иллюстрированный семейный листок», который ориентировался «на малообразованного читателя: купцов, мелких чиновников и т. д. Книжки “И. с. л.” заполнялись серой беллетристи- кой, описаниями путешествий, популярными статьями по истории, ис- кусству и естествознанию, биографиями, хозяйственными советами» [Русская… 1959: 376]. **** Журнал не мог существовать без подписчиков и читателей. Боль- шинство из них «абонировались», то есть подписывались на журнал на полгода или год. Согласно рекламе, полугодовая подписка сто- ила 9 рублей серебром, а годовая — 16 рублей серебром [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 26]. В конце 1858 года из редакции были разо- сланы шаблонные письма тем, кто заплатил за первый год больше, чем нужно: «Вместо 16 руб. серебром следующих за первый (1858) год моей газеты Иллюстрация, прислали Вы (пропуск) руб. сер. Если желаете абонироваться на второй год, то прошу дослать мне еще (пропуск) рублей. Если же Вы моим изданием не довольны и не же- лаете подписаться на следующий год, то покорнейше прошу меня уведомить, чтобы я мог послать обратно излишне присланные Вами деньги» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 45]. Даже если рассылка по- добных писем не была чем-то исключительным для редакционной политики того времени, этот шаблон показывает внимательное от- ношение редакции к своим читателям. Журнал «Иллюстрация» стоил относительно дорого. В 1858 году стоимость 5 пудов (81 килограмм) пшеничной муки составляло 5,5 ру- блей (552 копейки), а жалованье рабочего за день — меньше рубля [Бородкин 2001: 333]. Вероятно, Зотов нацеливался на читателей обеспеченных, готовых потратить половину месячного жалованья рабочего на развлечение. Особым интересом читателей пользовалась последняя страница журнала, содержащая загадки, ребусы и шарады. Некоторые читатели предлагали свои задачки и ребусы. Например, вот такое письмо при-

92Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… шло от некоего Силлы Львова (июнь 1859 года): «Из числа выписывае- мых мною отечественных журналов, более всех удовлетворяет моему желанию издаваемый Вами “Иллюстрация”. <...> Я долгом счел посвя- тить Вам, для напечатания в журнале “Иллюстрация” составленный мною и приложенный здесь ребус <...>. Если же ребус этот не будет раз- гадан редакциею, то я покорнейше прошу объявить об этом в издавае- мом Вами журнале и тогда, с особенным моим удовольствием, в первую же почту я вышлю Вам разгадку» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 31]. Похожие письма, датированные 1860 годом, с предложениями ребусов пришли в редакцию от Якова Козинцова из Херсона [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 33] и Петра Шепелева из Петербурга [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 37]. Еще больше читателей присылали свои ответы. Ре- шение одной задачи из № 109 предлагалось в совсем коротком письме без обращения: «решение задачи № 6 (круги с цифрами как-либо соеди- ненные) (далее следует схема с решением — прим. Р.К.)» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 137] — и в более подробном: «Первые тринадцать цифр расположены так, что сумма трех цифр находящихся на шести диаме- трах больших и маленьких кругов, а также сумма четырех цифр, нахо- дящихся на четырех хордах и на окружности самого круга, (неразб.) рав- на 26» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 139]. Обилие подобных писем показывает, что журнал пользовался популярностью, а его читатели охотно писали в редакцию. Однако Зотов, по всей видимости, не до конца понимал, кто читает его жур- нал. Это стало очевидно в первый год работы «Иллюстрации», когда случился так называемый «Еврейский скандал». **** К середине XIX века положение евреев в России было следующим. Николай I проводил политику антисемитизма, усложняя тем самым и без того непростую жизнь евреев, лишенных возможности жить в крупных городах и свободно заниматься некоторыми видами дея- тельности, например, виноторговлей [Клиер 2012: 23, 28]. За время своего правления он ввел обязательную рекрутскую повинность⁹, лишил кагалы полномочий, запретил евреям носить традицион- ную одежду, замужним женщинам брить головы, а мужчинам носить кипы вне синагог. В начале 40-х годов император решил организо- вать систему светских школ для еврейских детей, что должно было 9. Изложение законодательства о евреях приведено по книге «История еврейского народа в России. От разделов Польши до падения Российской империи» (2012) и по справочнику «Пол- ный хронологический сборник законов и положений, касающихся евреев…» [Полный… 1874].

93о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами способствовать вливанию еврейского населения в общество. С при- ходом к власти в 1856 году Александра II положение евреев стало постепенно улучшаться. В 1859 году купцам первой гильдии, людям с высшим образованием, а также среднему медицинскому персоналу из числа евреев было разрешено селиться вне черты оседлости. Как демонстрирует следующий случай, эти изменения стали ощущаться обществом еще до принятия законов, расширяющих права евреев. Во второй половине 1858 года в журнале «Русский инвалид» поя- вилась статья о евреях. В № 35 журнала «Иллюстрация» от 4 сентября 1858 года был опубликован ответ на эту статью, в которой, согласно автору «Иллюстрации», «некий фельетонист вступился за сословие западно-русских жидов». Часть исследователей полагала, что ста- тья-ответ была написана В.Р. Зотовым (под псевдонимом Знакомый человек¹⁰). Однако, согласно сохранившимся черновикам, ее написал П.М. Шпилевский.¹¹ В этой статье автор раскритиковал политику рас- ширения прав евреев: «...[Я] пригляделся к образу жизни талмудистов, ознакомился даже с их учением и заблуждениями, а главное — имел столкновения с этим племенем. <…> Цель фельетониста “Русского Инвалида” та, чтобы выставить западно-русских жидов в самом свет- лом виде и навести читателей на ту мысль, что наши западно-русские жиды имеют полное право на общее внимание, сочувствие».¹² Статья вызвала бурную реакцию. Некий И. Чацкин ответил на стра- ницах «Русского вестника» «Знакомому человеку». Тот, в свою оче- редь, обвинил Чацкина в неискренности: «Статья наша вызвала оппозицию со стороны Иудо-филов, без всякого сомнения аген- тов знамени того г. N., который как видно не жалеет золота для славы своего имени».¹³ Чацкин и Зотов обменялись открытыми письмами в «Московских ведомостях» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 150–151] и в «Иллюстрации» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 160]. Известно, что Шпилевский очень боялся огласки своего имени: «Еще больше “дрожал” Шпилевский: “Я боюсь, что вы (Зотов — Б. Е.) меня отдадите на съедение, только печатно не обнаруживайте мое- го псевдонима”» [Егоров 1959: 120]. Кроме авторов журнальных статей, в полемике приняли участие и их читатели. Некоторые стали поддерживать «Иллюстрацию». Например, некий аноним написал Зотову: «Хоть я один раз имел удо- 10. Согласно справочнику «Русская периодическая печать (1702–1894)» [Русская… 1959]. 11. «Авторство Шпилевского раскрывается на основании его писем к Зотову — см., например, № 49, л. 159» [Егоров 1959: 120]. 12. Иллюстрация. № 35 от 4 сентября 1858 года. 13. Иллюстрация. № 43 от 30 октября 1858 года.

94Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… вольствие видеться с Вами, но искренно полюбя Вас, спешу принять самое (неразб.) участие в Вашем неприятном положении, которое встревожило Вас до того, что Вы совершенно растерялись и отвеча- ли своему противнику извинениями, тогда как в сущности вовсе не- виноваты» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 166], а некий преподава- тель из Санкт-Петербургского университета Л. Блюмскул [?] сообщал следующее: «В нашем Университете студенты собирают по подписке имена, для составления большинства, чтобы потом отправить пись- мо в “Русский Вестник” от лица всего университетского сословия (неразб.) согласия на протест» [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 184]. Примечательно, однако, что полемика не ограничилась частны- ми лицами. В ней приняли участие и множество видных изданий.¹⁴ К примеру, в № 265 «Русского вестника» появился призыв подписать- ся против журнала «Иллюстрация»: «Нижеподписавшиеся С САМЫМ СИЛЬНЕЙШИМ НЕГОДОВАНИЕМ <...> протестуют против клеветы <...> и проч., до которых унизилось одно из лучших петербургских изданий, именуемое “Иллюстрацией”, выходящее под редакцией Владимира Зотова». Целью призыва было подавление деятельно- сти журнала с помощью большого количества выступающих против него. Призыв подписан П.Д. Добудко, а за ним подписалось еще девя- носто человек [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 182–183], в том числе И.С. Аксаков, М.Н. Катков, Е.Ф. Корш, В.П. Гаевский и Н.Г. Чернышев- ский. В «Санкт-Петербургских ведомостях» аналогичный протест был подписан, согласно статье в №49 «Иллюстрации» «гг. Кавели- ным, Тургеневым, Краевским и Галаховым». Столкновения закончились статьей в № 49 «Иллюстрации», в ко- торой Зотов поместил свое письмо в редакцию «Санкт-Петербург- ских ведомостей»: «Подобная полемика, ничего не разъясняющая, не имеющая в себе ничего литературного, очевидно, не может про- должаться. Для достоинства самой литературы, мы прекратим ее и не будем отвечать на личные выходки наших противников <...> про- сить вас напечатать также и мой ответ, не как бывшего сотрудника вашей газеты, а как человека, имеющего право, в свою очередь, про- тестовать против несправедливо взведенного на него обвинения». Этот скандал не мог не повлиять на журнал. Судя по количеству протестовавших и возмущавшихся и по тому, насколько значимы- ми в литературно-журнальных кругах были протестовавшие, можно предположить, что «Иллюстрация» могла перестать считаться «од- 14. «В 1858 г. антисемитская позиция редактора петербургской газеты “Иллюстрация” В. Зо- това, считавшего евреев не заслуживавшими эмансипации, вызвала коллективный протест 147 известных общественных деятелей, ученых, писателей и журналистов, подчеркнувших, что евреи являлись неотъемлемой частью российского общества» [Шнирельман 2010: 156].

95о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ним из лучших петербургских изданий». Кроме того, и сотрудники «отказывались участвовать в “Иллюстрации”: Н.Ф. Щербина, напри- мер, писал Зотову, что переводчица Новосильцева требует возвратить ее работы <…>, «Литературный фонд» (его председателем был Гаевский — прим. Р. К.) тайным голосованием в 1859 г. провалил кандидатуру Зотова, желавшего вступить в эту организацию» [Егоров 1959: 120]. Этот скандал показывает, что люди, читающие журнал Зотова, не только смотрели на последнюю страницу с ребусами и шарада- ми, но и внимательно вчитывались в тексты, на которые он не де- лал ставки. Особенно примечательна была бурная реакция коллег по журнальному полю, не стеснявшихся публично высказываться против «Иллюстрации», авторов и редакторов. **** В 1859 году П.А. Радищев прислал в «Иллюстрацию» свою статью об отце, А.Н. Радищеве: «пишет он (Радищев — прим. Р. К.) редактору журнала “Иллюстрация” В.Р. Зотову, — Александр Александрович Кор- сунов послал по почте в вашу редакцию полученные им от меня био- графию Александра Николаевича Радищева с его портретом, видом Илимска и видом его дома» [Бабкин 1959: 15]. Неудивительно, что эта статья была сразу же запрещена цензурой [Могилянский 1950: 288]. Но в марте 1861 года в № 159 «Иллюстрации» была напечатана другая статья о Радищеве, автором которой стала Софья Дмитриев- на Хвощинская. Она была известна своим критическим отношением к дворянству: «Все произведения Хвощинской посвящены суровому изображению и анализу социального вырождения русского дворян- ства» [Могилянский 1950: 288]. Так и статья о Радищеве полна по- ложительных оценок его деятельности. За ее публикацию «главное управление цензуры немедленно покарало не только редактора “Ил- люстрации” В.Р. Зотова, отстранив его от редактирования журнала, но и цензора Е.Е. Волкова, дозволившего к печати ранее запрещен- ные материалы» [Могилянский 1950: 288]. «Иллюстрация» просуществовала до середины 1863 года и была слита с другим, уже упомянутым выше, изданием Зотова, «Иллю- стрированным листком», о чем было сообщено в № 274 «Иллюстра- ции» от 20 июня 1863 года. Никаких документов или писем, объяс- няющих это решение, нами найдено не было.

96Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… **** Владимир Рафаилович Зотов, принимавший большинство ре- шений относительно журнала «Иллюстрация», представляет осо- бый интерес для исследователей. Из-за фрагментарности архивных материалов трудно составить полное представление не только о его личности в целом, но и даже о его деловых качествах: он словно от- ражается в осколках зеркала. Зотов представляется нам честным, ответственным редактором, у которого есть принципы рабочей эти- ки (например, всегда оплачивать материалы) и чутье, необходимое человеку, продающему что-то публике. На страницах «Иллюстрации» никогда не появлялись работы на острые политические темы¹⁵, а статья о евреях стала предметом полемики случайно: по всей видимости, Зотов не считал ее обще- ственно опасной.¹⁶ Почему же издатель ориентировался на читателя, желавшего отдохнуть от трудных тем и сложных рассуждений? Был ли это вопрос безопасного существования журнала, или по каким- то (например, репутационным) причинам с Зотовым не хотели со- трудничать (как, к примеру, упомянутая выше переводчица Ново- сильцева)? К сожалению, точно узнать это в рамках нашего малень- кого исследования не удалось. Тем не менее можно утверждать, что Зотов сумел создать заинтересовавший читателей журнал: они живо откликались на самые разные статьи и заметки, а он продол- жал функционировать и пользоваться спросом все пять лет своего существования. Из-за относительной скудости материалов нам не удалось полу- чить однозначных ответов на некоторые из поставленных вопросов. Тем не менее можно составить общую картину функционирования иллюстрированного издания, поведения редактора, а также полу- чить некоторое представление о мире малоисследованных нелите- ратурных и неполитических журналов середины XIX века. 15. Большинство статей в Иллюстрации были посвящены моде, культуре или литературе. Там печатались и политические новости, имеющие, впрочем, скорее светский характер. К примеру, описание свадьбы принцессы Сицилийской Марии (№ 60 от 5 марта 1859 г. стр. 148). 16. «Видимо, Зотов не ожидал бурной ответной реакции со стороны <...> русских общественных деятелей и литераторов» [Островский: 2005].

97о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Список источников 1. [РО ИРЛИ, Ф. 382, оп. 1, № 22, л. 1] — РО ИРЛИ, Ф. 382, оп. 1, № 22, л. 1. Письмо В.Р. Зотова И.С. Аксакову. 1858 г. 2. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 19] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 19. Программа журнала «Иллюстрация. Всемирное Обозрение». 1857 г. 3. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 26] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 26. Рекламное объявление. 1858 г. 4. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 45] — РО ИРЛИ, Ф.548, оп. 1, № 49, л. 45. Шаблон письма подписчикам журнала. 1858 г. 5. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 108] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 108. Письмо от министерства народного просвещения. 1859 г. 6. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 150–151] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 150–151. Письмо от г-на Чацкина в журнал «Иллюстрация. Всемирное Обозрение». 1858 г. 7. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 160] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 60. Письмо В.Р. Зотова в редакцию журнала «Ведомо- сти». 1858 г. 8. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 166] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 166. Письмо в поддержку В.Р. Зотова. 1858 г. 9. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 182–183] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 182–183. Дополнительный список лиц, протесту- ющих против поступка «Иллюстрации», составленный по вызо- ву 265 № «Русского Инвалида». 1858 г. 10. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 184] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 49, л. 184. Письмо в поддержку В.Р. Зотова из Университета. 1858 г. 11. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 13] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 13. Письмо от художника в журнал «Иллюстрация. Все- мирное Обозрение». 1858 г. 12. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 31] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 31. Письмо от читателя в журнал «Иллюстрация. Все- мирное Обозрение». 1859 г. 13. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 33] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 33. Письмо от читателя в журнал «Иллюстрация. Все- мирное Обозрение». 1860 г. 14. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 37] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 37. Письмо от читателя в журнал «Иллюстрация. Все- мирное Обозрение». 1860 г.

98Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… 15. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 38] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 38. Письмо от художника А. Виноградова в журнал «Иллюстрация. Всемирное Обозрение». 1858 г. 16. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 61–61 об.] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 61–61 об. Письмо от читателя в журнал «Иллю- страция. Всемирное Обозрение». 1860 г. 17. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 137] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 137. Письмо от читателя в журнал «Иллюстрация. Все- мирное Обозрение» с решением задачи. 1860 г. 18. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 139] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 51, л. 139. Письмо от читателя в журнал «Иллюстрация. Все- мирное Обозрение» с решением задачи. 1860 г. 19. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 38] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 38. Письмо в журнал «Иллюстрация. Всемирное Обо- зрение» из редакции журнала «Современник». 1858 г. 20. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 39] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 39. Письмо в журнал «Иллюстрация. Всемирное Обо- зрение» из редакции журнала «Антей». 1858 г. 21. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 41] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 41. Письмо в журнал «Иллюстрация. Всемирное Обо- зрение» из редакции журнала «Русский вестник». 1858 г. 22. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 48] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 48. Письмо в журнал «Иллюстрация. Всемирное Обо- зрение» из редакции Юридического журнала. 1860 г. 23. [РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 51] — РО ИРЛИ, Ф. 548, оп. 1, № 52, л. 51. Письмо в журнал «Иллюстрация. Всемирное Обо- зрение» из редакции журнала «Санкт-Петербургские новости». 1860 г. Список литературы 1. [Бабкин 1959] — Бабкин Д.С. Первые биографы А.Н. Радищева // Биография А. Н. Радищева, написанная его сыновьями / Д.С. Бабкин, Н. А. Радищев, П. А. Радищев. М., Ленинград: Изда- тельство Академии наук СССР, 1959. С. 3–37. 2. [Белинский 1955] — Белинский В.Г. Последний Хеак. Поэма В. Зотова. // В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений. Том 6. Статьи и рецензии (1842–1843). М.: Издательство Академии Наук СССР, 1955. 394 c. 3. [Бородкин 2001] — Бородкин Л.И. Неравенство доходов в период индустриальной революции. Универсальна ли гипотеза о кривой

99о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Кузнеца? // Россия и мир. Памяти профессора Валерия Ивановича Бовыкина: Сб. статей. М.: РОССПЭН, 2001. С. 331–355. 4. [Вдовин 2017] — Вдовин А.В. Добролюбов. Разночинец между ду- хом и плотью. М.: Молодая гвардия, 2017. 296 с. 5. [Викторович 1992] — Викторович В.А. Зотов Владимир Рафаило- вич // Русские писатели. 1800–1917: Биограф. словарь. М. 1992. Т. 2. С. 354–356. 6. [Городецкий 1903] — Городецкий Д.М. Первые иллюстрированные журналы в России. // Нива. 1903. №3. С. 53–55. 7. [Достоевский 1981] — Достоевский Ф.М. Полное собрание сочи- нений: В 30 т. / редкол.: В. Г. Базанов (отв. ред.) и др.; ИРЛИ. Т. 22. Дневник писателя за 1876 год. Январь-апрель / текст подгот. и примеч. сост. А. В. Архипова и др. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1981. 407 с. 8. [Егоров 1959] — Егоров Б.Ф. В.Р. Зотов — критик и публицист 1850-х гг. // Труды по русской и славянской филологии. Тарту. 1959. № 78. С. 107–132. 9. [Зотов 1890] — Зотов В.Р. Петербург в сороковых годах// Истори- ческий Вестник. Историко-литературный журнал. Том XL. 1890. № 2. С. 536–545 URL: link (дата обращения: 15.05.2021). 10. [Карпов 1992] — Карпов А.А. Зотов Рафаил Владимирович // Русские писатели. 1800–1917: Биограф. словарь. М. 1992. Т. 2. С. 356–358. 11. [Киржаева, Осовский 2020] — Киржаева В.П., Осовский О.Е. «Бур- жуазный читатель» глазами постбуржуазного исследователя: о книге Т.Д. Венедиктовой «Литература как опыт, или “буржуаз- ный читатель” как культурный герой». М.: Новое литературное обозрение, 2018. 280 с. // Текст. Книга. Книгоиздание. 2020. № 23. С. 158–170. 12. [Клиер 2012] — Клиер Дж. Развитие законодательства о евреях в Российской империи (1772–1881) / пер. с англ. О. Ковалевой. В кн: История еврейского народа в России. От разделов Поль- ши до падения Российской империи. / под. ред. И. Лурье. Том 2. М.: Мосты культуры / Гешарим, 2012. 534 с. С. 23–37. 13. [Макеев 2017] — Макеев М.С. Николай Некрасов. М.: Молодая гвардия, 2017. 463 с. 14. [Могилянский 1950] — Могилянский А.П. Анонимная статья о Ра- дищеве 1861 г. // Радищев. Статьи и материалы. Ленинград, 1950. С. 287–289. 15. [Островский 2005] — Островский В. Российский антисемитизм за полтора века (от фельетонистов до депутатов) // Заметки по еврейской истории. 2005. № 2 (51). URL: link (дата обраще- ния: 15.05.2021).

100Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения… Руфина Александровна Красильщикова Национальный исследователь- ский университет «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург), Департамент филологии, ОП «Филология» rufinakra@gmail.com Rufina Krassilshchikova National Research University “Higher School of Economics” (St. Petersburg), Department of Philology, BA programme “Philology” rufinakra@gmail.com 16. [Полный… 1874] — Полный хронологический сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения царя Алексея Ми- хайловича до настоящего времени, от 1649–1873 г.: Извлечение из полных собраний законов Российской империи / сост. и изд. В.О. Леванда. С. Петербург: Тип. К.В. Трубникова, 1874. 1158 с. 17. [Русская… 1959] — Русская периодическая печать (1702–1894): Справочник. М.: Гос. изд-во полит. лит., 1959. 835 с. 18. [Шнирельман 2010] — Шнирельман В.А. Лица ненависти (антисе- миты и расисты на марше). М.: Московское бюро по правам че- ловека, «Academia», 2010. 336 с. 19. [Шубинский 1890] — Шубинский С.Н. Пятидесятилетие лите- ратурной деятельности В. Р. Зотова // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. 1890. Т. XLII. № 11. С. 508.

101Руфина Красильщикова Развлекательная периодика на границе достойного чтения…

102о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами СЮРРЕАЛИСТИЧЕСКИЕ ЧЕРТЫ ДРАМАТУРГИИ АННЫ РЫ НИКОНОВОЙ-ТАРШИС Ключевые слова: Анна Ры Никонова-Таршис, Сергей Сигей, трансфуризм, сюрреализм, авангард. Таисия Фролова УДК: 821.161.1. Статья посвящена анализу драматургии трансфуристов, ярче все- го представленной в творчестве Анны Ры Никоновой-Таршис. Автор делает предположение о наличии схожих тенденций в пьесах Ры Никоновой и театре французских сюрреалистов. В числе ключевых общих свойств трансфурического и сюрреалистического театра ав- тор называет: нереалистичную, гротескную эстетику; девальвацию языка; акцент на первичности визуального образа; специфическое отношение к актеру и зрителю; схожесть с ритуалом и перформан- сом. Последнее качество выделяется как наиболее важное, посколь- ку именно благодаря ему сюрреалистические и трансфурические драматургические тексты могут быть актуальными в современном театральном пространстве. Аннотация

103Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис The article is devoted to the analysis of the theatrical works of Transfuturists. A most prominent instance of such works can be found in the plays by Anna Ry Nikonova-Tarshis. The author suggests a consideration of the presence of similar characteristics in Nikonova’s writing and the French Surrealist theatre. Among the key common features, the author names an unrealistic, grotesque aesthetics; devaluation of language; emphasis on the primacy of the visual image;specific attitude to the actor and to the spectator; and similarity of plays to a ritual and performance. The latter feature stands out as the most important one and is a possible reason for the relevance of the Surrealist and Transfuturist dramatic texts in the contemporary theatrical space. Аbstract The Features of Surrealism in the Plays by Anna Ry Nikonova-Tarshis Keywords: Anna Ry Nikonova-Tarshis, Sergey Sigey, Transfuturism, Surrealism, avant-garde. Taisiia Frolova

104о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Группа трансфуристов во главе с поэтессой, прозаиком и драма- тургом Анной Ры Никоновой-Таршис сформировалась в середине 1960-х и вела активную деятельность вплоть до середины 1990-х¹. Ее самыми яркими участниками стали сама Ры Никонова и ее муж Сергей Сигей, а литературными идеалами — футуристы начала века (в особенности Хлебников и Крученых). Основные черты творчества трансфуристов, безусловно, повторяют авангардистские приемы их предшественников: отрицание традиционных эстетических цен- ностей, визуально-вербальное восприятие текста, использование зауми. Как замечает исследователь Д. Иоффе: «В отличие от “исто- рического” авангарда, у Никоновой и Сигея нет претензии на без- условную, онтологически абсолютно-абсурдную Новизну» [Иоффе 2018]. Однако трансфуристы делали акцент на «дальнейшей ради- кализации авангардной зауми вплоть до концептуального анниги- лирования самого понятия литературы» [Иоффе 2018]. Положение трансфуристов в литературном процессе 70–80-х было маргинальным даже в сравнении с другими представителями неподцензурного искусства. Помимо невозможности официально- го признания, маргинальность трансфуристов была обусловлена, во-первых, их географической отдаленностью от главных культур- ных центров страны — Москвы и Петербурга (наиболее значимый для трансфуристов творческий период прошел в провинциальном городе Ейске), во-вторых, ручным способом изготовления журна- лов: трансфуристский журнал «Транспонанс» выходил тиражом не более 10 копий, что делало его широкое распространение даже в рамках андеграундной публики почти невозможным². Любопытно, что в период с 1979 по 1984 годы трансфуристы проявляли интерес к видному представителю московского концептуализма Д. Приго- ву и предпринимали попытки вступить с ним в творческий диалог. Однако это сотрудничество не получило значимого развития, веро- ятно, как замечает М. Саббатини, из-за того, что Пригов не разделял восторженного отношения к историческому авангарду и в целом все более критично относился к наличию авторского высказывания в тексте [Саббатини 2019]. Сложившиеся условия не дали драматическим работам трансфу- ристов возможности получить признание: их пьесы никогда не ста- вились для широкой аудитории, «с театром как учреждением ни один 1. Стоит изначально обратить внимание, что название группы было именно «трансфуристы», хотя, безусловно, эстетика движения предполагала его ошибочное прочтение как «трансфутуристы». 2. Подробный анализ самых характерных номеров «Транспонанса» предпринимает Джеральд Янечек в своей статье «Report on transfurism» [Janecek 1998].

105Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис из них не имел дела» [Смирина 2018]. Систематических научных ис- следований этой области также не предпринималось. Однако именно драматургия трансфуристов, заслуживает, на наш взгляд, особенного внимания. Во-первых, потому, что трансфурические пьесы с их ярко выраженным перформативным и экспрессивным характером могут актуализировать наследие трансфуристов в современной культуре. Во-вторых, в драме и театральной эстетике трансфуристов мы об- наруживаем черты, позволяющие говорить о родстве их движения с ключевыми авангардистскими театрами мировой культуры. Осо- бенно явно схожие черты прослеживаются между трансфурическим и сюрреалистическим течениями³. Попытку выявить эти черты мы и предпримем в нашей статье, проводя сравнение избранных пьес Анны Ры Никоновой и теоретических работ трансфуристов о театре с драматургией и эстетикой сюрреалистов. Близость сюрреалистического и транфурического движений про- слеживается уже на уровне основополагающего эстетического прин- ципа. Точнее всего его можно определить метафорой французского поэта Лотреамона в отношении своего персонажа Мервина: «пре- красный, как... случайная встреча на анатомическом столе швейной машины с зонтиком» [Moussinac 1966: 248]. Другими словами, в цен- тре эстетики сюрреализма стояло преображение объекта до невоо- бразимого, нереального состояния, поскольку реальность, по мне- нию сюрреалистов, некрасива по определению. Бретон в «Первом манифесте сюрреализма» объявляет реалистическую точку зрения «глубоко враждебной любому интеллектуальному и нравственному порыву», так как она, по его мнению, «представляет собой плод вся- ческой посредственности, ненависти и плоского самодовольства» [Бретон 1986: 42]. Аналогичная концепция становится базовой и для трансфури- ческой эстетики. Уже в первом номере «Транспонанса» С. Сигей за- являет, что только авангардистская литература продолжает тради- цию умения «писать высококачественно». «Вздор — главная услада трансфуриста», — гласит манифест трансфур-поэтов [Сигей 1986]. Можно проследить, что Ры Никонова следует этому кредо в пода- вляющем большинстве своих пьес. Проиллюстрируем на примере «Ритмической пьесы». Ее главные герои — Ложка, Вилка, Тарелка и Полотенце, — репрезентируют Натюрмортиста, Баталиста, Мари- ниста и Портретиста. Связь между художниками и изображающими 3. Под термином «сюрреализм» мы подразумеваем черты, характерные для группы французских сюрреалистов, сложившейся в Париже в середине 1920-х годов под предводительством Андре Бретона, а также авторов, признаваемых ими за сюрреалистов — Р. Руссель, А. Жарри и др.

106о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами их предметами не имеет никакого логического основания. Действие пьесы построено на своеобразной словесной игре из реплик, связан- ных очень отдаленным синтаксическим сходством: «ЛОЖКА: Вчера сотворил одну сливу — загляденье. Назову: “Две сливы”. Там одна стоит двух. ТАРЕЛКА: Писал море до двух. После двух не хватило воспоминаний. ПОЛОТЕНЦЕ: Все рожи, как вафли, 5 копеек цена. ВИЛКА: А я за мир. НАРОД: Хлеба! ЛОЖКА: Был в галерее, смотрел на сливы, куда там… ТАРЕЛКА: Хватит! Осточертел синий цвет» [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020: 23]. Непоследовательность и бессмысленность данного полилога на- талкивают на мысль о применении автоматического письма (одной из излюбленных сюрреалистических техник) при его создании⁴. По- добным образом коммуникация выстраивается на протяжении всей пьесы, приводя в конечном итоге только к тому, что Народ вслед за Вилкой начинает повторять реплику «За мир!». Игру с девальвацией и дезинтеграцией языка продолжает боль- шинство пьес Ры Никоновой. В работе «Петухи» автор вообще прак- тически отказывается от коммуникационных функций речи, обра- щаясь исключительно к ее аудиовизуальным свойствам: «КОРОВА: Му- -у учение какое — м — мычать ПЕТУХИ (у курятника): Что так- -о о-е!?!! КОРОВА: Мы- -ы ычать не м- -м могу больше» [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020: 18]. 4. Автоматическое письмо было главным творческим методом сюрреалистов с 1919 по 1933 годы. «На эту практику сюрреалисты возлагали столь высокие надежды, что какое-то время эпитет “авто- матический” даже употреблялся как синоним “сюрреалистического”» [Шенье-Жандрон 2002].

107Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис Многие другие пьесы либо совсем лишены слов («Растения по- хожие на зверей», «Траур», «Пьеса насекомых»), либо окончательно сводят их функциональность к звуковым эффектам: например, вся речь во «Второй стене» состоит из шума и гама. Значительная часть работ Ры Никоновой строится на специфи- ческом визуальном образе, не сопровождаемом абсолютно никаки- ми репликами: к примеру, действие пьесы «Вещи Вещи или Вещи Вещие» состоит из того, что люди «одинаковые ростом, цветом, тол- щиной» меняют местами разные вещи [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020: 51]. Первичность визуального — это одна из главных черт как сюрре- алистического театра, так и сюрреалистического искусства в целом. «История сюрреализма — это история глаза» [Гальцова 2012: 236]. Сюрреалисты не любили даже само понятие «литература» (несмо- тря на то, что сюрреализм начинался как литературное течение), по- скольку цель их творчества заключалась в открытии новых, ранее невиданных образов. В совершенстве образ должен был освободить- ся от подражания внешнему миру и отражать исключительно вну- тренний мир художника. Показательно, что в произведениях сюр- реалистов часто встречается мотив отказа от физического зрения ради открытия нового внутреннего зрения, что, как замечает Е. Галь- цова, «воспроизводит символический топос слепоты», берущий на- чало в незапамятных временах и означающий связь с сакральным» [Гальцова 2012: 238]. Так в пьесе «Тайны любви» Р. Витрака главная героиня Леа заглядывает внутрь глаз своего возлюбленного Патри- са и только таким образом оказывается способна увидеть пейзаж, предстающий перед его взором [Витрак 1994: 110–111]; в повести Бретона «Надя» дочь героини вырывает куклам глаза, чтобы уви- деть, что находится за ними [Бретон 1996: 220]. В сфере драматургии тяга сюрреалистов к визуализации нахо- дит реализацию в виде театра картин, представленного в творчестве Ж. Рибмон-Дессеня, Р. Десноса, Ж. Унье, но прежде всего в творче- стве Р. Витрака. Наиболее радикальной в этом плане является пье- са Витрака «Отрава», состоящая из 12 немых картин с появлением многих ключевых для сюрреалистов образов, не имеющих, тем не менее, сюжетной связи [Vitrac 1964]. Витрак определил жанр про- изведения как «драма без слов», однако слова все-таки присутствуют в пьесе: в третьей картине «Ненаписанное стихотворение» некоего Эктера де Хесуса высвечивается прожектором на стене, сопровожда- емое изображениями в виде теней. Подобная эстетизация слова как визуального образа — очень ха- рактерное явление и в трансфурическом искусстве, что лучше всего

108о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами заметно на примере визуальной поэзии Ры Никоновой. Способы ор- ганизации такого текста крайне разнообразны: «он может строить- ся как презентация поэтического вокабуляра (“шея”, “шест”, “шел”, “шепот”), расширенного за счет слов, допускающих реконструк- цию “точечной” фабулы (“шел” — “плача”, “шепот” — “пена”, “шея” — “шест”) [см. илл. 1 — Прим. Т.Ф.]… <...> …возможен случай, когда “архитекстура” обозначает разнонаправленность ассоциативного хода и обратимость слов, связывающих его полюса…» [Житенев 2002: 402]⁵. Визуальная поэзия — один из многих способов визуализации литературы, к которому прибегали трансфуристы. Другие способы — это изобретение собукв (комбинации нескольких букв в одной), со- здание новых текстов путем визуальной обработки чужого текста, иллюстрирование произведений других авторов и ручное изготов- ление декораций для своего журнала. Целесообразным будет вопрос, как такое визуальное искусство, практически лишенное традиционных эмпатических механизмов, должны воспринимать (пусть даже только предполагаемые) актер и 5. Важнейшие из их выступлений: «”Гиперболическая звуковая строка” на первом Фестивале современного искусства в Смоленске (1990) и “Жестовые поэмы с маргиналами” на мини- фестивале “Русский авангардный Поэти́к” в Тамбове в 1993 году (с Сергеем Бирюковым), “The Burning Magaphon: bobeobi” на Internationale Festival der Lautpoesie в Берлине (1994), а также “Sound Scenario for Sound Poets” на фестивале “Polyphonix-26” в Будапеште в том же 1994 году» [Иоффе 2018]. Илл. 1. Траспонанс, 1986, № 31. URL: link (06.11.2021).

109Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис зритель. Ответ мы попытаемся найти в теоретических работах сюр- реалистов и трансфуристов. По мнению сюрреалистов, «становиться другим — “чуждым образом” — это пошлая принадлежность “вечного театра”, сплошной обман» [Гальцова 2012: 164]. Главной целью теа- тра, согласно сюрреалистической идеологии, являлся выход за пре- делы собственного я, расширение своей личности путем ее разру- шения. Характерно то, что сюрреалисты зачастую сами выступали актерами в постановке своих пьес: например, в спектакле «Вы меня позабудете» (Париж, 1920) главные роли исполнили авторы — Бре- тон и Супо, точно так же, как и в случае с другим их произведением — «Пожалуйста» (Париж, 1920). В «Процессе над Барресом» (Париж, 1921), — актерами выступили Бретон, Френкель, Деваль и другие. Трансфуристы со второй половины 1980-х годов в рамках различных фестивалей начали публично выступать с саунд-поэзией, носившей перформативный характер⁶. Для трансфуристов, как и для сюрре- алистов, игра перестает быть развлечением. По замыслу Бретона, маска должна была быть освобождена от своей карнавальной, раз- влекательной функции. Принципиальное значение имеет введенное им понятие «маска накаливания» (фр. «masque à l’incandescence»): «…лицо закрывается маской не для того, чтобы скрыть глубинное “я”, и не для того, чтобы вернуться к нему, а для того, чтобы “я” было всегда в “накаленном” состоянии, т.е. излучало свет, было всегда открытым другому, сообщающимся с другим, находящим- ся в отношении события с другим. И, если этот другой является сакральной инстанцией, значит маска становится этой сакраль- ной инстанцией» [Гальцова 2012: 167]. Понятие маски накаливания сопоставимо с мыслями, изложен- ными С. Сигеем в статье «Квинтэссенция сценизма», центральная идея которой — развитие жестов и движестов. Они, как полагает Д. Иоффе, должны были заменить «действующих персонажей, а че- ловек в евангельском особом смысле гнозиса становится равен Букве и Слову» [Иоффе 2018]: «Актер подобной предписанностью никогда не будет ущемлен в правах, если он ощущает себя единственно вер- ной нотой в партитуре орхестры» [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020: 101]. Роль актера кардинально меняется и в сюрреалистическом, и 6. Стоит отметить, что понимание текста как изменяемой структуры в конце ХХ было свойствен- но не только трансфуристам. Среди других русских литераторов, развивавшихся в этом направ- лении, А. Житенев выделяет Д. Авалиани, В. Строчкова, А. Левина, А. Горнона [Житенев 2002: 402–403].

110о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами в трансфуристическом театре: он больше не должен играть друго- го человека, его задача заключается в реальном преображении соб- ственной личности посредством переживания эмоционально-ми- стического опыта, куда также должен оказаться вовлечен зритель. Как в заметке «По поводу театра» пишет Ры Никонова, «Актер — это дубль зрителя, и в свою очередь один из зрителей» [Ры Никоно- ва-Таршис, Сигей 2020: 3]. Отношение к зрителю в сюрреалистической и трансфуристиче- ской театральной этике также довольно специфично. Прежде всего оно отличается открытой провокационностью, стремлением вызвать у публики раздражение и недоумение. В уже упомянутом спектакле «Вы меня позабудете» Бретон, игравший Зонтик, двигался в декора- циях, изображающих парк, и восклицал: «За мебелью лежит дохлая корова!» [Гальцова 2012: 72]. В пьесе Ры Никоновой «Каждый и ка- ждая» побочные актеры (не менее 15) пробираются в зал и, сидя рядом со зрителями, мешают им смотреть интересную постановку. В «Гав Данте» отношение к публике становится откровенно жесто- ким: зрителей вовлекают в Базар, по ходу того, как они делают покуп- ки, их оскорбляют и избивают специальные «Актеры-мучители». Но вместе с этим вызывающим, даже агрессивным отношением к зри- телю и для трансфуристов, и для сюрреалистов театр совершенно невообразим без реципиента. К слову, экспериментальность и нео- бычность и того и другого движения априори требуют повышенной активности реципиента, поскольку для того, чтобы понять поэтику бессюжетных, зачастую абсурдных произведений сюрреалистов и трансфуристов, читатель или зритель должен приложить опреде- ленное интеллектуальное усилие. О драматургии Ры Никоновой С. Сигей говорит: «В ее пьесах зритель полноправен или угадываем» [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020: 108]. Еще Г. Аполлинер в прологе к «Грудям Тиресия» пиcал о необходимости участия зрителей в те- атральном действии, подобную мысль продолжил Р. Витрак; непо- средственное вовлечение публики в действие происходило в театре Р. Русселя; в театре «Альфред Жарри» зритель, помимо вовлечения в действие, был также центральным объектом, на который оно было направлено. Возможно, даже о большей важности зрителя говорит то, что и пьесы сюрреалистов и пьесы Ры Никоновой зачастую за- ранее определяют поведение публики. В «Юморе» Ры Никоновой непрописанные 20 слов обязаны вызвать бешенство и недоумение зрителей, а в «Растениях похожих на зверей» публика должна состо- ять из ученых-математиков и шахматистов. Финал пьесы Бретона «Как Вам угодно» прописывает раздраженную реакцию зала точно так же, как «Тайны любви» Витрака. Последняя пьеса, помимо все-

111Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис го прочего, заканчивается тем, что главная героиня застреливает одного из зрителей. Итак, из пассивного наблюдателя публика превращается в ак- тивного участника театрального действия. Однако традиционный театр не предполагает возможности заранее прописать роль зри- теля. Чтобы открыть для себя эту возможность, постановка долж- на стать «специфическим типом поведения, системой символиче- ских актов, которая строится на основе определенных правил», то есть стать ритуалом [Кордас 2015: 17]. Отказ от маски и стремление к переживанию мистического опыта уже являются свойствами ри- туала, но есть ряд других особенностей, о которых необходимо ска- зать для понимания ритуальности сюрреалистического и трансфу- рического театров. В случае с сюрреалистами ключевое значение имеет разрабо- танное Бретоном понятие «конвульсивной красоты»: «Конвульсив- ная красота будет эротической-завуалированной, взрывной-непод- вижной, магической-случайной или не будет вовсе» [Бретон 2006: 16]. Если рассматривать такую красоту с точки зрения театрального действия, она должна являться бессознательным взаимодействием телесного и духовного, которое, по замечанию Е. Гальцовой, подчиня- ется именно логике ритуала [Гальцова 2012: 449]: полностью выходя за пределы привычного, раскрепощаясь в новой сущности посред- ством коллективного действия, человек приобщается к некоторой другой реальности, часто сакральной сверхреальности, в чем и за- ключается смысл ритуала. Подобную цель преследует также главная творческая техника сюрреалистов — автоматическое письмо. Суть автоматического письма заключается именно в том, чтобы, отказав- шись от голоса сознания, услышать некоторое магическое подсозна- тельное «Слово», не вполне принадлежащее самому творцу, что, как замечает Ж. Шенье-Жандрон, сближает сюрреалистическое творче- ство со спиритуалистскими идеями: «Писать, говорить, рисовать так, чтобы рассеивалась власть раз- ума и вкуса, чтобы приглушалось осознание самого себя, уступая место <…> рождающемуся на наших глазах слову, — не есть ли это самое радикальное сомнение субъекта творчества в собственной природе?» [Шенье-Жандрон 2002]. Говоря о ритуальных чертах трансфурического театра, в пер- вую очередь стоит отметить использование зауми, по своему про- исхождению восходящей к древним магическим заговорам [Иоффе 2018]. Другая важная черта — перформативный характер, отчасти

112о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами свойственный и сюрреалистам. Основные перформативные чер- ты — провокация, социальность, преобладание жестов над словами, связи с другими видами искусств, — прослеживаются в обоих движе- ниях. Однако главная черта перформанса — раскрытие в настоящем моменте, становление здесь и сейчас действия, «которое вступает в наш опыт как нечто <...> уже уходящее», — черта именно трансфури- ческой, в особенности никоновской драматургии [Леман 2013: 236]. Большая часть пьес Ры Никоновой представляет собой заметки на полстраницы о сути действия, детали которого будут раскрыты по- тенциальными актерами в процессе свободной импровизации. Вся пьеса «Траур», например, выглядит следующим образом: «Сцена должна быть черным-черна, а зрительный зал освещен голубым. Актёры в черном (их и не видно) произносят медленно и печально текст любой веселой пьесы» [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020: 49]. Действие «Пьесы для автора» вообще умещается в одно предложение: «Автор выходит на сцену и уходит с нее тут же ничего не уронив» [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020: 52]. Драматургия Никоновой в целом — это некоторый нечеткий об- раз, набросок, который приобретет цельность только, когда будет показан зрителю «не как некий эстетический вариант Пятидесят- ницы, но эпифания sui generis» [Bohrer 1994: 181]. Итак, подведем итоги. Согласно нашим наблюдениям, трансфури- ческая драматургия, ярче всего представленная в творчестве А. Ры Никоновой-Таршис, обнаруживает множество схожих черт с фран- цузским сюрреалистическим театром. Ключевыми из них являются: эстетизация гротескного, девальвация языка, акцент на первично- сти визуального образа, специфическое отношение к актеру и зри- телю. Важнейшим сходством нам представляется близость к риту- алу, которая в свою очередь говорит о родственности обсуждаемой драматургии и перформанса, что делает ее изучение в контексте современной культуры особенно перспективным. Сходство трансфурической культуры с таким влиятельным дви- жением как сюрреализм позволяет нам рассматривать ее как часть

113Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис мирового авангарда, что, в свою очередь, обогащает понимание трансфурической драматургии и трансфурического наследия в це- лом. Как замечает И. Кукуй, «… трансфуризм не был искусственной конструкцией редак- торов “Транспонанса”, созданной для придания большего веса своему творчеству и общественного резонанса вокруг журнала, а действительно являлся одной из последних групп литератур- ного авангарда ХХ века, достойно замыкающей собой начавший- ся более ста лет назад “великий эксперимент” и вписывающей его достижения в широкий контекст мировой культуры ХХI века» [Кукуй 2017]. Список источников 1. [Бретон 2006] — Бретон А. Безумная любовь. Москва: Текст, 2006. 190 с. 2. [Бретон 1986] — Бретон А. Манифест сюрреализма // Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западно-европейской литературы XX в. / Сост., предисл., общ. ред. Г. Андреева. М.: Прогресс. С. 40–73. 3. [Бретон 2012] — Бретон А, Супо Ф. Как Вам угодно // Магнитные поля, М.: Опустошитель, 2012, 216 с. Цит. по эл. публикации, URL: link (дата обращения: 08.07.2021). 4. [Бретон 1996] — Бретон A. Надя // Антология французского сюр- реализма. 20-е годы / Сост., пер. с франц., коммент. С.А. Исаева и Е.Д. Гальцовой. М.: ГИТИС, 1994. С. 190–247. 5. [Витрак 1994] — Витрак Р. Тайны любви // Антология француз- ского сюрреализмы. 20-е годы / Сост., пер. с франц., коммент. С.А. Исаева и Е.Д. Гальцовой. М.: ГИТИС, 1994. С. 93–135. 6. [Ры Никонова-Таршис, Сигей 2020] — Ры Никонова-Таршис А., Сигей С. Слушайте ушами. Москва: Русский Гулливер, 2020. 112 с. 7. [Сигей 1986] — Сигей C., Ры Никонова А., Нику А. // Антология но- вейшей русской поэзии у Голубой лагуны: в 5 т. Т. 5b. Сост. К.К. Кузьминский и Г.Л. Ковалев. Техас: Резерч Партнерз Нью- тонвилл, Масс., 1986. Цит. по эл. публикации. URL: link (дата об- ращения: 24.10.2021). 8. [Vitrac 1964] — Vitrac R. Poison // Théâtre III. Paris, Gallimard, 1964. 250 p.

114о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Список литературы 1. [Гальцова 2012] — Гальцова Е.Д. Сюрреализм и театр. К вопросу о театральной эстетике французского сюрреализма. М.: РГГУ, 2012. 542 с. 2. [Житенев 2002] — Житенев Ж. Поэзия неомодернизма: моногра- фия. СПб.: ИНАПРЕСС, 2012. 480 с. 3. [Иоффе 2018] — Иоффе Д.Г. Fin de siècle трансгрессивности русского поставангарда // Новое литературное обозрение. 2018. № 1. Цит. по эл. публикации. URL: link (дата обращения: 01.06.2021). 4. [Кордас 2015] — Кордас О.М. Роль ритуала в антропосоциогенезе // Вестник Омского государственного педагогического универ- ситета: Гуманитарные исследования. 2015. № 5 (9). С. 16–19. 5. [Кукуй 2017] — Кукуй И. Способ войти в транс: антология транс- фуризма // Новое литературное обозрение. 2017. № 147 (5). Цит. по эл. публикации. URL: link (дата обращения: 24.10.2021). 6. [Леман 2013] — Леман Х.-Т. Постдраматический театр. Москва: ABCdesign, 2013. 312 с. 7. [Саббатини 2019] — Саббатини М. Д. Пригов и «вторая культура» 1980-х годов. Опыт отражения в самиздатских журналах // Но- вое литературное обозрение. 2019. № 2. Цит. по эл. публика- ции. URL: link (дата обращения: 26.10.2021). 8. [Смирина 2018] — Смирина А. Трансфуристы: подповерхностное противотечение // ТЕАТР. 2018. № 33. Цит. по эл. публикации. URL: link (дата обращения: 24.10.2021). 9. [Шенье-Жандрон 2002] — Шенье-Жандрон Ж. Сюрреализм. М.: Но- вое литературное обозрение, 2002. 416 с. Цит. по эл. публика- ции. URL: link (дата обращения: 24.10.2021). 10. [Bohrer 1994] — Bohrer K.H. Das absolute Präsens: die Semantik ästhetischer Zeit. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1994. 184 S. 11. [Janecek 1998] — Janecek G.J. A Report on Transfurism // New Home for North America’s Longest Running Visual Poetry Magazine. Цит. по эл. публикации. URL: link (дата обращения: 02.10.2021). 12. [Moussinac 1966] — Moussinac L. Le théâtre des origines à nos jours. Paris: 1966. 348 p.

115Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис Таисия Максимовна Фролова Литературный институт им. А.М. Горького, программа специалитета «Литературное творчество» tayamurria@yandex.ru Taisiia Frolova Maxim Gorky Literature Institute, Specialist’s degree programme “Creative Writing” tayamurria@yandex.ru

116Таисия Фролова Сюрреалистические черты драматургии Анны Ры Никоновой-Таршис

117о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ЖИЗНЬ МЕЖДУ: ЛИМИНАЛЬНОСТЬ И АМОРФНОСТЬ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ А.В. ИЛИЧЕВСКОГО Ключевые слова: А.В. Иличевский, лиминальность, маргинальность, аморфность, метареализм, художественный мир, обряд перехода. Людмила Короткова УДК: 82. Статья посвящена рассмотрению проявлений лиминальности, маргинальности и аморфности в художественном мире А.В. Или- чевского. Материалом исследования являются романы «Орфики» и «Чертеж Ньютона», а также поэтический сборник «Кормление облаков». В качестве методологической базы используются рабо- та М. Эпштейна о метареализме, антропологические исследования В. Тэрнера, посвященные изучению лиминальности, и междисципли- нарные исследования Л.Д. Бугаевой об отражении «rites de passage» в литературе. В результате исследования делается вывод о том, что лиминальность как неустойчивое состояние человека дополняет аморфный метареалистический художественный мир и органично вписывается в него. Аннотация

118Людмила Короткова Лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского The article is devoted to the study of the manifestations of liminality, marginality, and amorphousness in the artistic world of A.V. Ilichevsky. The research material is the novels The Orphics and Newton’s Drawing, as well as the poetry collection Feeding the Clouds. Methodological basis involved the works of M. Epstein on metarealism, V. Turner’s anthropological studies devoted to notion of liminality, and L.D. Bugaeva’s interdisciplinary studies on the concept of “rites de passage” in literature. As a result, liminality is viewed as an unstable state of a person which complements and organically fits into the amorphous metarealistic artistic world. Аbstract Life Between: Liminality and Amorphous-ness in the Artistic World of A.V. Ilichevsky Keywords: A. Ilichevsky, liminality, marginality, amorphousness, metarealism, artistic world, rite of passage. Lyudmila Korotkova

119о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Творчество А.В. Иличевского представляет собой яркий пример нарушения канона создания реалистического художественного мира. Традиционный нарратив оказывается невозможен в контексте его произведений: события лишены причинно-следственных связей, персонажи не вписываются в рамки наших представлений о при- вычных в повседневной жизни существах. В художественном мире Иличевского возможно все. Без какой-либо установки на вымысел автор населяет его маргиналами, учеными (что самое важное — есте- ственниками!), склонными к маргинальному образу жизни, бродя- гами, монахами, дервишами, а также великанами, духами и про- чими неземными сущностями, нередко синтезирующими качества животных и человека; реальные исторические события перепле- тены с метафизикой, религиозное подкрепляется научным и нао- борот. Можно предположить, что подобный микс в метареалисти- ческом письме соотноси́м с принципиально важной особенностью художественного мира Иличевского — его лиминальностью, которая, обладая сакральными свойствами как особой сверхъестественной или же социальной по происхождению силой, подобна энергии теп- ла или электричества и способна наполнять те или иные объекты [Зенкин 2012: 65], что позволяет автору реализовать метареалисти- ческий потенциал как в поэзии, так и в прозе. Подобное состояние героев-людей дополняет общую аморфность окружающего мира, также свойственную художественному творчеству Иличевского. Метареализм Концепцию метареализма активно разрабатывал М. Эпштейн, рассматривая его как один из сложившихся к 70-м гг. XX века «трех штилей», находящийся в оппозиции как к официальной, так и к концептуалистской поэзии. Однако с последней метареализм объ- единяла зачастую одна немногочисленная читательская аудитория, настроенная решительно против официально признанного письма. Прежде всего, метареализм проблематизирует восприятие мира и предполагает иной взгляд на реальность: «…это не отрицание реализма, а расширение его на область ве- щей невидимых, усложнение самого понятия реальности, кото- рая обнаруживает свою многомерность, не сводится в плоскость физического и психологического правдоподобия, но включает и высшую, метафизическую реальность, явленную пушкинско- му пророку. То, что мы привыкли называть “реализмом”, сужая

120Людмила Короткова Лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского объем понятия, — это реализм всего лишь одной из реально- стей, социально-бытовой, непосредственно нас обступающей. Метареализм — это реализм многих реальностей, связанных непрерывностью внутренних переходов и взаимопревращений» [Эпштейн 1988: 160]. В метареалистическом мире нет места символу и двоеми- рию — всему, что подразумевает противопоставление «этого» и «иного», отделение одной реальности от другой. Напротив, дан- ный тип письма опирается на принцип «единомирия, предполагает взаимопроникновение реаль- ностей, а не отсылку от одной, “мнимой” или “служебной”, к другой — “подлинной”. Созерцание художника фиксируется на таком плане Реальности, где “это” и “то” суть одно, где вся- кий намек и иносказание становятся почти непристойными» [Эпштейн 1988: 163]. Яркими представителями этого направления принято считать А.М. Парщикова, А.Т. Драгомощенко, И.Ф. Жданова и др. В совре- менной русской литературе им наследуют, например, А.В. Левкин и А.В. Иличевский, наделяя метареалистическими свойствами прозу [Вежлян 2012]. Заметим, что Иличевского признают наслед- ником метареалистической традиции именно А.М. Парщикова (да и сам он никогда от этого не отказывался, напротив, всячески подчеркивает эту связь, например, посвящением А.М. Парщикову романа «Перс»): «Эта установка пережила литературную ситуацию, в которой воз- никла, и — как вирус, через носителей — дошла до наших дней. Названный круг обширен. Читая посвященные Парщикову материалы, написанные людьми, многие из которых (как Дра- гомощенко, Левкин, Иличевский) сегодня признаны и активны, понимаешь, насколько тесно осмысление ими Парщикова свя- зано с их собственными творческими интенциями. Они, столь разные, принадлежащие к разным поколениям (Драгомощенко 1946 года рождения, Иличевский — 1970-го), через Парщикова — связаны, и эта “связь” важнее, чем влияние. Связь через “уста- новку”, смысл которой теперь можно понять лишь “рецептивно”, ибо именно в осмыслении “витгенштейновской семьи” она дает школу — в таком виде не прекращающуюся со смертью основате- ля» [Вежлян 2012: 181–182].

121о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Для продолжения обозначенной темы я бы хотела особенно под- черкнуть следующие слова Е.И. Вежлян, которые считаю принципи- ально важными для понимания творчества Иличевского как пред- ставителя школы А.М. Парщикова: «Реальность теряет единство и раскладывается на множество плоскостей (как у Филонова). Вещи не удерживаются в своих границах и перетекают друг в друга (как в картинах сюрреалистов)» [Вежлян 2012: 182]. Это состояние перетекания реализуется Иличевским по-раз- ному. В одних случаях оно в разных формах может осуществляться моментально, являя читателю результат перехода в иную визуальную форму. В других, особенно если речь идет о человеке, эта текучесть, неустойчивость затягивается надолго и в ожидании реализации становится состоянием, которое я определяю как лиминальность. Понятие лиминальности Арнольд ван Геннеп определяет лиминальность как промежу- точную фазу обрядов перехода (rites de passage), находящуюся меж- ду обрядами отделения от прежнего мира и обрядами включения в новый мир [ван Геннеп 1999: 24]. В. Тэрнер полагает, что лиминаль- ная фаза, в отличие от двух других (разделения и соединения), харак- теризуется двойственностью субъекта обряда: «Он проходит через ту область культуры, у которой очень мало или вовсе нет свойств прошлого или будущего состояния» [Тэрнер 1983: 168–169]. Лиминальными существами являются неофиты в период перехода в другую религию (они разорвали связь со старой, но пока не стали частью новой религии); дети, проходящие обряд инициа- ции, часто сопровождающийся уходом в лес (символическая смерть) и возвращением (преображение в новом статусе); люди, посвяща- емые в вожди племени и т.д. Согласно В. Тэрнеру, специфическим свойством лиминальных существ является их двойственность, поскольку они не вписываются ни в какие рамки классификаций, не подчиняются законам устойчивых сообществ, находясь в проме- жуточном, «особом “расплавленном” состоянии общества, где отме- няются рутинные, стесняющие человека социально-структурные различия» [Зенкин 2012: 39]. Как считает ученый, «лиминальные существа ни здесь, ни там, ни то ни се; они — в промежутке между положениями, предписанными и распределенными законом, обы- чаем, условностями и церемониалом» [Тэрнер 1983: 169]. К другим свойствам, отличающим лиминальность от статусной системы, относятся тотальность, гомогенность, коммунитас (модель обще-

122Людмила Короткова Лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского ства как неструктурного или рудиментарно структурного), равен- ство, анонимность, отсутствие собственности, отсутствие статуса, обнаженность или одинаковая одежда, простота, смирение, подчи- нение всем, молчание, сакральность, постоянная связь с мистиче- скими силами и т.д. [Тэрнер 1983: 179]. Тэрнер отмечает, что с моделью «коммунитас» соотносятся мар- гинальный, или «приниженный», человек и другие представи- тели бесправных культурных или этнических групп: «Среди них знамениты: милосердный самарянин, еврей-скрипач Ротшильд в чеховской новелле “Скрипка Ротшильда”, марк-твеновский беглый раб — негр Джим в “Гекльберри Финне” и Соня у Достоевского» [Тэрнер 1983: 183]. Также наиболее ярко выраженными представи- телями коммунитас являются битники, хиппи, чьи интересы и образ жизни противоречат традиционному структурированному обществу. Ряд модификаций обряда перехода в художественной литературе выделяет Л.Д. Бугаева. В качестве таковых она рассматривает орфи- ческую медиацию, фактическую трансгрессию, quest и локус, эми- грацию, состояние между жизнью и смертью, нехватку, интермеди- альность [Бугаева 2010: 4–5]. Мне представляется, что в творчестве Иличевского реализуются, главным образом, лиминальные стадии таких форм перехода, как орфическая медиация и эмиграция. Лиминальные ситуации В творчестве Иличевского лиминальных ситуаций немало. На мой взгляд, самая яркая — в романе «Орфики». Сюжет романа разворачивается в 1990-е гг. Герой-повествователь, или диегетиче- ский нарратор, готовящийся к поступлению в зарубежный вуз, зна- комится на даче с Верой, замужней женщиной, дочерью генерала, влюбляется в нее. Генерал попадает в долги, и герой в поисках не- обходимой суммы денег сближается с криминальной группиров- кой. Заработать большие деньги за короткий срок ему предлага- ют игрой в русскую рулетку, на что он соглашается. Ситуация игры в русскую рулетку становится для героя лиминальной: он сидит обнаженным, приставив к виску дуло револьвера, его жизнь нахо- дится в опасности: «Прежде чем нас усадили, насыпали гороха и кукурузы на подиум и кресла. Сверху слетели голуби, но сесть кормиться не рискнули — захлопали, зависли, обронили помет и уселись на стропилах, загудели. Меня усадили прямо на горох, я поер-

123о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами зал. Роман Николаевич вдруг грохнулся передо мной на колени и завыл басом: “Прими, Ананке, жертву нынешнюю за жерт- вы будущего”. То же он проделал, когда вывели моего напар- ника. После вывели тетку в занавеске, и она, установив глобус и повесив на плечо кортик, будто слепая поводя руками в воз- духе, рукоположила нас влажными трясущимися ладонями. Я сижу спокойно и смотрю на свои косточки на кулаках, поло- женных на колени. Но, искоса бросая взгляд, вижу, как рыжий, вытягивая шею, пялится на то, как Барин проводит револьвер по рукаву, и вытягивает голову, когда он его подает… Я вдыхаю и выдыхаю животом, стараясь унять сердцебиение. А сердце колотится так гулко, что, мне кажется, его слышат и другие. Меня беспокоит безымянность рыжего. Наша безымянность друг для друга говорит о том, что мы на самом деле значим для тех, кто нас сюда усадил: мы для них пустое место. Да мы и для себя не много значим. В эти кресла садятся ради смерти, а не выи- грыша, и страх — не самое сильное чувство, что брезжит в мозгу, в который уперт ствол револьвера» [Иличевский 2013: 229–230]. В данном эпизоде можно обнаружить ряд признаков лиминаль- ности, выделяемых Тэрнером: обнаженность, равенство героя с та- кими же, как он, игроками, безымянность, униженность и вместе с тем — сакральность его положения (к игрокам относятся с почте- нием), пронизывающая ситуацию мистика (данное действо сопро- вождается предсказаниями) и, конечно, «текучесть», пограничность всего происходящего — состояние между жизнью и смертью. Данная лиминальная ситуация соотносится с орфическим вари- антом перехода. И хотя в первую очередь на это указывает название представителей эзотерического учения, тем не менее орфические мотивы обнаруживаются и на сюжетном уровне: герой, одержимый страстью (играть в рулетку побуждает его любовь к Вере, для спа- сения отца которой он хочет достать крупную сумму денег), пре- одолевает непреодолимое препятствие — выживает, оказавшись в мистическом пространстве, на границе жизни и смерти. С этим мистическим наполнением сюжета об Орфее и Эвридике Л.Д. Буга- ева связывает его популярность: «Рассмотрение орфизма как учения о расширении границы феноменологического тела человека и фигуры Орфея в древне- греческой легенде, даже в ее наиболее популярном варианте, как героя, преодолевшего непреодолимое препятствие (грани-

124Людмила Короткова Лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского цу жизни и смерти) и потому наделенного мистической силой, проясняет причины взлета популярности в искусстве сюжета об Орфее и Эвридике» [Бугаева 2010: 28]. Но, пожалуй, наиболее распространенный для Иличевского тип лиминальной ситуации — это пребывание героя в пути. Трудно себе представить его героя живущим на одном месте. Он всегда дина- мичен: на грузовике перевозит трупы из морга для эксцентрично- го художника, в полусонном состоянии по поддельным документам летает из России за рубеж и обратно, выполняя поручения крими- нальных авторитетов («Орфики»), в разных странах ищет залежи нефти («Перс»), разыскивает в Америке пропавшую тещу, в Изра- иле — пропавшего отца («Чертеж Ньютона»), а то и теряется сам в Тайге («Два страха»). Его проще представить в отеле, в студенческом общежитии, в палатке, в юрте, в поезде, нежели в обстановке домаш- него уюта. Географический охват и в лирике этого автора довольно широк. Так, в одном только сборнике «Кормление облаков» пред- ставлены такие топосы, как Ванзее, Вена, Белград, Сан-Франциско, Иерусалим, Дальний Восток и т.д. Говоря об эмиграции как об одной из модификаций обряда перехода, Л.Д. Бугаева выделяет четыре формы оторванности от дома, отчужденности, представленные четырьмя фигурами. Среди них: эмигрант — «человек, вынужденно покинувший свой дом»; экспатриант — «человек, добровольно покинувший свой дом; часто экспатриант уезжает из родной страны с целью получения образования, улучшения условий жизни, творчества и т.п.», не ставя перед собой цели навсегда обосноваться в чужой стране; номад — «человек, свободный от влияния национальности, госу- дарства, партии, общества, временного сообщества и т.п.», который «воплощает бесконечное перемещение, перманентную безместность и бездомность, отчужденность от любого пространственного локуса» и вытекающую из этого маргинальность; турист — «это, как прави- ло, западный европеец или американец, обычно мужчина, белый, не стесненный в средствах наблюдатель, образованный, культур- ный». Как вариация путешественника турист «отличается от него фиксацией на объекте туристической поездки, в т.ч. объекте недо- стижимом, в то время как для собственно путешественника смысл путешествия в большей степени связан с самим процессом движе- ния» [Бугаева 2010: 191–192]. Между героями Иличевского трудно провести четкую разде- ляющую черту. Один герой нередко может быть и путешественни- ком по своей стране, и экспатриантом, и номадом, и эмигрантом,

125о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами и туристом одновременно. Так, в романе «Матисс» добровольно ставший бездомным инженер Королев, бесконечно перемеща- ясь по России, реализует модель номада. Он бездомен и, как след- ствие, — маргинален. А главный герой в «Чертеже Ньютона» является то туристом (посещение вместе с отцом экзотических стран), то экспатриантом (поездки за рубеж в качестве участника науч- ных конференций и с целью проведения научных исследований). Он тоже как бы оторван от дома, вненационален; структура, с которой он связан — научное сообщество. Но мало показать героя-путешественника — важно передать состояние тревожности, кризиса, нервозности находящегося в пути, в промежутке между двумя пунктами (он уже уехал, но еще не при- ехал, и потому его положение шатко), наполнить ситуацию мисти- ческим чувством. Именно такой лиминальный смысл вкладыва- ет в понятие путешествия, к примеру, герой одноименного романа Д. Быкова — Остромов (пусть даже сам в это ни капельки не верит) в ходе неторопливого диалога с попутчиком Даней: «— Знаете ли вы, что во время путешествия душа особенно уязвима? — Для чего? — прошептал Даня, потрясенный этим потоком человеческой речи среди выкриков о шамовке и жиганах. — Решительно для всего, — твердо сказал незнакомец. — В доро- ге нас не охраняют духи дома, и мы открыты вечно странствую- щим сущностям, чье присутствие поначалу незаметно. По боль- шей части это души, не нашедшие успокоения. <…> Вспомните, множество раз на повороте дороги вас охватывал внезапный страх, или ночью, когда поезд ускоряется, на спуск, странная тоска словно сама влетала в вас. Иногда эти признаки видны и стоят среди степи, как столбы тумана. В дороге душа беззащит- на перед ними, и потому особенно важно снабдить вагон призна- ками дома» [Быков 2010: 22]. Лирического субъекта стихотворения Иличевского «Александр Гольдштейн возвращается домой» так же не отпускает ощущение жути, для него так же сакрально значение поворота в пути. Лими- нальный смысл привносит в тему путешествия единообразие чело- веческой массы (гомогенность по Тэрнеру), а движение рельсов визу- ально и аудиально перетекает в движение иглы швейной машинки: За эти семнадцать лет разболтались рессоры подвижного состава,

126Людмила Короткова Лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского и колеса стали выть на поворотах — долго-долго тянется поезд, меняя азимут, из последнего вагона видно, как локомотив набегает вспять окоему, и солнце падает в скрипичный вой колес. Этот вой разнимает, колесует душу, тревога, подкравшись, вдруг схватывает ее как птицу хищник… <…> Он выворачивает душу, запомним этот стенающий хор. Колеса плачут по ком, Саша? Господи, как же съели нас эти двое суток. Левый рельс проходит через ухо, правый — штопает глаза. Народное мясо мнет и жмет, и воодушевляет [Иличевский 2017: 15–16]. В стихотворении «К океану», где основной мотив также связан с путешествием в поезде, отражен другой важный аспект лими- нальности — умирание. Переход человека из одного статуса в дру- гой, из одного места в другое травматичен и поэтому ассоциирует- ся со смертью: во время обрядов инициации «старый» человек как бы умирает, давая вторую жизнь «новому». Поезд в данном стихот- ворении по завершении пути также умирает вместе с пассажирами, подвергшимися нападению росомах. Так что зыбкая, лиминальная ситуация плавно перетекает в смерть, становится ею: Спокойный Тихий океан ждет, когда прибудет к обледеневшей пристани мертвый поезд; когда пришвартуется затерянный поезд, полный людей погибшей страны, обобранных и с выгрызенными сердцами [Иличевский 2017: 20]. Интересно, что и сегодняшний мир, по Иличевскому, тоже переживает аморфную, лиминальную стадию — между завершенным XX веком и возмездием за его страшные преступления в виде пото- па (стихотворение «Торжество»): Мир завершен был только в двадцатом веке. Нынче он стоит по грудь в безвременье, и голова еще ничего не знает о потопе, о хищных рыбах, но вода уже подобралась к губам,

127о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами и, отплевываясь от брызг, они, губы, говорят о двадцатом веке. О том, что этот век был последним, и теперь осталось только выйти на мелководье, то есть повзрослеть. Иначе утопнем [Иличевский 2017: 45]. А возможно, у этого безвременья будет более оптимистичное завершение — возмездие заменится на спасение, которое явится человечеству в лице мессии: Теперь, как дождаться мессии? Окажется ли он человеком? Группой соратников? Героем социальных сетей? Великим анонимом? Или целой эпохой? [Иличевский 2017: 46]. Носители лиминальности Таким образом, в художественном мире Иличевского распро- странены лиминальные ситуации, представленные как в прозе, так и в поэзии. Пожалуй, большинство героев произведений Иличевского — существа лиминальные. Они не замкнуты в границах одной страны, как было сказано ранее. Их статус зачастую расплывчат и тоже с легкостью может «перетекать» в совершенно иной. Доста- точно вспомнить героев романа «Орфики» и рассказа «Бутылка». Как в первом, так и во втором случае герой-ученый работает на крими- нальных авторитетов (униженность, смирение), имеет поддельные документы (анонимность, отсутствие статуса), однако в конце кон- цов выныривает из этого лиминального состояния и возвращается к прежнему статусу, чего нельзя сказать об инженере Королеве, со- знательно порывающему связи с обществом и превращающемуся в бездомного («Матисс»). В поэтическом мире Иличевского также часто оказываются люди сомнительного статуса, например, трудовые мигранты (в стихотво- рении «Александр Гольдштейн возвращается домой»), чье положе- ние двойственно: Сосед — два года не видел жену, двух детей, работает таксистом в Москве, знает трассы столицы лучше меня, — вдруг забирается с ногами, припадает лбом к подушке, мы затихаем, вслушиваясь, как он бормочет молитву… [Иличевский 2017: 16].

128Людмила Короткова Лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского В «Облаках Сан-Франциско» лиминальные существа становятся чуть ли не главными участниками поэтических эпизодов, как пра- вило, это представители низкооплачиваемых и малоуважаемых профессий. Так, мойщик стекол ведет образ жизни не обременен- ного социальными статусами хиппи, который наслаждается созер- цанием природы, и, безусловно, получает положительную оценку повествователя: В конце рабочего дня мойщик стекол Неторопливо закуривает и, перегнувшись, Вглядывается в роскошь забвенья ландшафта. Тишина. Дорожные пробки сгустками перламутра Ворочаются, как в руках великана огниво сокровищ. Жажда спикировать в белую тьму заливает глаза. Он ложится навзничь и орет «Summer Time» [Иличевский 2017: 79]. Такие аспекты лиминальности, как смирение, подчинение всем, молчание реализуются в следующем фрагменте этого стихотворения: Старик-китаец над обрывом расправляет дыхалку: парит раскорякой, будто играет в ловитки — с воздухом, окоемом, бездной. Имеет право: он сам, отец его, вся прасемья, — став товаром бунинского господина, отстроила этот город [Иличевский 2017: 77]. В конце данного текста происходит «перетекание» лиминально- го и нелиминального существ друг в друга, что соответствует прин- ципам метареалистического письма: Я стучусь, зеркало отъезжает и — передо мной — как водопад божества — в высотном провале, за которым всплывает в тумане сокровище Града, стоит страшный слепец с протянутой в ночь клешней, закатившиеся бельма капают ему в ладонь. Мы тихо меняемся с ним местами, и зрячий выходит, помахивая порожней сумкой, чертыхается о недостаче и шутит с эскортом нереид, погружающихся в лифте. Я же — наедине с окном — становлюсь на колени

129о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами и лакаю из лужицы лунного света, чтобы дыханьем по серебряным вантам втянуть себя в дирижабль [Иличевский 2017: 84]. «Формула пчелы» как вечная аморфность Лиминальность в творчестве Иличевского нередко выражается в том, что герои его произведений не вписываются в конкретные пространственные рамки: они и потенциально бездомны, и могут находиться повсюду; мотивы бездомности часто сопровождаются мо- тивами глобальных пространств. Так, лейтмотивом стихотворения «К океану» является стремление лирического субъекта найти свое место, ценой жизни вписаться в пространство, стать частью родины: Господи, убей меня, положи на рельсы. Пусть раскатают колеса меня по стране. Пусть каждой частичкой, склеванной воронами, галками, этими вопящими карликовыми птеродактилями, — я обниму отчизну. Пусть каждой молекулой пролечу над рощами, холмами, свалками, реками и полями. Пусть бедная скудная, как ладони старухи, родина станет теплее с каждой моей крошкой [Иличевский 2017: 19]. Интересно, что в этом отношении герои Иличевского имеют антиподов — пчел. И если люди в его текстах не способны преодо- леть свое растворение, распыление в пространстве, то у пчел это преодоление получается: они собирают пространство в виде сот. Не случайно к мотивам пчел писатель обращается очень часто. Герои его прозаических произведений нередко рассуждают о про- странстве и пчелах. Наиболее ярко эти идеи звучат в стихотворении «Портрет с пчелами» из романа «Чертеж Ньютона»: Идя на могилу отца, он надевал маску из пчел. И пока сидел на корточках, ожидая ответов на вопросы, рой пчел жил на его лице, пчелы пробирались в его рот и там вылепляли новые соты. Иные облетали кладбищенские цветы и травы, возвращаясь с пыльцой и нектаром, чтобы

130Людмила Короткова Лиминальность и аморфность в художественном мире А.В. Иличевского вложить ему в уста по капле слово, все, что земля могла сообщить о молчании. После Авеля так много сгинуло людей, что их упорное молчание с тех пор сгустилось в огромный многотонный слиток чистого урана. Он чувствовал, как вместо сердца в его груди пытается пульсировать этот урановый слиток, но кровоток застыл вместе с ответом. Сын спрашивает отца: «Почему ты оставил меня?» И прислушивается к молчанию в груди, пока пчелы приносят нектар истины в его уста, жаля в язык. Но вот рой снимается с места и оставляет сына стоять с чистым лицом и вырванным сердцем. Зато его уста, глазницы сочатся медом, он полон золота речи. Снова отец не ответил. Снова сын придет на могилу, чтобы вновь попробовать откатить слиток молчания [Иличевский 2020: 99–100]. Эти процессы распыления и собирания, на мой взгляд, и опре- деляют художественный мир Иличевского. Его герои не исчезают, а растворяются, в каждом уголке мира оставляя свои следы, как оставил их отец в романе «Чертеж Ньютона», чтобы затем сын, собирая эти следы, смог пересоздать отца заново. Природа так же растворяется в человеке, как человек — в природе: Теперь пустыня в зрачках, ветер в бронхах. Тысячелетья шлифуют мозга кору. Волны мелют песок, он спекается в окнах. Что ты, песок, мне покажешь? Мечту? [Иличевский 2017: 21]. И в этой постоянной циркуляции и видоизменении живого вещества, готового превратиться во что угодно, в аморфности при- роды я вижу тесную связь с лиминальностью героев произведений Иличевского. Потому что и лиминальные существа — аморфны: это tabula rasa. Поэтому они так легко меняют свой расплывчатый ста- тус и не привязываются ни к одной географический точке. Амор- фность природы и лиминальность человека как их постоянная готовность перевоплотиться во что-то иное — безусловное свойство метареалистического художественного мира Иличевского, обеспе- чивающее его динамичность и обновление.

131о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами Список литературы 1. [Бугаева 2010] — Бугаева Л.Д. Литература и rite de passage. СПб.: ИД «Петрополис», 2010. 408 с. 2. [Быков 2010] — Быков Д.Л. Остромов, или Ученик чародея: Посо- бие по левитации. М.: ПРОЗАиК, 2010. 768 с. 3. [Вежлян 2012] — Вежлян Е. Новая сложность. О динамике литера- туры // Новый мир. 2012. № 1. С. 177–187. 4. [Геннеп 1999] — Геннеп А. ван. Обряды перехода. Систематиче- ское изучение обрядов. М.: Издательская фирма «Восточная ли- тература» РАН, 1999. 198 с. 5. [Зенкин 2012] — Зенкин С.Н. Небожественное сакральное. Теория и художественная практика. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2012. 537 с. 6. [Иличевский 2013] — Иличевский А.В. Орфики. М.: АСТ, 2013. 283 с. 7. [Иличевский 2017] — Иличевский А.В. Кормление облаков. Стихи. Издательские решения, 2017. 114 с. 8. [Иличевский 2020] — Иличевский А.В. Чертеж Ньютона. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2020. 348 с. 9. [Тэрнер 1983] — Тэрнер В. Символ и ритуал. М.: Наука, 1983. 277 с. 10. [Эпштейн 1988] — Эпштейн М. Парадоксы новизны: О литера- турном развитии ХIХ–ХХ веков. М.: Советский писатель, 1988. 416 с. Людмила Юрьевна Короткова Российский государственный гуманитарный университет, Институт филологии и истории, магистерская программа «Классическая русская литера- тура и актуальный литературный процесс в социокультурном контексте» lyudmmila.korotkowa@yandex.ru Lyudmila Korotkova Russian State University for the Humanities, Institute of Philology and History, MA programme “Classic Russian Literature and Current Literary Process in Sociocultural Context” lyudmmila.korotkowa@yandex.ru

132о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами

133о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами ЭДВАРД САИД И ГРАНИЦЫ УДК: 929. Ключевые слова: маргинальность, постколониализм, полифония. «Промежуточные» пространства должны быть изучены ради их революционного потенциала, и в то же время смелость «пере- йти» границы таит собственную опасность. В статье предпринята попытка исследовать, как «переход через границу» и «объедине- ние периферий» образуют междисциплинарную широту взглядов Саида, которая не поддается категоризации. Дихотомия «центр / пе- риферия» проблематизирована через признание существования «многих голосов», в то время как «полифония» рассматривается как один из главных концептов Саида. Музыка дала ему метафоры освобождения, а «переход» был вопросом первостепенной важности. В статье рассматриваются вопросы идентичности, индивидуально- сти, национальности, памяти, истории, репрезентации, географии, родины и страха влияния. Аннотация Том Томас Перевод с английского Татьяны Гринюк Статья была впервые опубликована в журнале «Text Matters» вып. 2 № 2 за 2012 год, с. 155–168. DOI: https://doi.org/10.2478/v10231-012-0061-8. Перевод публикуется с согласия автора.

134Том Томас Эдвард Саид и границы The article was first published in the journal “Text Matters“, Vol. 2 No. 2, 2012, pp. 155–168. DOI: https://doi.org/10.2478/v10231-012-0061-8. The author has given consent for this publication of the article to In Your Own Words (Svoimi Slovami). Translation from English by Tatyana Grinyuk Keywords: marginality, post-colonialism, polyphony. “In-between” spaces have to be investigated for their radical potential, while daring to “transgress” has its own dangers. The paper tries to address how “border crossing” and the “coalescing of margins” create an interdisciplinary breadth in Said, which resists categorization. The “centre / margin” binary is problematised by acknowledging the presence of “many voices,” “polyphony” being a favourite concept of Said. Music gave to him metaphors for human emancipation, while “transgression” was vital. Questions of identity, selfhood, nationality, politics, memory, history, representation, geography, homeland, anxieties of influence are dealt with in the paper. Аbstract Edward Said and the Margins Dr. Tom Thomas

135о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами Ощущение, будто мы находимся на грани чего-то, могло бы стать визитной карточкой сложной эпохи, в которой мы сейчас живем. Грани опытов, домыслов, воспоминаний и истории — называйте это как угодно: всевозможные границы, рамки, пределы, фронтиры и периферии — это всё пороги, ждущие, пока через них переступят; места, излучающие притягательную ауру неподчинения установ- ленным правилам. Как сумерки, вторгающиеся и в день, и в ночь, границы проникают в центр, и ядро расширяется до периферии. Фред Даллмайр отмечает, что «границы политического дискур- са <…> определяют эти пограничные зоны или перекрестки, где пересекаются внимательность и творческая инициатива и где понятия смысла и его отсутствия, порядка и беспорядка нуждаются в постоянном пересмотре» [Dallmayr 1989: ix]. Жак Деррида в кни- ге «Правда в живописи» («La verite en peinture») объясняет, что ког- да мы смотрим на картину, мы считаем раму частью стены, но ког- да мы смотрим на стену, рама воспринимается как часть картины. Парергон («parergon») — это не сама картина («ergon») и не то, что вне ее («hors d’oeuvre»); не внутри и не снаружи, не сверху и не сни- зу, — всякое противопоставление становится невозможным, но при этом парергон нельзя считать неопределенным, он «порождает» работу, дает ей начало [Derrida 1987: 61]. Голоса «с окраин» будут тре- бовать, чтобы их услышали и чтобы их особенности были учтены. Пограничные пространства должны быть «заселены», чтобы вновь провозгласить обитаемые пространства («lived spaces») местами радикальной открытости и возможностей. Пространства, приле- гающие к границам — это «одновременно пространства сопротив- ления и его подавления» [Hooks 1990: 152], и они воспринимаются как «интервенция». «Послание этого пограничного пространства — это послание места творческого начала и силы, того инклюзивного простран- ства, где мы приходим в себя и в духе солидарности стремимся стереть категорию колонизатор / колонизированный. Маргиналь- ность как пространство сопротивления. Войдите в это простран- ство. Позвольте нам встретиться там. Войдите в это простран- ство. Мы приветствуем вас как освободителей» [Hooks 1990: 151]. В этой статье предпринята попытка изучить, как именно Эдвард Саид позиционирует различные «границы» в своих критических трудах. Рассматривается «искусство / акт перехода» границ в тексту- альном, политическом и культурном «пограничье».

136Том Томас Эдвард Саид и границы Позиция Саида — это поистине позиция интеллектуала на гра- нице [разных дискурсов / областей знания — прим. переводчика]. Комплексный подход Саида к литературе и еще одной его большой любви — классической музыке — не поддается простой категориза- ции. Влияние Саида, впрочем, далеко не ограничивалось миром академического и научного дискурса. Он проявил себя как опер- ный критик, пианист, телезвезда, политик, медиа-эксперт, извест- ный эссеист и лектор. Его интересы включали в себя темы от интел- лектуальной истории до современных проблем, от философского до журналистского дискурса. Саид преуспел в творческом — зача- стую стратегически продуманном — избирательном эклектизме. Абдирахман Хуссейн отмечает, что «Саид зачастую соединяет в одном предложении или абзаце <…> эпистемологические и этические проблемы, материалистские построения с догадками или экзистенциальные самоопределе- ния с глобальными социально-политическими вопросами. Учи- тывая это неуважение к традиционным границам между жан- рами, методами исследования и сферами интеллектуального противостояния, какую схему или критерии следует использовать и с какой конкретно интерпретационной целью?» [Hussein 2002: 2]. «Промежуточная зона» была важна для Саида не только по гео- графическому и политическому назначению, но и с точки зрения более скрытых культурных, исторических, эпистемологических и онтологических коннотаций. Это не признак неопределенно- сти, нейтральности или пассивности, а активное поле вовлечения, которое используется как инструмент идеологической критики. Желаемый результат его многонаправленной методологии, таким образом — расширение прав и возможностей («empowerment»). Жизнь Саида всегда проходила «между мирами», она пересекала границы. В ней постоянно присутствовал риск оказаться на той или иной стороне, но в то же время Саид уничтожал, переделывал и изменял эти границы. Его «погружение» навлекало опасность и славу «профессора террора»! Саид был «культурной амфибией», которая торжествовала в роли «мошки-гуманиста», бросавшей вызов знатокам своего дела на их тщательно охраняемых территориях [Marrouchi 2004: 24]. Он под- тверждал позицию Адорно: «Для человека, у которого больше нет родины, письмо становится местом для жизни» [Said 2001: 568]. В последнем абзаце «Культуры и империализма» Саид отмечает: «Ни- кто сегодня не является чистой или цельной сущностью» [Саид 2012:

137о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами 664], и для него идеи о единых, эссенциализированных или монолит- ных идентичностях — не в последнюю очередь в форме расистского или ксенофобного национализма — основная причина страданий и угнетения. Объединение границ и взаимопроникновение дискурсов было крайне важно для Саида. Патрик Уильямс отмечает, что «Для него человечность формируется внутри и при помощи слож- ностей “Перекрывающихся территорий, переплетающихся исто- рий”, как это обозначено в названии одной из глав “Культуры и империализма”, а не через идеологические конструкты, пред- лагаемые дискурсами или институтами — такими, как ориен- тализм, что подчеркивают культурные различия и иерархию, — или реакционной, упрощающей политикой идентичности, что приводит к воинственному, зачастую жестокому сепаратизму. Опять же, цель не в том, чтобы потворствовать примитивному восхвалению гибридности или синкретизма (это именно то со- временное теоретизирование, которое больше всего не устра- ивало Саида), но указать на необходимую и трудную задачу: объяснить и проанализировать формы подобных пересечений и переплетений, а также оценить их влияние. Этот процесс, одновременно исторически обусловленный и актуальный по сей день, воплощает в себе лучшее от Саида» [Williams 2004: 170]. Идентичность и ее сконструированность постоянно беспокоили Саида. Его собственная жизнь — яркий пример того, что идентично- сти зачастую мозаичны, множественны и парадоксальны. Саид на- зывал себя «палестинцем, который ходит в школу в Египте и имеет при себе английское имя, американский паспорт и никакой кон- кретной идентичности» [Said 2001: 557]. Он нашел свое призвание, будучи в незавидном положении: он выступал для двух аудиторий, диаметрально противоположных с точки зрения их позиций — для западной и арабской. Язвительное пренебрежение Голды Меир в 1969 году — «нет такой нации, как палестинцы», — побудило его сформулировать палестинскую историю утрат и лишений [Said 2001: 563]. Саид объясняет, что его идентичность была «меньшинством среди меньшинств». Его родители были палестинскими протестан- тами. Большинство христиан из Средней Азии, которые были мень- шинством в мусульманском обществе, исповедовали греческое пра- вославие. Миссионеры, прибывшие в Палестину, Ливан, Иорданию и Сирию в 1850-х, не смогли обратить в свою веру мусульман и евре- ев и в итоге обратили других христиан. Так семья его отца перешла в англиканство, а матери — в баптизм [Power… 2005: 234]. Положение

138Том Томас Эдвард Саид и границы араба-христианина имело свои последствия: пока Саид пел гимны наподобие «Воинство Христово», он оказывался одновременно и агрессором, и жертвой [Said 2001: 558]. Удивительно, но несмотря на его крайне антирелигиозную политику, его восхваляли и продвига- ли как защитника ислама. Изгнание еще сильнее усугубило кризис идентичности. Саид замечает: «В светском и зависящем от множества факторов мире дома всег- да временные. Границы и барьеры, которые запирают нас в без- опасности знакомых территорий, могут стать и тюрьмами. Эти границы отстаиваются, хотя на то нет ни оснований, ни необ- ходимости. Изгнанники пересекают границы, ломают барьеры мышления и опыта» [Said 2001: 185]. Он нашел параллели между историей своей жизни и биографи- ей Джозефа Конрада: они разделили судьбу странника, утратившего дом и язык. Изганническая утрата Палестины была жестоким нака- занием. Мучительная мечта о возвращении иногда делает жизнь еще более жалкой — ведь жизнь нельзя начать заново, разорвав старые связи. Мыслителя в изгнании можно описать через беспокойство и движение — он вечно не на своем месте [Said 1994: 39]. Нужно устро- ить землетрясение, чтобы вытолкнуть людей из их самодовольной инертности. Мыслитель в изгнании должен быть тем сознанием, что невозможно регламентировать в абсолютно подконтрольном об- ществе [Said 1994: 41]. Таким образом, быть изгнанником означает «быть маргиналом», неспособным следовать предписанным путям. Это мир, «отзывающийся путешественнику, а не правителю; времен- ному и рискованному, а не привычному; изобретениям и экспери- ментам, а не спущенному сверху статусу кво» [Said 1994: 47]. Такая постановка вопроса помогла Саиду показать не только две стороны, присущие каждому спорному утверждению, но и тре- тье измерение, которое часто упускают из виду [Marrouchi 2004: 2]. Он отправился на поиски «ответов» («writing back») и зашел на- много дальше национализма и постколониальной государственно- сти, пересек границы, чтобы истолковать мир и текст, основываясь на «контрапункте», где «множество голосов» «создавали историю». Для Саида борьба за Палестину была не для того, чтобы создать на- цию, которая дала бы миру очередную авиалинию, но для того, что- бы превратить палестинцев в народ, способный бороться за спра- ведливость. Таким образом он мог восстать против Арафата и его свиты, которые выступали за простое и несправедливое решение во время переговоров в Осло [Marrouchi 2004: 10]. Отказываясь

139о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами надевать маску нейтралитета, Саид продемонстрировал, насколько эффективно теория может противостоять взрывоопасным пробле- мам культурной гегемонии. Саидовские исследования «Ориента» дали голос «перифери- ям /пограничным зонам» различными способами. Срывая покровы с порочной связи между силой и знанием, он продемонстрировал, как «границы» создаются и управляются имперскими «центрами». Вторая часть первой главы «Ориентализма» озаглавлена «Имагина- тивная география и ее репрезентации: ориентализация Востока». Саид утверждает, что ориентализм сильно зависит от производства географического знания в имперском центре. Любая репрезентация «Ориента» обязательно связана с пространством. Помимо техник картографирования, преуменьшавших значение имперского про- екта, Саид прежде всего обращает внимание на культурную поли- тику пространства и места («politics of space and place»). Он отмеча- ет, что подъем ориенталистских исследований совпал с периодом европейской экспансии 1815–1914 гг., не имевшей себе равных. Основой для появления этого дискурса послужило воображаемое существование чего-то, называемого «Ориент», который появился с помощью того, что Саид описывает как «воображаемую географию». Дерек Грегори отмечает, что «в “Ориентализме” Саид рассматрива- ет воображаемые географии как множественные триангуляции вла- сти, знания и географии, и концептуальная архитектура его аргу- мента заимствована из пространственного анализа Мишеля Фуко» [Gregory 2000: 311–312]. Читатель может найти у Саида параллели с идеями Фуко о дискурсе, дискурсивных формациях, власти / зна- нии и репрезентации. Опираясь на прерывистую, генеалогическую историографию Фуко, Саид рассматривает весь корпус письмен- ных источников об «Ориенте» как «дискурс». Более того, он заим- ствует идеи Фуко о власти, знании и дисциплинировании, чтобы проанализировать дискурс ориентализма. Фуко понимает дисци- плину как форму современной карательной власти, которая уста- навливает контроль над телом и делает его послушным и полезным. И, согласно Фуко, никакие властные отношения не возможны без со- ответствующих сфер знания. Саид, вероятно, принимает этот сиг- нал и показывает, как ориенталистские субъекты конструируются через отношения власти и знания. Для Саида (как и для Фуко) дис- курс был средством, с помощью которого власть конструировала и объективизировала человека как субъект знания. Эту идею Фуко о «знании как власти» можно найти во всей саидовской критике ори- ентализма. Именно Фуко предложил Саиду способы описания отно- шений между знанием и властью над «Ориентом».

140Том Томас Эдвард Саид и границы В «Культуре и империализме» Саид раз за разом указывает на борьбу за географию, за территорию, за пространство, за место, что особенно ярко проявляется в палестинском конфликте. Саид пе- реосмыслил пространственную чувствительность не только с точ- ки зрения «географии», но и в более широком эпистемологическом смысле. Будучи преданным идее о переходе устоявшихся границ, Саид размышлял о «новых топографиях», в которых герметичные отсеки культур, профессий, сфер опыта неизбежно становятся ги- бридными и взаимопроникающими. Так создаются промежуточные зоны и маргинальные зазоры, которые несут на себе бремя культуры. «Третье пространство», описанное Хоми Бхабха, — яркий пример та- кой гибридной промежуточности, подрывающей эссенциалистские репрезентации идентичности. Это пространство появляется, когда колониальный запрос не может быть передан из места, в котором он озвучен, в другое место, и, напротив, расщепляется, предостав- ляя возможность для чего-то иного [Bhabha 1990: 211]. Ставя под вопрос текстуальные границы, особенно в романах, Саид проблематизирует дихотомию центр / окраина, оборачивая голоса с периферии против тех, кто занимает центр. Анализ романа у Саида является одним из важнейших элементов в исследовании имперской культуры: «Без империи не было бы европейского романа, каким мы его знаем, и если бы мы действительно изучили порождающие его импульсы, то обратили бы внимание на далеко не случайную конвергенцию между теми схемами нарративной власти, что со- ставляют основу романа, с одной стороны, и сложной идеологи- ческой конфигурацией, на которой базируется тенденция к им- периализму, — с другой» [Саид 2012: 161]. Роман — как культурный артефакт буржуазного общества — и империализм немыслимы друг без друга. Непрерывность британ- ской имперской политики в XIX веке активно сопровождалась опи- санием Британии в романах той эпохи как центра империи. Таким образом, задача романа не задавать вопросы об этой идее, а сохра- нить империю более или менее на месте [Саид 2012: 196–197]. Обяза- тельной задачей становится переинтерпретировать архив западной культуры как географически раздробленный из-за действующего имперского разделения. Главное методологическое предложение Саида — это «контра- пунктное чтение». Это форма «перечитывания» («reading back») с перспективы колонизированных, смысл которой — показать, как

141о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами неочевидное, но критически важное присутствие империи про- является в каноничных текстах. Осведомленность и об «истории метрополии», и о «других историях» необходима во время чтения. Идея контрапунктного чтения выросла из восхищения, которое Саид испытывал к канадскому пианисту-виртуозу Гленну Гульду, кото- рый был живым примером контрапунктного выступления в своей способности разрабатывать до малейших деталей ту или иную му- зыкальную тему [Ashcroft, Ahluwalia 2001: 192]. Контрапунктное чте- ние — техника темы и вариации, с помощью которой устанавливает- ся контрапункт между имперским нарративом и пост-колониальной перспективой — контрнарратив, который продолжает пронизывать поверхность отдельных текстов, чтобы выявить вездесущее присут- ствие империализма в канонической культуре. Как замечает Саид, «В западной классической музыке контрапункт означает, что различные темы взаимодействуют друг с другом, причем ка- кая-то одна из них может находиться в привилегированном по- ложении лишь временно. Тем не менее в итоговой полифонии есть порядок и согласие, упорядоченное созвучие, истоком кото- рого являются темы, а не жесткий мелодический или формаль- ный принцип, накладываемый на произведение извне» [Саид 2012: 127–128]. Контрапунктное чтение вовлекает оба (или все) измерения этой полифонии, а не только одно главенствующее, чтобы обнаружить, что именно однозначное прочтение может умолчать о политической приземлённости канонических текстов. Мастерство, с которым Саид читает «Мэнсфилд-парк», «Аиду», «Ким», Альберта Камю и Уильяма Йейтса, свидетельствует об этом контрапункте и «ответах» («writing back»). Р. Радхакришнан справедливо замечает, что «Культура и им- периализм» — это работа, располагающаяся «практически на границе нескольких дискурсов, проблемных вопросов и повесток» [Robbins et al 1994: 15]. В то же время Мэри Луиза Пратт выявляет «ахроноло- гичность» как один из важных принципов, установленных методом Саида [Robbins et al 1994: 3]. Она раскрывает свою мысль, подчер- кивая, что Саид читает прошлое сквозь призму настоящего, читает «ретроспективно и гетерофонично». Пратт описывает: «Она [ахронологичность — прим. перев.] призывает нас, напри- мер, не “уважать целостность и неприкосновенность принципов («integrity»)” английского XIX века в обмен на более полное его понимание. Подразумевается, в частности, включение в учеб-

142Том Томас Эдвард Саид и границы ную программу и обсуждение текстов XX века о деколонизации, антиимпериалистской мысли или историческом ревизионизме, чтобы создать контрапункт для — в противном случае — непре- клонного <…>, крайне отчуждающего имперского / этноцентрич- ного взгляда. Обоснование здесь скорее интеллектуальное, чем этическое: так вы лучше поймете XIX век» [Robbins et al 1994: 3]. Эдвард Саид путешествовал сквозь методологии. Разделить его деятельность как критика на две в корне различающиеся части — деятельность активиста и деятельность теоретика — и лишить их всякого диалога между собой означает изолировать и деполити- зировать труд Саида. Это обострило бы уже существующий раскол между политической и профессиональной деятельностью — ведь тогда солидарность ассоциировалась бы с политикой, а оппорту- низм — с профессиональными начинаниями [Robbins et al 1994: 16]. Саид стремился культивировать знание как мост между различны- ми интересами и позициями. Помимо уточнения различия «вну- три» / «снаружи», его задачей было построить когнитивные и этико- политические мосты. Он прошел сквозь разделенные истории и про- странства с помощью универсалистского воображения, признавая при этом, что эти истории и пространства частично пересекаются. Р. Радхакришнан отмечает, что работа Саида по медиации, переводу и репрезентации заключается в следующем: «…пограничная задача, которая не полностью метропольная и не полностью периферийная. Если Саид и отдает предпочте- ние позиции метрополии, так это предпочтение ее атмосфе- ры, стимулирующей, несмотря на асимметричное разделение, начало диалога. Его прочтение Ранаджита Гуха, Сирила Джейм- са, Джорджа Антониуса и Алатаса в контексте метрополии — это способ “периферизировать” центр, а не капитулировать пе- ред ним. <…> Саид глубоко увлечен своей задачей — определить связь между “различиями внутри ‘первого мира’” и “‘третьим миром’ как различием”. Иными словами, когда постколониаль- ность перемещается в центр, сам центр не остается и не может оставаться прежним. Обыденная деятельность в нем больше не может продолжаться по-старому» [Robbins et al 1994: 17]. Спасение политики своей родины от задворок публичного вооб- ражения, оживление ее истоков с помощью памяти как стратегиче- ского инструмента и — как следствие — особая поэтика пространства играли чрезвычайно важную роль в трудах Саида. Через интересное

143о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами сравнение: «Я последний еврейский мыслитель… Единственный настоящий последователь Адорно. Скажем так, я еврей-палести- нец» [цит. по Power… 2005], — Саид провозглашает падение структур противопоставляющих различий («oppositional differences») — но, однако, без уничтожения различия как такового [Hochberg 2006: 47–48]. Саид выделяет неотделимость евреев и арабов, их исто- рий и памятей. Он бросает вызов всем «национальным памятям», построенным на исключении и предании друг друга забвению; как пример — стирание памяти в колоссальном колониальном проек- те сионизма. Исцеление стоит искать через обращение к памяти, «вспоминанию / пере-включению» («re-membering»). Именно в вос- создании коллективных воспоминаний, в исторической непрерыв- ности, именно «как часть общей политической, этической и психо- логической сферы» евреи и арабы, израильтяне и палестинцы могут обрести мирное будущее [Hochberg 2006: 48]. Главное препятствие на пути к перемирию между этими двумя «неравными сообщества- ми страдания» — это их взаимное равнодушие к страданию другого. Их земли — это потерянное «национальное достояние» для одних и «библейский завет и принадлежность к диаспоре» для других. Обе группы считают себя «жертвами насилия» [Hochberg 2006: 50]. Память — это социальный, политический и исторический про- ект. В современном мире память — как для историков, так и для учреждений и простых граждан — это прежде всего то, что исполь- зуется, используется неправильно и эксплуатируется, а не инерт- ное нечто, ждущее, пока каждый конкретный человек овладеет им и присвоит его. Саид пишет: «Память и ее репрезентации ощутимо затрагивают вопросы идентичности, национализма, силы и власти. Историческая наука — это далеко не нейтральное жонглирование (“exercise”) фактами и прописными истинами; это, конечно же, фундамент памяти и изучение истории в школах и университетах — это, в значительной степени, националистическая инициатива, основанная на потребности сконструировать вожделенную пре- данность и взгляд “своего человека” на страну, традиции и веру» [Said 2000: 178]. Название мемуаров Саида «Без места» («Out of Place») очерчива- ет тему этой личной, честной книги. Она рассказывает разочаровы- вающую историю поиска идентичности длиной в жизнь. Несмотря на то, что написание этой работы было вызвано в первую очередь диагнозом «хроническая лейкемия», «Без места» также выросла

144Том Томас Эдвард Саид и границы из ощущения «отсутствия корней». В затруднительном положе- нии Саида были повинны хаотичная природа времени и места его рождения и невротическая природа дома, в котором он рос. Он ро- дился в 1935-м как «мандатный ребенок» в Тальбии в Иерусалиме, брошенном на произвол судьбы после распада Османской импе- рии и поглощенном Британской империей в конце Первой мировой войны [Davidson 2001: 166]. В 1948 году его семья бежала в Египет после образования Израиля и потеряла свое имущество и средства в Палестине. Это оставило неизгладимый след в памяти юного Саи- да. Чувство оторванности и утраты, «не совсем правоты и неумест- ности» [Said 1999: 295] определило всю его жизнь. Франсуаза Лионнет полагает, что постколониальная автобиогра- фия заключает в себе идею о том, что «письмо имеет большое значе- ние, и нарратив может изменить читателя» [цит. по Luca 2006: 126]. Мемуары — это форма свидетельствования об исторических явле- ниях. Создаются личные истории, записываются индивидуальные версии публичных событий. Мемуары придают форму прошлому с помощью памяти и воображения, которые служат современным нуждам. Мемуары Саида фиксируют политику формирования иден- тичности и саморепрезентации. Они рассказывают историю, чтобы сохранить ей жизнь, чтобы побороть забвение. На самом деле, Саид уже рассказывал «историю» Палестины разными способами: в «Па- лестинском вопросе» («The Question of Palestine», 1979), «Освеще- нии ислама» («Covering Islam», 1981), «За последним небом: жизнях палестинцев» («After the Last Sky: Palestinian Lives», 1986), «Поли- тике выселения: борьбе за самоопределение палестинцев 1969– 1994» («The Politics of Dispossession: The Struggle for Palestinian Self- Determination, 1969–1994», 1994), «Мире и недовольстве: Газа-Иерихон 1993–1995» («Peace and its Discontents: Gaza-Jericho 1993–1995», 1995). Это был его поиск «утраченного мира». По сути, единый палестин- ский нарратив представить невозможно; параллельные истории со- обществ на оккупированных территориях, документирующих свой опыт, должны быть собраны воедино, чтобы этот «сторителлинг» со- стоялся. «Без места» описывает такие важные вехи в становлении Саида как «Вторая мировая война, потеря Палестины и образова- ние Израиля, конец египетской монархии, президентство Нассе- ра, война 1967 года, возникновение палестинского национального движения, гражданская война в Ливане, переговоры в Осло» [Said 1999: xiii], и такие места как «Иерусалим, Каир, Ливан, США» [Said 1999: xiv]. Три места, в которых вырос Саид, больше не существуют — Палестина, Ливан (до гражданской войны) и колониальный монар- хический Египет — и их «история достойна спасения» [Said 2001: 568].

145о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Тщательно продуманная организация архивов, музеев, мемуа- ров, празднование годовщин и написание хвалебных речей — все это необходимо, чтобы сохранить жизнь следам памяти, поскольку они уже не являются «настоящими средами памяти». Йоана Лука рас- сматривает «Без места» через концепцию lieux de memoire («мест памяти») французского историка Пьера Нора и обнаруживает в ней «места памяти», где «“память кристаллизуется и источает сама себя” и проступает как следы “среды памяти” в обществе, отрезанном от собственного прошлого и даже от своего изначального местопо- ложения» [Luca 2006: 137]. В этой книге продемонстрировано пе- реплетение индивидуальной памяти и национальной идентично- сти. Палестина остается лишь в «следах памяти» и, как утверждает Нора, «это уже не совсем жизнь и еще не совсем смерть — как рако- вины на пляже у моря живой памяти во время отлива» [цит. по Luca 2006: 137]. «Без места» воссоздает «место памяти», в котором Пале- стина превращается «из тропа в полноценный топос» [Luca 2006: 140]. Мемуары стали терапией и лекарством для Саида, когда он был болен лейкемией, а также «увековечили» времена и места, которым угрожало забвение. Его автобиография выходит за традиционные рамки жанра, сопротивляется неподвижности, обитает в «треть- ем пространстве непрерывного становления, в пространстве “И” Делёза (“Deleuzian ‘AND’”)» [Luca 2006: 140], открывает «промежуточ- ные пространства, где зарождаются новые формы искусства, опыта и политики» [Luca 2006: 141]. Саид исследовал культурные границы в музыкальной сфере и в то же время стремился уничтожить дисциплинарный контроль, чтобы показать: каким бы интимным ни казался музыкальный опыт, он никогда не отрывается от социального контекста и функций. Его «Музыкальные изыскания» («Musical Elaborations») сочетают теоретические размышления музыковедения и литературной те- ории с автобиографией. Фуко и Адорно смешиваются с Брамсом и Вагнером. Музыкальная критика — иногда профессионально- техническая, иногда более общая, импрессионистская, — соединяется с критикой литературной, и вместе они переплетаются с наррати- вами и воспоминаниями. Саид отмечает, что в исследованиях музы- ки преобладает допущение, что классическая музыка развивается согласно своей собственной внутренней формальной логике, не за- висящей от социальной истории, и была практически не затронута современными открытиями в литературной и культурной теории [Said 1991a: xiii]. Его цель — взглянуть на музыку как на культурное поле и увидеть (или услышать) музыку как нечто всегда причаст- ное социальной дифференциации и распределению ролей, а также

146Том Томас Эдвард Саид и границы вопросам национальной и региональной идентичности. Для Саида и Фуко, и Адорно повинны в тотализации теории, которая мало что способна противопоставить тотализирующему обществу. «Ника- кая социальная система», — пишет Саид, — «никакое видение исто- рии, никакое теоретическое обобщение — неважно, сколь сильное, — не может истощить запас альтернатив и практик, существующих внутри рассматриваемой сферы. Возможность перейти границы есть всегда» [Said 1991a: 55]. Даже «Нюрнбергские мейстерзин- геры» Вагнера, образец жанра комедийной музыкальной драмы, в деталях изображающий общественный порядок, заключают в себе трансгрессию. «Если читать и слышать в “Мейстерзингерах” переполняющую их острую силу альтернативы тому, что они сами провозглашают (то есть величию немецкого искусства и культуры), то это про- изведение уже не может быть сведено к националистической идеологии, на которую сделан акцент в последних строфах. Оно сформулировало слишком много в интересах контрапунктного действия, характера, новаторства» [Said 1991a: 61]. Как и Гленн Гульд, Эдвард Саид способен мыслить радикально и самостоятельно. Он не рассматривает музыкальные произведе- ния через призму предубеждений и музыкальных клише своего времени. Как следствие, он отверг практически всю фортепиан- ную музыку XIX века после Бетховена, не питал доверия к Вагнеру и признавал частью своего собственного канона лишь малую долю наследия Моцарта. Саид отстаивает свою эстетику с разных пози- ций, но лучше всего ее можно охарактеризовать как эстетику пре- данного, увлеченного полифониста. Мустафа Маруччи замечает, что полифония — это особая болезнь внутреннего уха Саида, прак- тически патологическая специализация его мышления и, быть может, даже состояние его психики. Эта искренняя приверженность музыкальной полифонии инициирует его конфликт с культурой кон- цертного зала и классической музыки [Marrouchi 2001: 102]. Труд «Параллели и парадоксы: исследования в области музы- ки и общества» («Parallels and Paradoxes: Explorations in Music and Society») содержит раскованные и весьма забавные диалоги. Книга была подготовлена на основе знаменитых речей в Карнеги-холле — бесед между Дэниелом Баренбоймом, международно известным дирижером и пианистом, и Эдвардом Саидом. Баренбойм — арген- тинец-израильтянин, тогда как Саид — палестинцец-американец. Эти диалоги затрагивали музыкальные, литературные и обществен-

147о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ные темы, вовлекая множество вопросов: важность чувства места; музыка как неповиновение тишине; наследие творцов от Моцарта и Бетховена до Диккенса и Адорно; антисемитизм Вагнера; необ- ходимость «творческих решений» проблем Средней Азии — нечто, чему они оба были свидетелями, когда собирали вместе юных ара- бов и израильтян в оркестре «Западно-Восточный Диван», основан- ном в 1999-м. Этот «переход» был непростым, но стоящим усилий: «Таким образом они сумели преодолеть существенные челове- ческие и бюрократические барьеры, что позволило одаренным молодым музыкантам с обеих сторон расширяющегося поли- тического разлома посещать мастер-классы одних из наиболее опытных исполнителей и музыкантов их эпохи, а также встре- чаться лично и учиться друг у друга так, как в иной ситуации было бы невообразимо» [Barenboim 2004: 91]. Для Саида «контрапункт» был музыкальным приемом и лич- ным руководством как «связывать между собой различные музы- кальные и культурные контексты, а также метафорой гуманисти- ческой эмансипации» [Groot 2005: 221]. «Полифония» в музыке не допускает доминирования одного голоса над другими, но если так и происходит, то это только временно, и ведущий голос посто- янно меняется. В метафорическом смысле «полифония» — это «сово- купность (“totality”) равных социальных взаимоотношений» [Groot 2005: 223]. По Саиду, «дилетантизм» помог создать связи, пере- секающие границы и барьеры. Он также отмечает, что «сегодня основная гуманистическая задача — неважно, в музыке, литерату- ре, любых искусствах или гуманитарных науках — связана с необ- ходимостью сохранить различия, не впав при этом в стремление доминировать» [Barenboim, Said 2004: 154]. Инакомыслие дозволено в полифонии, особенно ярко это заметно в случае Баха. Это могло бы помочь в кризисных социальных ситуациях, так как гуманистиче- ский идеал Саида оставляет «место для разногласия, для иных точек зрения <…> чтобы расширить человеческую <…> свободу» [Barenboim, Said 2004: 181]. Траектория Эдварда Саида пересекает несколько интеллекту- альных границ. Его впечатляющее, солидное наследие «никогда не страдало от страха влияния Блума» [Bayoumi 2005: 46]. Саид сво- бодно называет критиков, у которых он заимствует идеи и поня- тия. Затем он ассимилирует их и использует своим особым образом. Абдирахман Хуссейн утверждает, что Саид «заимствовал ценные наблюдения у марксистских ревизионистов — его размышления

148Том Томас Эдвард Саид и границы об истории, гегемонной культуре, идентитаристском мышлении, его критическая сознательность и поздний стиль пропитаны иде- ями Лукача, Адорно, Грамши и Уильямса» [Hussein 2007: 102]. Саид восхищается Лукачем, поскольку «для него теория была продуктом сознания, не бегством от реальности, а революционным волеизъ- явлением, глубоко преданным мирской жизни и переменам» [Said 1991b: 234]. Саид хранит верность Георгу Лукачу и его новаторскому пониманию овеществления сознания — постоянному напоминанию о том, что власти идентичности (как идее, форме, состоянию ума, образу мышления) нужно сопротивляться любой ценой [Gourgouris 2004: 64]. Влияние Адорно не только определило содержание работ Саида о музыке, но и отразилось на его взглядах на критику и кри- тицизм. Адорно (и Саид) был чрезвычайно заинтересован в идее «позднего стиля» — в том, как последние работы великих деятелей искусства (особенно Бетховена) существуют не как сумма всего на- следия мастера, а фактически как позиция отстранения от собствен- ной аудитории. Во взглядах Саида обнаруживается много общего с работами Адорно об изгнании. «Это один из моральных принци- пов — не быть как дома у себя дома», — пишет Адорно в «Малой эти- ке» («Minima Moralia») [цит. по Said 2001: 42], идея, в которую никто не верил так сильно, как Саид. Концепция «гегемонии» Грамши дала Саиду способ объяснить, как влияние тех или иных идей об «Ори- енте» преобладало над другими. Используя, по Грамши, разделение на гражданское и политическое общество в «Ориентализме», Саид рассматривает культуру (находящуюся внутри гражданского обще- ства) как главное средство побуждения к согласию — и, как след- ствие, установления гегемонии. Саид усваивает один из основных принципов из трудов Реймонда Уильямса: сопротивление империи в определенном смысле требует картографирования или изобрете- ния нового пространства и новой географии. Он замечает, что в за- ключительных главах «Страны и города» Уильямс делает набросок «новой географии зрелого империализма (“high imperialism”) и де- колонизации» с акцентом на «взаимоотношениях между перифе- риями и центром метрополии» [Said 2001: 467]. То, как Уильямс изу- чал структуры чувств, сообщества знания, новые и альтернативные культуры, а также паттерны географического мышления, оказало огромное влияние на Саида. Брюс Роббинс подчеркивает, что Эдвард Саид наделил силой секулярный интернационализм, основанный на неоднозначном понятии пересечения границ — «не просто изгнания (возвышающего родину) и не просто иммиграции (возвышающей место прибытия), но одновременно и изгнания, и иммиграции» [Robbins 1994: 34]. Тра-

149о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами диционные жесткие рамки и ограничения растворяются, когда сме- лая критика Саида ставит «границы» под вопрос. Междисциплинар- ная широта наследия Саида может быть рассмотрена как лекарство от избитых «микроспециализаций», которые стали камнем прет- кновения на пути приверженцев идей солидарности, находящихся под угрозой солипсистских, нигилистических и пессимистичных установок. То, как Саид заново открывает социальные корни опыта в «пограничных» областях, могло бы помочь разрушить глухие стены изгнания и исключения и открыть пространства для всех тех, для кого улицы собственного достоинства долгое время были закрыты. Список литературы 1. [Ashcroft, Ahluwalia 2001] — Ashcroft B., Ahluwalia P. Edward Said. London: Routledge, 2001. 167 p. 2. [Barenboim 2004] — Barenboim D. A Musical and Personal Collaboration: Daniel Barenboim Talks about Edward Said. Interview by Rashid Khalidi // Journal of Palestine Studies. 2004. V. 23. № 3. P. 91—97. 3. [Barenboim, Said 2004] — Barenboim D., Said E. Parallels and Paradoxes: Explorations in Music and Society / ed. A. Guzelimian. New York: Vintage, 2004. 208 p. 4. [Bayoumi 2005] — Bayoumi M. Reconciliation without Duress: Said, Adorno, and the Autonomous Intellectual // Alif Journal of Comparative Poetics. 2005. № 25. P. 46—64. 5. [Bhabha 1990] — Bhabha, H. The Third Space. Interview by Jonathan Rutherford // Identity: Community Culture, Difference / ed. Jonathan Rutherford. London: Lawrence and Wishart, 1990. P. 207–221. 6. [Dallmayr 1989] — Dallmayr F. Margins of Political Discourse. New York: SUNY, 1989. 271 p. 7. [Davidson 2001] — Davidson L. Review of «Out of Place» by Edward W. Said // Middle East Policy. 2001. V. 8. № 4. P. 166—169. 8. [Derrida 1987] — Derrida J. The Truth in Painting. Chicago: University of Chicago Press. 1987. 386 p. 9. [Gregory 2000] — Gregory D. Edward Said’s Imaginative Geographies // Thinking Space / ed. Mike Crang and Nigel Thrift. London: Routlegde, 2000. P. 302—348. 10. [Groot 2005] — Groot R. Perspectives of Polyphony in Edward Said’s Writings // Alif Journal of Comparative Poetics. 2005. № 25. P. 219—240.

150Том Томас Эдвард Саид и границы 11. [Gourgouris 2004] — Gourgouris S. Transformation, Not Transcendence // Boundary 2. 2004. V. 31. № 2. P. 55—79. 12. [Hochberg 2006] — Hochberg G. Edward Said: ‘The Last Jewish Intellectual’: On Identity, Alterity and the Politics of Memory // Social Text. 2006. V. 24. № 2. P. 47—65. 13. [Hooks 1990] — Hooks B. Yearning: Race, Gender and Cultural Politics. Boston: South End, 1990. 326 p. 14. [Hussein 2002] — Hussein A. Edward Said: Criticism and Society. New York: Verso, 2002. 339 p. 15. [Hussein 2007] — Hussein A. A New ‘Copernican Revolution’: Said’s Critique of Metaphysics and Theology // Cultural Critique. 2007. № 67. Р. 88–106. 16. [Luca 2006] — Luca I. Edward Said’s Lieux de Memoire: Out of Place and the Politics of Autobiography // Social Text. 2006. V. 24. № 2. Р. 125—144. 17. [Marrouchi 2004] — Marrouchi M. Edward Said at the Limits. New York: SUNY, 2004. 340 p. 18. [Marrouchi 2001] — Marrouchi M. Variation on a Theme: Edward Said on Music // ARIEL. 2001. V. 32. № 2. P. 91—123. 19. [Power… 2005] — Power, Politics, and Culture: Interviews with Edward Said / ed. G. Viswanathan. London: Bloomsbury, 2005. 485 p. 20. [Robbins 1994] — Robbins B. Secularism, Elitism, Progress, and other Transgressions: On Edward Said’s ‘Voyage in’ // Social Text. 1994. № 40. P. 25—37. 21. [Robbins et al 1994] — Robbins B., Pratt M., Arac J., Radhakrishnan R., Said E. Edward Said’s Culture and Imperialism: A Symposium // Social Text. 1994. № 40. P. 1—24. 22. [Саид 2012] — Said E. Culture and Imperialism. London: Vintage, 1994. 443 р. Цитаты приводятся по русскоязычному изда- нию: Саид Э. Культура и империализм. СПб.: Владимир Даль, 2012. 734 с. 23. [Said 2000] — Said E. Invention, Memory, and Place // Critical Inquiry. 2000. V. 26. № 2. P. 175–192. 24. [Said 1991a] — Said E. Musical Elaborations. New York: Columbia UP, 1991. 109 р. 25. [Саид 2006] — Said E. Orientalism. 1978. London: Penguin, 1995. 396 p. Цитаты приводятся по русскоязычному изданию: Саид Э. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб.: Русский Мiръ, 2006. 639 с. 26. [Said 1999] — Said E. Out of Place: A Memoir. New Delhi: Viking, 1999. 295 p.

151о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами 27. [Said 2001] — Said E. Reflections on Exile and Other Essays. New Delhi: Penguin, 2001. 617 p. 28. [Said 1994] — Said E. Representations of the Intellectual. London: Vintage, 1994. 80 p. 29. [Said 1991b] — Said E. The World, the Text and the Critic. London: Vintage, 1991. 327 p. 30. [Williams 2004] — Williams P. Edward Said (1935–2003) // Theory, Culture and Society. 2004. V. 21. № 1. P. 169—71. Том Томас Колледж Св. Томаса (Козхенчерри, Керала), Департамент английского языка tom.zemeckis@gmail.com Dr. Tom Thomas St. Thomas College (Kozhencherry, Kerala), Department of English tom.zemeckis@gmail.com Татьяна Юрьевна Гринюк Национальный исследователь- ский университет «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург), Департамент истории, бакалавр- ская программа «История» tyugrinyuk@gmail.com Tatyana Grinyuk National Research University “Higher School of Economics” (Saint-Petersburg), Department of History, BA programme “History” tyugrinyuk@gmail.com

152о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами 3 АРХЕОЛОГИЯ СЕКСУАЛЬНОСТИ

153о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами СЕКСУАЛИЗИРОВАНОЕ НАСИЛИЕ В ЕВРОПЕ 1520–1850 ГОДОВ. К историзации понятий «изнаси- лование» и «домогательство»¹ Проф. Франциска Лоец Перевод с немецкого Елизаветы Гайдуковой УДК: 34.047. Ключевые слова: изнасилование, домогательство, история права. Сексуальное насилие создало совершенно ассиметричные взаи- моотношения между насильником и жертвой, а также между обви- нителем и судом. В статье дифференцируется и критикуется этот простой и ригидный взгляд. При помощи сравнительного анализа примеров из европейской практики, взятых из судебных дел швей- царского города-государства Цюрих, в статье обсуждается, как можно решать концептуальные и эмпирические проблемы, возникающие при историческом анализе: как мы можем соотносить между собой досовременные и современные источники? Как понять, что слова «изнасилование» и «насилие» значили в прошлом? Что мы можем узнать о взаимосвязях обвинителей, ответчиков и суда? Как можно интерпретировать приговоры, которые кажутся нам крайне неспра- ведливыми в наши дни, но были легитимны в прошлом? Аннотация 1. Благодарю Вальтера Бероргера и Доминика Зибера за их помощь в некоторых архивных исследованиях. Все документы, ссылки на которые приведены в статье, относятся к государ- ственному архиву кантона Цюрих (StAZH). Статья была впервые опубликована в журнале «Geschichte und Gesellschaft» № 35 (4) за 2009 год, с. 561–602. DOI: https://doi.org/10.13109/gege.2009.35.4.561. Перевод публикуется с согласия автора.

154Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Sexual violence created an utterly asymmetric constellation between the offender and the violated person, as well as between the accuser and the court. This paper differentiates and criticises this simple and static view. With a comparative perspective on European examples and based on court records of the communal state of Zurich, the paper discusses how to deal with the conceptual and empirical problems arising in a historical analysis: How can we make pre-modern and modern sources relate to each other? How can we approach what “rape” and “abuse” meant for the contemporaries? What can we find out about the constellations between the accusers, the defendants, and the court? How can we understand the sentences which seem extremely unjust to us today as being fair at that time? Аbstract Sexualised Violence in Europe 1520–1850. On the Historicisation of “Rape” and “Abuse” Keywords: rape, harassment, history of law. Prof. Dr. Francisca Loetz Translation from German by Elizaveta Gaydukova The article Sexualisierte Gewalt in Europa 1520–1850. Zur Historisierung von „Vergewaltigung“ und „Missbrauch“ was first published in the journal Geschichte und Gesellschaft, No. 35 (4), 2009, pp. 561–602. DOI: https://doi.org/10.13109/gege.2009.35.4.561. The author has given consent for this publication of the article to In Your Own Words (Svoimi Slovami).

155о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Мужчины, насилующие женщин; преступники, которые совер- шают сексуальное насилие по отношению к детям; общество, затруд- няющее жертвам путь к правосудию; суды, которые выносят неспра- ведливые приговоры — может ли неравенство проявляться сильнее? Сейчас этот риторический вопрос напрашивается сам собой, но он не был релевантным для многих, кто размышлял об этом ранее. Од- нако цель этой статьи — не доказать, что в Европе в прошлом к жерт- вам сексуального, или, точнее, сексуализированного² насилия их окружение и суд относились неодинаково. Гораздо важнее оказы- вается вопрос о том, в чем эмпирически проявлялась эта разница для закона, и здесь я рассматриваю четыре различных аспекта: это разница между современным и досовременным пониманием сек- суализированного насилия и наказания за него; неравнозначность источников; неравное положение дел для жертвы и насильника, а также различное соотношение сил перед судом. Исследуемый вре- менной промежуток простирается от 1520 до 1850 гг., а географи- чески мы рассмотрим эти вопросы на примере кантона Цюрих, при этом учитывая практику в других регионах Европы. Это, в свою оче- редь, поможет выяснить, что объединяет раннее Новое время с пе- реломным временем³ в отношении сексуализированного насилия и в чем они отличаются. I. Изнасилование, домогательства, «прелюбодеяние» и «блуд», или проблема неоднозначности понятий⁴ Насилие кажется зонтичным термином, который легко и праг- матично может быть определен как причинение физического вре- да кому-либо против его воли. Я считаю такое понимание насилия слишком узким. Разве сексуализированное насилие ранит только 2. Я избегаю термина сексуальное насилие, так как сексуальность сама по себе не имеет тесной связи с насилием, и, следовательно, сексуализированное насилие понимается как насилие над средствами проявления сексуальности. При этом я сохраняю такие выражения, как «сексуаль- ное нападение» или «сексуальный насильник», учитывая при этом языковые условности. 3. Здесь и далее немецкий термин die Sattelzeit, введенный Р. Козеллеком, будет переводиться как «переломное время» или «переходная эпоха». — Прим. переводчицы. 4. В немецком языке существуют два термина для обозначения изнасилования — die Notzucht и die Vergewaltigung. Их различение, во-первых, хронологическое: die Vergewaltigung используется и в современном немецком, в то время как die Notzucht — архаизм. Второе, и, видится, более суще- ственное различие — этимологическое. Die Notzucht восходит к словам die Nötigung, der Notzwang (принуждение) и die Zucht, der Raubzug (разбой). Таким образом, на первый план выходит недо- бровольность «обладания», в отличие от нарушения права на самоопределение, которое оказы- вается важным при употреблении термина die Vergewaltigung. — Прим. переводчицы.

156Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец тело? Должно ли быть кровотечение или должны ли появиться си- няки, чтобы назвать что-либо насилием? Было ли вообще разделе- ние тела и души характерным для людей раннего Нового времени и переломного времени? Для намеченных мною целей не нужно продолжать эти вопросы, которые могут проиллюстрировать, что насилие выходит за пределы физического, так как юристы и врачи и в наши дни также сталкиваются с трудностями, пытаясь опреде- лить, что именно является сексуальным насилием. Имело ли место «прелюбодеяние» только тогда, когда был порван гимен? Предусма- тривает ли «прелюбодеяние», что был совершен не только коитус по принуждению, но и произошел внутривагинальный emissio seminis? Считался ли непроникающий незащищенный половой акт «прелю- бодеянием»? Могли ли вообще дети, не достигшие половой зрело- сти, считаться «совращенными», если насильник физически не мог не совершить проникающий сексуальный контакт? Мог ли термин «прелюбодеяние» употребляться применительно к проституткам, чья невинность считалась и так потерянной? Если, согласно совре- менным для рассматриваемых периодов медицинским данным, беременность предполагала чувство полового влечения у женщин, то могли ли беременные быть принуждены к половым контактам против их воли? Эти вопросы были характерны для юридических и медицинских исследований раннего Нового времени и переходной эпохи⁵. Большинство из них мы можем найти до конца исследуемого нами временного периода в бумагах адвокатов и прокуроров Цюри- ха; они хорошо демонстрируют проблемы, которые влекли за собой концептуализация сексуализированного насилия и, соответствен- но, пространство для интерпретации, которое открывали юристы⁶. Если термин «прелюбодеяние» нельзя приравнять к современно- му понятию изнасилования из-за его расплывчатости, то множество других исходных терминов в судебных протоколах свидетельствуют о том, насколько мало были очерчены формы сексуализированного 5. См.: Künzel C. Vergewaltigungslektüren. Zur Codierung sexueller Gewalt in Literatur und Recht. Frankfurt, 2003; Lorenz M. “Weil eine Weibsperson immer so viel Gewalt hat als erforderlich”. Sexualität und sexuelle Gewalt im medizinisch-juristischen Diskurs und seiner Praxis, 17. bis Anfang 20. Jahrhundert // Neue Geschichten der Sexualität / Franz X. Eder, Sabine Frühstück (Hg.). Wien, 2000. S. 145–166; Meyer-Knees A. Verführung und sexuelle Gewalt. Untersuchung zum medizinischen und juristischen Diskurs im 18. Jahrhundert. Tübingen, 1992; Porret M. Le crime et ses circonstances. De l’esprit de l’arbitraire au siècle des Lumières selon les réquisitoires des procureurs généraux de Genève. Genf, 1995. 6. Это утверждал, например, защитник 55-летнего Якова Киндлиманна: «изнасилования, опре- деляемого законом как “контакт гениталий”, не было, поскольку Киндлиманн не мог совершить проникающий половой акт с шестилетней Маргарет Брюннер и, соответственно, внутриваги- нальной эякуляции не было». См.: YY.25.19, S. 1155, 8.5.1841.

157о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами насилия в раннее Новое время и в переходную эпоху. Об этом гово- рит множество материалов, входящих в состав цюрихских заключе- ний⁷. В этих примерах помимо «прелюбодеяния» также встречают- ся такие термины, как «блуд», «непристойность», «легкомыслие», «проституция», «излишние прикосновения», «домогательства», «пу- бличное нарушение норм нравственности» и так далее, без возмож- ности четко отделить термины друг от друга. Зарегистрированные случаи должны быть сперва проанализированы, прежде чем они мо- гут быть названы современными понятиями «изнасилование» или «домогательства». То обстоятельство, что нам необходимо сделать этот терминологический «перевод», уже ясно дает понять, что сек- суализированное насилие в рассматриваемые периоды не похоже на представления западного мира о насилии в наши дни. Это так- же относится к «изнасилованию», отягощенному инцестом, которое редко регистрировалось как таковое. Скорее всего, они должны были скрываться под названием «позор крови», который, однако, не дает однозначного понимания того, был ли это незаконный сексуальный контакт между родственниками с применением силы или по меньшей мере против желания одного из взрослых или детей. Поэтому в этом исследовании не затрагивался «позор крови», и инцест принимал- ся во внимание лишь тогда, когда его определяли как «прелюбоде- яние». По этой же причине «содомия», «излишние прикосновения» и «сладострастие» не рассматривались в этой работе. Большинство актов не позволяет однозначно судить, осуществлялись ли гомосек- суальные контакты насильственно и в каких случаях⁸. Вследствие этого возникает фундаментальный методологиче- ский вопрос: как современные категории отражают реалии про- шлого? Решение, которое я предлагаю здесь, условно: либо я ис- пользую исходные термины и тем самым маркирую инаковость понимания источников, либо я применяю современную терминоло- гию, для которой, в этом случае, нужно заранее определить соответ- ствие с исходным кодом. Учитывая широту исторических терминов, здесь я говорю о сексуализированном насилии в целом и помещаю термины «изнасилование» и «домогательство» в кавычки, когда я 7. О расплывчатости досовременной концепции изнасилования: Durston G. Rape in the Eighteenth-Century Metropolis, Part 1 // British Journal for Eighteenth-Century Studies. 2005. № 28. P. 167–179; Cautela S. G. Le “viol” au XVIe siècle. Entre théories et pratiques // Normes juridiques et pratiques judiciaires du Moyen ge а l’époque moderne / Benoît Garnot (Hg.). Dijon, 2007. P. 103– 111; Koch A. Die Verletzung der Gemeinschaft. Zur Relation der Wort- und Ideengeschichte von “Vergewaltigung” // Österreichische Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 2004. № 15. S. 37–56. 8. Сексуализированное насилие как феномен военного времени — отдельная тема, и потому не будет рассмотрено в статье.

158Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец подразумеваю специальный термин. «Изнасилование» обознача- ет формы неправомерного проникающего полового акта. «Домога- тельство», напротив, понимается как неправомерный непроникаю- щий сексуальный контакт, причем с использованием физического или вербального насилия. То есть, «домогательство» совершается под угрозой применения силы и против, или по меньшей мере без желания, взрослой или несовершеннолетней жертвы, и, таким об- разом, совершается в оскорбительной форме. Термин «прелюбоде- яние» в раннее Новое время может обозначать и изнасилование, и домогательства, или даже (что я не буду рассматривать в статье) внебрачный половой акт по обоюдному согласию. Таким образом, понятия «изнасилование» и «домогательства» не соотносятся с ка- тегориями современного Швейцарского законодательства, в кото- ром строго разграничиваются действия сексуального характера с детьми или подчиненными, сексуальное принуждение (проника- ющий сексуальный контакт, отличный от коитуса), изнасилование (половой акт с женщиной) и надругательство (действия сексуально- го характера в отношении душевнобольных или не способных ока- зывать сопротивление)⁹. Также, согласно немецкому законодатель- ству, жертвами изнасилования могут считаться люди обоих полов, и этим термином обозначают любые формы сексуального контакта, не обязательно подразумевая проникающие акты¹⁰. Австрийские же законы используют другую категоризацию¹¹, что доказывает, что и по сей день в языке сосуществуют различные юридические толкования того, как понимать сексуализированное насилие. Здесь также уместен вопрос, где именно проходят возрастные границы права на сексуальное самоопределение¹². Очевидно, что сексуали- зированное насилие непросто определить, а также трудно выделить его различные категории. Это становится тем более верным, когда дело доходит до изучения различных способов обращения с сексуа- лизированным насилием на основании судебных актов домодерной эпохи, в которых часто не до конца ясно, насколько далеко заходили гомоэротические «излишние прикосновения», и считаются ли «от- 9. Art. 187–191 StGB/CH Schweizerisches Strafgesetzbuch vom 21.12.1937 (SR 311.0). 10. § 177 StGB/D Strafgesetzbuch in der Fassung der Bekanntmachung vom 13.11.1998 (BGBI. I. S. 3322), впоследствии изменен на закон от 31.10.2008 (BGBI. I. S. 2149). 11. § 201 StGB/A Bundesgesetz vom 23.1.1974 über die mit gerichtlicher Strafe bedrohten Handlungen, BGBI. Nr. 60/1974, впоследствии изменен на федеративный закон BGBI. I. Nr. 52/2009. 12. О Лондоне в XVIII веке см.: Simpson A.E. Vulnerability and the Age of Female Consent. Legal Innovation and Its Effect on Prosecutions of Rape in 18th Century London // Sexual Underworlds of the Enlightenment / George S. Rousseau, Roy Porter. Manchester, 1987. P. 181–205.

159о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами роки» (Knabe) и «юноши» (Meitli) детьми или не состоящими в браке взрослыми, а «дочери» (Töchter) — девушками¹³. II. Справедливый приговор, или проблема неравенства Все, кто говорит о неравенстве, автоматически включают и по- нятие равенства. С равенством мы связываем современное правосу- дие, например, одинаковые наказания за одни и те же проступки¹⁴. Применять этот принцип в отношении домодерной эпохи — значит допускать анахронизм и вынесение поспешного суждения о том, что досовременное правосудие было произвольным. Оно являлось тако- вым, но в особом понимании людей прошлого. Как показали Андрэ Хольштайн в «Проблеме нормы обстоятельств» или Карл Хэртер на примере судопроизводства Майнца, «самовластие» руководство- валось не современными принципами справедливости, а следовало домодерной логике правильного, и, следовательно, справедливого суждения¹⁵. Поэтому, чтобы избежать анахроничных предубеждений, необходимо понимать различия в положении дел, которое существо- вало между людьми и институциями; важно не квалифицировать их априори как несправедливость, а понимать эти расхождения. III. «Закрытые» источники, или проблема разнородности источников в исследовании длительных периодов времени При исторической оценке зарегистрированных дел о сексуализи- рованном насилии может быстро сложиться впечатление, что мало что изменилось в соотношении сил между жертвой и насильником, в их неравенстве для суда. Однако при нынешнем состоянии иссле- дований тяжело сделать более подробные описания исторических 13. По этой причине, если в актах прямо не говорится о детях, то в некоторых случаях затрудни- тельно определить, что жертвами были дети. Дети определяются здесь как лица возраста до 16 лет, но судебные протоколы XIX века обозначают эту границу возрастом сексуального согласия, и обычно этот возраст колеблется между 17 и 18 годами. 14. О проблематике досовременного vs. современного понимания равенства и справедливости см. работу Иоахима Айбахса в этом же сборнике. (Подразумевается журнал «Geschichte und Gesellschaft» № 35 (4) за 2009 год. — Прим. редактора). 15. См.: Härter K. Policey und Strafjustiz in Kurmainz. Gesetzgebung, Normdurchsetzung und Sozialkontrolle im frühneuzeitlichen Territorialstaat, 2 Bde. Frankfurt, 2005; Holenstein A. Die Umstände der Normen — die Normen der Umstände. Policeyordnungen im kommunikativen Handeln von Verwaltung und lokaler Gesellschaft im Ancien Régime // Policey und frühneuzeitliche Gesellschaft. Frankfurt, 2000. S. 1–46.

160Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец изменений сексуализированного насилия, поскольку большинство и без того немногочисленных работ охватывают период длиной лишь в несколько десятилетий. Исследований, рассматривающих большой промежуток времени, перешагивающих границы эпох, определенно не хватает, однако при попытке провести их возникает фундамен- тальная проблема, характерная для любой подобной работы. Изуче- ние длительных промежутков времени предполагает, что область наблюдений оставалась максимально стабильной в своей админи- стративной структуре и географической протяженности. В против- ном случае из-за изменения административных и пространственных границ нельзя гарантировать возможность сравнения документов, даже относящихся к одним и тем же институциям. Такую структу- ру, унаследовавшую достаточное количество источников, еще пред- стоит найти. Многочисленные изменения территориальных границ и потери населения в ходе войн, а также факт, что сохранились не все архивные фонды, осложняют поиск подходящих эмпирических примеров во временном отрезке между поздним Средневековьем и ранним Новым временем. В городе-государстве Цюрихе есть подобный пример, где с конца Средних веков и до XIX века были сохранены основные политиче- ская и административная структуры. Благодаря этой континуально- сти до нас дошел источник так называемых «Отчетов разведчиков и дополнений к ним», который покрывает временные рамки нашего исследования и простирается приблизительно от 1530 до 1798 гг. «Отчеты разведчиков» включают в себя примерно 85 000 отдельных страниц формата фолио¹⁶ и состоят из протоколов допросов людей, которые должны были отвечать в суде в качестве обвиняемого или свидетеля. Значения слов и языковые особенности сохраняются на протяжении более 260 лет. Совет, заседавший в Цюрихе, отправлял так называемых разведчиков из своих рядов в город и в деревни, располагавшиеся на подчиненных территориях. Они опрашивали пострадавших и свидетелей на месте, как можно точнее протоколи- ровали их показания и отправляли их в совет, который, в свою оче- редь, в письменном виде выносил свое решение как городской или высший сельский суд¹⁷. Несмотря на идентичные функции, кото- 16. Имеются в виду отдельные листы формата in folio, размер которых составлял приблизительно 63,5 × 48,5 см. См.: Roberts M., Etherington D. Bookbinding and the conservation of books: a dictionary of descriptive terminology. Washington: Library of Congress, 1982. P. 35. — Прим. переводчицы. 17. Подробнее об исторической ценности «Отчетов разведчиков и дополнений к ним» см.: Loetz F. Mit Gott handeln. Von den Zürcher Gotteslästerern der Frühen Neuzeit zu einer Kulturgeschichte des Religiösen. Göttingen, 2002. S. 96–108.

161о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами рые разведчики должны были выполнять в течение 260 лет, состав источников изменился с течением времени. Если в первые десяти- летия XVI века отчеты, как правило, состояли всего из нескольких строк, то с середины XVI века объем записанного в протоколах, и, следовательно, их детализация, значительно увеличивается. Такие документы часто располагались на двух листах, а к XVIII веку они преимущественно составляли уже четыре листа. С XVII века в отче- тах также появляются свидетельства о моральных качествах истца и обвиняемых. В случаях физического или сексуализированного наси- лия к протоколу также прилагались заключения врача или акушер- ки. Учитывая эти изменения, можно ли сравнивать между собой ред- кие дела об «изнасилованиях» и «домогательствах», которые перед этим нужно выделить из общего количества судебных дел? И да, и нет. С одной стороны, очевидно, что нет, потому что в судебных актах было опущено много информации¹⁸. С другой — несмотря на разное количество сведений, записи разведчиков все же можно сравнивать друг с другом, поскольку они одинаково структурированы. Они как можно подробнее записывали рассказы опрашиваемых, используя при этом косвенную речь, но не записывая слово в слово. Благодаря приложенным ими усилиям информация систематически фиксиро- валась на протяжении веков. Большинство разведчиков отражали в своих записях также обстоятельства нападения, реакции жертвы и ее окружения, а также описывали поведение обвиняемого перед судом. Таким образом, уровень детализации варьируется от протоко- ла к протоколу, и поэтому не стоит недооценивать различную плот- ность информации, поскольку эту разницу все же можно преодолеть. С прекращением существования старой конфедерации количе- ство разведчиков почти сходит на нет к 1798 году. Не имея возмож- ности достоверно определить, как и когда были реализованы пра- вовые реформы в периоды Гельветической республики, во время действия Акта посредничества и Реставрации¹⁹, из протоколов пер- 18. Например, в случае с Яковом Кюнгом можно увидеть лишь то, что подозреваемый холостой юноша был по меньшей мере слишком близок в сексуальном плане с незамужней девуш- кой. Записи в деле фиксируют, что он закрыл ей рот, что доказывает сопротивление девушки «изнасилованию» в соответствии с юридическими представлениями раннего Нового времени. В отличие от более поздних записей допросов, в этом источнике больше не приведены никакие подробности. 19. Текущее состояние исследований не позволяет дать такую оценку. Можно ожидать, что диссертация Кристиана Энгеля о криминальности в Цюрихе в переломное время заполнит эти лакуны. Основываясь на протоколах судебных заседаний, а также своде законов Цюриха, мож- но сделать вывод о том, что сами потерпевшие или их мужья или, если быть точными, законные представители, обращались к приходскому священнику или бургомистру, а эти обращения передавались в районный суд. (Продолжение на следующей странице).

162Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец вой половины XIX века, сохранившихся почти полностью, можно уз- нать, что судебные процессы все больше становились делом профес- сиональных юристов²⁰. Показания очевидцев, характеристики или свидетельства о моральных качествах, к которым апеллируют ад- вокаты в аргументации, больше не помещаются в и без того обшир- ные судебные акты²¹. Судебные дела становятся в большей степени протоколами об итогах судебного заседания, в которых аргументы прокуроров и адвокатов, а также решение суда, записаны по опре- деленному шаблону. Как сейчас мы можем сочетать протоколы судебных заседаний с разнообразными записями разведчиков? Ответ должен быть осно- ван на том, что мы как историки всегда работаем с лишь частично сохранившимися артефактами прошлого, и потому должны оставить лакуны незаполненными; также мы можем комбинировать различ- ные полученные данные. Применительно к цюрихскому примеру это означает, что материал, предоставленный разведчиками, как нель- зя лучше подходит для качественной оценки, в то время как запи- си из суда, наоборот, более пригодны для количественной оценки. Как еще предстоит показать, оба эти подхода дополняют друг друга и позволяют окинуть взглядом развитие процессов на протяжении примерно трехсот лет. Это подтверждается тем, что до нас дошел фонд документов 1840-х годов, в котором встречается около 50 про- токолов судебных заседаний по подобным делам, сохранившимся полностью. Каждое из дел занимало примерно 50 страниц, и в нем приводились показания опрошенных, отчеты врачей и представи- телей духовенства, а также решение суда, что позволяет сравнивать выводы количественного анализа с данными качественного анали- за. Обобщая, можно отметить следующее: несмотря на то, что неоди- наковость источников осложняет исследование продолжительных Это влекло за собой допрос подозреваемого и передачу дела в Высший уголовный суд Цюриха, который обязательно был первой инстанцией в делах о сексуализированном насилии. После вынесенного приговора предоставлялась возможность подать апелляцию в Высший уголов- ный суд Цюриха как во вторую и высшую инстанцию, однако названия судов изменились в XIX веке. Ср.: Officielle Sammlung der von dem Grossen Rath des Cantons Zürich gegebenen Gesetze und gemachten Verordnungen, und der von dem Kleinen Rath emanierten Landes- und Polizey- Verordnungen, Zürich 1804, S. 157–161; § 93 u. § 101 Officielle Sammlung der seit Annahme der Verfassung vom Jahre 1831 erlassenen Gesetze, Beschluesse und Verordnungen des Eidgençssischen Standes Zuerich, Bd. 1, Zürich 1831, S. 169 u. S. 205. 20. Исследования, освещающие вопросы подготовки адвокатов и судей, не проводились, и потому мы не можем дать какую-либо информацию об уровне их профессионализма. 21. Например, прокурор в обвинении против Йоханнеса Еттера ссылается на дело № 104. См.: YY.10.28, Johannes Jetter, 6.10.1836, S. 759–773. При этом неизвестно, сохранялись ли соответ- ствующие акты после завершения судебных дел, или вернее, когда они становились недействи- тельными.

163о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами периодов времени, она не делает его невозможным, в случае если можно учесть это неравенство. Необходимо осознавать ценность ис- ходного материала в его специфике вместо того, чтобы грести его под одну аналитическую гребенку. Так же, как нельзя оценить содер- жание «отчетов разведчиков» из Цюриха по тем же количественным критериям, что и судебные протоколы первой половины XIX века, так нельзя и читать документы из суда словно «насыщенные опи- сания» разведчиков. IV. Неравноправные пары в суде, или проблема историзации сексуализированного насилия: отчеты цюрихских разведчиков 1530–1798 годов Когда Рой Портер в 1986 году поставил вопрос о том, релевант- но ли говорить об изнасилованиях в историческом контексте, этот вопрос был новым для исторической науки²². С тех пор вышло не- сколько работ об изнасилованиях в исторической перспективе. Од- нако большинство из них апеллируют к литературному описанию, концентрируются преимущественно на правовом дискурсе, а также строят свою аргументацию, основываясь на данных XVIII века, и осо- бенно XIX и XX веков²³. Лишь немногие исследователи рассматривали сексуализированное насилие с учетом социальной действительно- сти, как это было записано в судебных актах раннего Нового време- ни и переломного времени. Из нашей статьи становится ясно, что в случаях изнасилования и инцеста складывались неравные пары: преступники злоупотребляли властью по отношению к жертвам. По- страдавшим, в свою очередь, было чрезвычайно тяжело обратиться в суд и быть услышанными из-за патриархальных ценностей и су- 22. См.: Porter R. Rape. Does it Have a Historical Meaning? // Rape / Sylvana Tomaselli u. ders. Oxford, 1986. P. 216–236. К дискуссии об общественном конструировании гендера посредством судопроизводства см.: Griesebner A., Mommertz M. Fragile Liebschaften? Methodologische Anmerkungen zum Verhältnis zwischen historischer Kriminalitätsforschung und Geschlechtergeschichte // Kriminalitätsgeschichte. Beiträge zur Sozial- und Kulturgeschichte der Vormoderne / Andreas Blauert, Gerd Schwerhoff (Hg.). Konstanz, 2000. S. 205–232. 23. См. использование терминов «rape», «sexual abuse», «viol», «violence sexuelle», «Vergewaltigung», «Mißbrauch» в электронных базах вроде Jstor, или в аннотациях статей по истории для исследуемого периода, или в библиографии Стефана Блашке: link. Также нагляд- ный пример: Hommen T. Sittlichkeitsverbrechen. Sexuelle Gewalt im Kaiserreich. Frankfurt, 1999; Künzel C. Unzucht, Notzucht, Vergewaltigung. Definitionen und Deutungen sexueller Gewalt von der Aufklärung bis heute. Frankfurt, 2003; Bourke-Martignoni J. Rape. A History from 1860 to the Present Day. London, 2007.

164Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец дебной практики раннего Нового времени²⁴. Это осознание не ока- зывается неожиданным, однако анализ случаев, зафиксированных в Цюрихе, дополняет и дифференцирует имеющиеся знания. Среди тысяч отчетов, составленных разведчиками, находится небольшое количество (но не менее 51) случаев явного сексуализи- рованного насилия²⁵. Но важно иметь в виду, что цифры по разным причинам будут значительно выше. Многие дела, как, например, в Базеле и Вюртемберге, переводили в разряд несудебных путем заключения брака или компенсации²⁶. На примере Цюриха на это указывает высказывание Хансa Хегелерсa: когда Якоб Амманн стол- кнулся в трактире с несколькими мужчинами после «изнасилова- ния» Барбары Уцингер в 1656 году, он предложил купить им выпить, если они оставят это дело в покое²⁷. Амманн исходил из того, что все можно урегулировать без обращения в суд, но ему это не удалось. Од- нако засвидетельствованы и другие случаи, когда преступник был более успешен в том, чтобы компенсировать содеянное материаль- но, и потому судебный акт не был составлен. Помимо внесудебных соглашений также необходимо учитывать, что в записях разведчиков «прелюбодеяние», вероятно, регулярно называ- 24. Несмотря на то, что список литературы по этой теме довольно обширен, я приведу некоторую выборку ниже: См. Clark A.K. Women’s Silence, Men’s Violence. Sexual Assault in England 1770–1845. London 1987; Corbin A. Sexuelle Gewalt in der Geschichte. Berlin, 1992; Griesebner A. Konkurrierende Wahrheiten. Malefizprozesse vor dem Landgericht Perchtoldsdorf im 18. Jahrhundert. Wien, 2000; Herrup C. The Patriarch at Home. The Trial of the 2nd Earl of Castelhaven for Rape and Sodomy // History Workshop Journal. 1996. № 41. P. 1–18; Schneider Z.A. Women Before the Bench. Female Litigants in Early Modern Normandy // Historical Studies. 2000. № 23. P. 1–32. 25. «Отчеты разведчиков» будут скрывать еще больше случаев, в том числе и менее очевидных. Для того, чтобы их зафиксировать, придется систематически читать все отчеты разведчиков, так или иначе касающихся сексуальных преступлений, но это требовало огромного объема работы. Я сама только мимоходом отметила случаи сексуализированного насилия в рамках своего исследо- вания о богохульстве, для которого просматривала записи, поэтому я могла пропустить некото- рые случаи сексуализированного насилия. Однако так называемые «белые» и «синие» реестры, составленные архивистами XVIII века, в которых дела перечислены по отдельности, позволяют провести перекрестную проверку. По ключевым словам: «назойливое / непристойное действие», «принуждение», «неосторожность», «нарушение», — я не заметила дополнительно подходящих дел. Об истории архива Цюриха см.: Weiss R. “Die Registratur der Archiven”. Zur Entwicklung des Zürcher Archivwesens im 18. Jahrhundert // Zürcher Taschenbuch N.F. 2002. № 122. S. 443–491. 26. См.: Burghartz S. Verführung oder Vergewaltigung. Reden über sexuelle Gewalt vor dem Basler Ehegericht in der Frühen Neuzeit // Erkenntnisprojekt Geschlecht. Feministische Perspektiven verwandeln Wissenschaft / Bettiana Dausien u.a. (Hg.). Opladen, 1999, S. 325–344., hier S. 336. О Вюртемберге см.: Kienitz S. Sexualität, Macht und Moral. Prostitution und Geschlechterbeziehungen Anfang des 19. Jahrhunderts in Württemberg. Berlin, 1995. S. 160. 27. См.: A.27.94, Hans Hägeler, 29.5.1657. Дальнейшая информация в разделе А. 27 — это прото- колы допросов всех упомянутых, если документы не указаны дополнительно.

165о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ется «блудом»²⁸. Необходимо изучить дополнительные источники, чтобы сделать выводы о сексуализированном насилии в городе-государстве Цюрих. Выборка показывает, что эти дела скрыты за документами о за- ключении брака, сохранившимися за весь период раннего Нового вре- мени²⁹, в «Книгах советов и судов», а также в отчетах опекунов³⁰. Такая всеобъемлющая оценка источников (сотни томов по несколько сотен страниц), однако, должна остаться предметом какой-либо квалифика- ционной работы. Также важно учитывать, что источники не знают пре- ступления, которое только недавно было определено как таковое — это изнасилование в браке. Судя по тому, что примерно в 1634 году Джона- тан Эглин и Маргарет Мюллер оказались в суде из-за того, что Марга- рет не хотела исполнять «супружеский долг»³¹, можно представить, что другие мужчины, состоящие в браке, пытались отстаивать свои права не в судебном порядке, а с применением силы³². Поэтому в статье мы можем обсуждать лишь случаи, которые были зафиксированы в «отче- тах разведчиков». Для наглядности они представлены в таблице: 28. В пользу этого очевидного предположения говорит приговор судебного совета Албана Суль- цера, судимого в 1599 году за неоднократные внебрачные половые связи со своей служанкой и обязанного выплатить денежный штраф в размере 100 фунтов стерлингов. Таким образом, суд назначил штраф, соответствующий штрафу за супружескую измену, и обосновал свой приговор невозможностью доказать, что обвиняемый совершил «прелюбодеяние». См.: A.27.48, Разведчик по делу Сульцера, X.2.1599. «Х» будет использоваться здесь и в дальнейшем, когда даты не были записаны полностью. 29. Так, Ева Суттер указывает на четыре случая изнасилования в судебных записях о браке в Цю- рихе: Sutter E. “Ein Act des Leichtsinns und der Sonde”. Illegitimität im Kanton Zürich. Recht, Moral und Lebensrealität, 1800–1860. Zürich, 1995. S. 297–298. 30. Некоторые примеры из детализированных протоколов брачных судов раннего Нового време- ни указывают на то, что нередко заявлению на вступление в брак предшествовало изнасилова- ние. См. примеры: иск Эльзы Гесслерин против Хенси Бури A.7.1, 26.11.1528 или YY.1.271; Анна Элизабет Шэрер против Якоба Трайхлера 14.11.1780. В книгах советов и судов обычно фиксиру- ется только правонарушение и приговор, поэтому основная информация, необходимая для каче- ственной оценки, здесь отсутствует. См.: B.VI.254, fol. 20, Albrecht Peter, 1534 Montag nach Heiliger Dreifaltigkeit. Примечательно, что в книгах советов и судов регистрируются обвиняемые, которые не фигурируют в отчетах разведчиков. Можно предположить, что часть отчетов была потеряна, но никаких указаний на это нет. Также возможно, что дела в книгах советов и судов — это дела, которые были рассмотрены устно. Однако уточнить это не представляется возможным. В качестве примера можно привести дело об опекунстве A.128.8, Gorius Suter, 11.12.1668. 31. См.: StAZH. A.27.72. Jonathan Eglin u. Margareth Müller. [1634] 32. О других регионах известно, что соблюдение «супружеских обязанностей» неоднократно становилось причиной жестоких споров. См.: Haack J. Der vergällte Alltag. Zur Streitkultur im 18. Jahrhundert. Köln, 2008. S. 163–166. Например, в Бристоле в 1736 году был отклонен судебный иск об изнасиловании, поданный женой против мужа. Аргументом послужило то, что соблюдение «супружеского долга» входило в ее обязанности. Этот закон действовал в Англии и Уэльсе вплоть до 1991 года. См.: Hall R. a.o. The Rapist Who Pays the Rent. Bristol, 1984. P. 29.

166Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Общее количество дел о сексуализированном насилии 51 Общее количество дел, обозначенных как «изнасилование» и «домогательства» 45 Общее количество «изнасилований» 26 Случаи, в которых жертва — взрослый человек 21 Случаи, в которых жертва — ребенок 5 В том числе «изнасилования» при инцесте³³ 3 В том числе «изнасилование» двумя (и более) людьми 2 Общее количество попыток «изнасилования» 12 Случаи, в которых жертва — взрослый человек 5 Случаи, в которых жертва — ребенок 7 В том числе попытки при инцесте 0 Общее количество дел о «домогательствах» 7 Случаи, в которых жертва — взрослый человек 1 Случаи, в которых жертва — ребенок 6 В том числе «домогательства» при инцесте 4 «Излишние прикосновения» 4 Другое 2 Табл. 1. Сексуализированное насилие. «Отчеты разведчиков и дополнения к ним», 1530–1798 гг. 33. Под инцестом понимается сексуальная связь с принуждением между отцом (отчимом), бра- том или дядей и их дочерями и сыновьями, сестрами или племянницами. Подробнее о специфи- ке инцеста см.: Eming Jutta u.a. (Hg.). Historische Inzestdiskurse. Königstein, 2003; Jarzebowski C. Inzest. Verwandtschaft und Sexualität im 18. Jahrhundert. Köln, 2006; Rublack U. Viehisch, frech und onverschämpt // Von Huren und Rabenmättern. Weibliche Kriminalität in der Frühen Neuzeit / Otto Ulbricht (Hg.). Köln, 1995. S. 171–213.

167о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Выборка слишком мала, чтобы делать валидные статистиче- ские выводы о периоде продолжительностью около 260 лет. Эти цифры должны выступать некоторым индикатором, который под- тверждает качественные суждения. Первое, что можно определить по общему количеству зафиксированных случаев — это то, что сексу- ализированное насилие часто не попадало в поле зрения суда, но, по- видимому, не полностью игнорировалось различными инстанция- ми. Поэтому мы должны проводить различие между пострадавши- ми, которые предпочли молчать или по меньшей мере не обращать- ся в суд, и подавшими жалобу и потому занесенными в протокол. В цюрихских «отчетах разведчиков» отсутствуют следы мужских сообществ, практикующих групповые изнасилования, при кото- рых жертва была подвержена еще более неравному соотношению сил. В выборке представлен единственный пример, в котором двое мужчин «совратили» одну женщину. То, насколько велико было ко- личество незарегистрированных случаев и как изменилась страте- гия проведения допросов с течением раннего Нового времени, пока остается неизвестным. Тот факт, что значительная часть случаев — это попытки «изнаси- лования», можно интерпретировать двояко. С одной стороны, нель- зя было однозначно доказать, что «изнасилование» действительно было. Поэтому судья мог наказывать только за попытку «прелюбо- деяния», из-за чего обвиняемым выносили более мягкий приговор. С другой же стороны, в некоторых случаях это действительно могла быть лишь попытка «прелюбодеяния». Но, по всей видимости, для пострадавших имело смысл обратиться в суд даже в таких трудно- доказуемых случаях. Соответственно, ни советники, ни зарегистри- рованные жертвы (из записей разведчиков неясно, кто именно по- дал жалобу), не оставляли такие нападения без внимания. Поэтому замалчивание сексуального насилия не является самоочевидным фактом, хотя истцам было гораздо труднее доказать причиненный им вред, чем в случаях с другими правонарушениями. Как и ожидалось, инцестуальные связи затрагивают преимуще- ственно детей, особенно сильно зависимых от близких родственни- ков. В целом дети (не только в Цюрихе) часто становятся жертвами сексуализированного насилия³⁴. Как с этими детьми обращались в суде, еще предстоит выяснить. 34. В Лондоне в XVIII веке дети также чрезвычайно часто становились жертвами изнасилований. Durston G. Rape in the Eighteenth-Century Metropolis, Part 1 // British Journal for Eighteenth-Century Studies. 2005. № 28. P. 157.

168Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Категории «излишнее прикосновение» и «другое» показывают, как тяжело проложить границы между разными категориями сек- суализированного насилия. «Излишние прикосновения» или также «сладострастие» могут включать в себя гомоэротические практики по обоюдному согласию или сексуальные домогательства до мужчин. Здесь возникает вопрос, можно ли, например, расценивать как до- могательства неожиданные объятия без предварительного экспли- цитного согласия обоих людей. В любом случае, «излишние прикос- новения» могли оставить глубокий след в памяти пострадавшего. Так, спустя 15 лет один из мужчин, подвергнувшихся «излишним прикосновениям» со стороны Ягли Волленвейдера, свидетельство- вал перед судом, что был принужден к «блуду» с Волленвейдером. Этого вряд ли можно было ожидать, если бы он не воспринял этот инцидент как глубокое оскорбление и, следовательно, как насиль- ственное действие³⁵. Однако сделать дальнейшие выводы здесь не- возможно. В целом сексуализированное насилие над мужчинами особенно трудно уловить в источниках. Также сложно классифицировать случаи, объединенные кате- горией «другое». Сюда включены те формы сексуальности, которые были аморальны согласно представлению человека раннего Нового времени, и потому приводили к судебным искам. Например, жалоба жены на своего мужа, требовавшего от нее «нехристианских» форм сексуальной жизни (оральный секс, «неестественные» позы), была отклонена³⁶. Также потерпела неудачу и жена, которая отказывалась выполнять «супружеский долг» и пыталась посредством обращения в суд защитить себя от принуждения к половым контактам ³⁷. Были ли эти женщины «изнасилованы» или подверглись «домогательствам» в соответствии с нашими определениями этих понятий? Если при- вычные для таких судебных актов термины вроде «прелюбодеяния» и т.д. не встречаются, то обвиняемые освобождаются. Но разве жен- щины все же не подвергались сексуализированному насилию? Мож- но предположить (и документы, относящиеся к немецким городам XVIII века, служат подтверждением этому³⁸), что этих женщин при- нуждали угрозами или применением силы, что они, должно быть, считали оскорбительным³⁹. Жертвам сексуализированного насилия в целом было трудно обратиться в суд, но похоже, что для опреде- 35. См.: StAZH. A.27.117. Jagli Wollenweider. 13.11.1684. 36. См.: StAZH. A.27.15. Barthlome Rinnderlis. 3.8.1845. 37. См.: StAZH. A.27.72. Jonathan Eglin u. Margareth Müller [1634]. 38. См.: Haack J. Der vergällte Alltag. Zur Streitkultur im 18. Jahrhundert. Köln, 2008. P. 155. 39. См.: Haack J. Der vergällte Alltag. Zur Streitkultur im 18. Jahrhundert. Köln, 2008. P. 155.

169о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ленных категорий жертв это было особенно тяжело. Неравенство перед судом проявляется не только в парах «жертва — преступник», но и в разных категориях потерпевших. Как показывают исторические исследования преступлений, не только вид правонарушения, но и социальное положение всех причастных, их межличностные отношения и факт признания вины обвиняемым влияли в раннее Новое время на то, какой вердикт вы- несет суд⁴⁰. Поскольку в цюрихских «отчетах разведчиков» редко фиксировались личные данные опрашиваемых, нечасто удавалось установить личность преступника и определить, в каких отноше- ниях находились нападавший или нападавшая и потерпевший или потерпевшая. Малочисленность деталей в протоколах позволяет лишь сделать предположение, что среди преступников были бюр- геры, ремесленники и в редких случаях солдаты в возрасте от 15 до примерно 70 лет. Были ли они женаты, указывалось в записях лишь в отдельных случаях. Основываясь на выводах, сделанных в ходе этого и других исследований, жертва и преступник часто не были знакомы, но при этом большинство нападавших входили в ближай- ший круг знакомых потерпевших⁴¹. Также в различных работах было доказано, что служанки неоднократно становились жертвами своих работодателей⁴². Цюрихские «отчеты разведчиков» позволяют пред- положить, что то же самое было верно и для Цюриха, но ввиду отсут- ствия личных данных доказать это не представляется возможным⁴³. 40. В качестве примера см.: Härter K. Policey und Strafjustiz in Kurmainz. Gesetzgebung, Normdurchsetzung und Sozialkontrolle im frühneuzeitlichen Territorialstaat, 2 Bde. Frankfurt, 2005. S. 586−1122. Хартер подытоживает подробную аргументацию вышеупомянутой монографии пассажем: «“справедливые” наказания были нацелены не на равноправие, а на социальный статус, честь и социальный капитал, а справедливость и общее благо были не диаметраль- ными противоположностями». Härter K. Praxis, Formen, Zwecke und Intentionen des Strafens, 1770–1815 // Strafzweck und Strafform zwischen religiöser und weltlicher Wertevermittlung / Reiner Schulze (Hg.). Münster, 2008. S. 213–231, здесь S. 225. 41. В выборке примеров из Цюриха — 8 случаев от общего числа случаев секуализированного насилия (51), когда насильник и жертва были знакомы, и 15 случаев, когда нет, оставшиеся 28 отчетов не получается классифицировать. Однако информация о месте совершения престу- пления позволяет нам предположить, что доля известных и неизвестных друг другу преступни- ков и пострадавших могла быть схожей. Ведь любой, кто надругался над женщиной или ребен- ком посреди улицы, с большей вероятностью не знал свою жертву, чем если бы он изнасиловал ее или домогался до нее у себя дома или в собственной комнате, не получив сначала доступа к жертве силой. О происхождении преступника из круга знакомых жертвы см.: Bernard A. Les victimes de viols à Lyon aux XVIIe et XVIIIe siècles // Les victimes, des oubliés de l’histoire? / Benoît Garnot (Hg.). Rennes, 2000. P. 455–467. 42. В качестве примера см.: Amussen S. D. Punishment, Discipline and Power. The Social Meanings of Violence in Early Modern England // Journal of British Studies. 1995. № 34. P. 1–34, здесь P. 16. 43. См.: StAZH. A.27.42, Hans Altorfer, 3.5.1591; StAZH. A.27.48, Alban Sultzer, X.2.1599; StAZH. A.27.57, Hans Buri, 19.5.1612.

170Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Так, сексуализированное насилие для Цюриха эпохи раннего Ново- го времени едва ли может быть локализовано в социальной структу- ре общества на основе «отчетов разведчиков», так что неравенство в парах «истец — ответчик» нельзя описать подробнее⁴⁴. В редких случаях следует исходить из того, что слуги нападали на детей своего господина, как описано в одном из дел в Цюрихе⁴⁵. Также нельзя однозначно исключать, что дочери работодателей мог- ли сами домогаться до прислуги, как это показано в одном из актов⁴⁶. Но, насколько мне известно, подобные случаи пока не были подроб- но изучены и не особо бросались в глаза исследователям. Они столь редки, что должны оцениваться как исключительное явление. Одна- ко такие исключения наглядно показывают, что сексуализирован- ное насилие вполне может изменить соотношение сил, присущих разным социальным статусам. Для рассмотрения следующего аспекта нам стоит обратить вни- мание на два выдающихся дела: в первом случае сестры буквально подтолкнули свою младшую сестру к «изнасилованию»⁴⁷, во втором же хозяйка под каким-то предлогом заманила горничную с хорошей репутацией, служившую ее соседке, в свой трактир, чтобы ее посто- ялец мог изнасиловать девушку⁴⁸. Если случаи «изнасилований» и «домогательств» как характеристики социальных и семейных от- ношений, в которых один участник зависит от другого, были пред- метом изучения, то (насколько мне известно) случаи, когда женщин или девушек, так же, как и мужчин или юношей, подвергали изнаси- лованию с целью получения денежного вознаграждения, до сих пор не были отдельно исследованы ни с эмпирической, ни с концепту- альной точек зрения. Здесь было бы хорошо вывести исследование за пределы истории сексуальных правонарушений, а также истории проституции и сводничества⁴⁹. Следовало допросить не только пре- 44. С другой стороны, типичным для этих исследований является, например, вывод Дурстона о том, что насильники — это часто молодые мужчины из низших слоев населения. Они насило- вали женщин, социальный статус которых был еще ниже, если только речь не шла об отноше- ниях хозяина и служанки, что было довольно распространенным явлением. 45. См.: StAZH. A.27.106. Peter Wuest. 27.5.1674. 46. См.: StAZH. A.27.37. Adam Metler. 8.8.1582. 47. См.: StAZH. A.27.72. Anna Rollenbutz. 3.3.1634. 48. См.: StAZH. A.27.9. Caspar Schreiber, X.X.1539. 49. Однако ссылка на правовое регулирование сводничества на острове Фердинандея име- ет место быть: Griesebner A., Mommertz M. Fragile Liebschaften? Methodologische Anmerkungen zum Verhältnis zwischen historischer Kriminalitätsforschung und Geschlechtergeschichte // Kriminalitätsgeschichte. Beiträge zur Sozial- und Kulturgeschichte der Vormoderne / Andreas Blauert, Gerd Schwerhoff (Hg.). Konstanz, 2000. S. 228.

171о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ступника и жертву, а также свидетелей, но и задаться вопросом о «по- ставщиках» жертв сексуализированного насилия. Насилие следует рассматривать не только как процесс, происходящий между тем, кто его совершает, и тем, кто страдает от него, но и как ассиметрично структурированное пространство для действий, которое создается теми, кто находится на заднем плане. В проблеме насилия помимо преступников и жертв в качестве третьих действующих лиц добав- ляются те, кто подготавливает насилие. Чтобы принять решение, судьи в Цюрихе до 1835 года не имели под рукой кодифицированного уголовного кодекса и не обращались к юридическим экспертным заключениям. Введение Гельветического судебного права, основанного на кодексе Наполеона, осталось лишь эпизодом из истории Гельветической республики. Следовательно, судьи должны были использовать понятия обычного права о «пре- любодеянии» и «блуде». Каковы были представления о содержании этих понятий, показывают вопросы, которые задавались в суде. Всег- да необходимо было уточнять, как произошел физический контакт и какие формы он принимал: получали ли женщина или ребенок по- дарок, достигли ли они половой зрелости и были ли «порядочными», вела ли себя женщина вызывающе, были ли обнажены какие-то части тел, был ли совершен половой акт, была ли эякуляция внутриваги- нальной или нет, — все эти вопросы находились в центре внимания и соответствовали современным критериям правовой оценки. В то же время они показывают, что правовое суждение основывалось на конкретных представлениях о неравенстве полов. Женщины апри- ори подозревались в том, что они проявляли заинтересованность и тем самым провоцировали нападение. Мужчины, наоборот, рассма- тривались как существа, от природы легко поддающиеся соблазну, чья сексуальность проявляется исключительно при половых кон- тактах. Таким образом, так как женщины в принципе нуждались в доказательствах и подозревались в соучастии, акты сексуально- го насилия считались чем-то простительным. Подозреваемые ча- сто утверждали, что они лишь отреагировали на действия женщин и не совершили серьезного сексуального преступления, поскольку коитус не был совершен. Подобно всем судьям раннего Нового времени, цюрихские су- дьи Старого режима настаивали на признании обвиняемым сво- ей вины. В 20 из 45 случаев «изнасилований» или «домогательств» «разведчики» фиксировали поведение подозреваемых, и почти все из них пытались поначалу опровергнуть обвинения. Они либо отри- цали их, либо утверждали, что не могут ничего вспомнить, посколь- ку были пьяны, однако при последующих допросах признавались

172Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец в содеянном. Двенадцать человек признали свою вину полностью⁵⁰, трое — лишь частично⁵¹. Поскольку лишь двое обвиняемых в «изнаси- ловании» (или попытке совершить его) или «домогательствах» были оправданы⁵², и четверо отрицали содеянное даже после того, как их били⁵³, можно предположить, что остальные дали признательные показания. В противном случае судьи не могли бы вынести приговор в соответствии с законами раннего Нового времени. Доходящие до суда случаи, по всей видимости, были делами, обстоятельства кото- рых были достаточно прояснены, и потому они имели все шансы на осуждение подозреваемого. Можно сформулировать и по-другому: в этих делах обвиняемые с трудом могли доказать свою невино- вность, и потому неравенство жертвы и преступника перед судом частично сглаживалось. Этому выводу также соответствует тот факт, что лишь трое подо- зреваемых в нашей выборке осмелились защищаться при помощи ответного нападения: Албан Сульцер в 1599 году оспаривал обви- нение в «изнасиловании» семнадцатилетней служанки. Наоборот, она была согласна на половой акт, не сопротивлялась, не кричала и не жаловалась на боль. Следовательно, она не была девственни- цей. Более того, она распевала постыдные песни. То есть, стратегия Сульцера заключалась в том, что он последовательно ставил под сомнение репутацию своей служанки. В определенной степени это ему удалось, и он был осужден не за «прелюбодеяние», а за супруже- скую измену⁵⁴. Гансу Якобу Шмидту в 1631 году удалось доказать, что 50. См.: StAZH. A.27.94. Marx Weber. 4.3.1594. Altes Hauptarchiv. 1594; StAZH. A.27.45. Joachim Wyßmüller. 18.11.1596. Altes Hauptarchiv. 1596; StAZH. B.VI.265, fol. 4. Heinrich Lee. 31.1.1607. Altes Hauptarchiv. 1607; StAZH. B.VI.266. fol. 109. Uoli Spillmann. 20.8.1607. Altes Hauptarchiv. 1607; StAZH. A.27.56. Jacob Kun. 17.10.1610. Altes Hauptarchiv. 1610; StAZH. B.VI.,266, fol. 301. Hans Blickenstorffer. 28.4.1611. Altes Hauptarchiv. 1611; StAZH. A.27.57. Hans Buri. 19.5.1612. Altes Hauptarchiv. 1612; StAZH. B.VI.267, fol. 4. Hans Rosenstill. 21.6.1620. Altes Hauptarchiv. 1620; StAZH. A.27.76. Steffann Tanner. 3.2.1638. Altes Hauptarchiv. 1620; StAZH. A.27.90. Caspar Ritzmann. 28.3.1651. Altes Hauptarchiv. 1651; StAZH. A.27.115. Heinrich Buechi. 20.8.1689. Altes Hauptarchiv. 1689; StAZH. A.27.135. Jacobi Baumann. 20.5.1723. Altes Hauptarchiv. 1723. 51. StAZH. A.27.42. Hans Altorfer. 3.5.1591. Altes Hauptarchiv. 1591; StAZH. A.27.65. Hans Hiss. 4.6.1623. Altes Hauptarchiv. 1623; StAZH. A.27.141. Diakon Lindinger. X.X.1730. Altes Hauptarchiv. 1730. 52. См.: StAZH. A.27.9. Hans Morgenstern X.X.1539; StAZH. A.27.9. Hans Morgenstern X.X.1539. Altes Hauptarchiv. 1539; StAZH. A.27.9. Jacob Küng. X.X.1540; StAZH. A.27.9. Jacob Küng. X.X.1540. Altes Hauptarchiv. 1540. 53. См.: StAZH. B.VI.258, fol. 230 f. Hans Boller 8.11.1559. Altes Hauptarchiv. 1559; StAZH. A.27.60. Peter Hußer. 27.11.1615. Altes Hauptarchiv. 1615; StAZH. A.27.70. Hans Jacob Schmid. 16.3.1631. Altes Hauptarchiv. 1631; StAZH. A.27.120. Anton Tschudi. 20.4.1697. Altes Hauptarchiv. 1697. 54. См.: StAZH. A.27.48. Alban Sultzer. X.2.1590.

173о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами его супруга, с которой он судился, уговорила их дочь обвинить отца в «домогательстве». В результате Шмидт получил оправдательный приговор, который выносился в то время крайне редко. Каспар Рит- цманн в 1651 году отрицал обвинение в «изнасиловании» пятнадца- тилетней девушки-инвалида Маргарет Ритцин, утверждая, что это ложь. При дальнейших допросах на него, должно быть, оказывалось давление, в результате чего он частично признал свою вину. И хотя присяжная акушерка, проводившая медицинский осмотр Ритцин, не нашла ничего подозрительного и пришла к выводу, что «изнаси- лование было нисколько не вероятно», Ритцманн был оштрафован на 100 фунтов, а также должен был выплатить 200 фунтов в качестве компенсации⁵⁵. В отличие от других регионов, в суде Цюриха стара- лись не позволять зарегистрированным делам затеряться, и про- должать их рассмотрение на основаниях общего права⁵⁶. Отчетливо видно желание судебных органов последовательно рассматривать зарегистрированные сексуальные преступления наравне с други- ми преступлениями. Такое изображения суда, серьезно относящегося к сексуализи- рованному насилию и не пытающегося его скрыть, подтверждает суждения, которых придерживались цюрихские судьи Старого ре- жима касательно системы наказания: при «изнасиловании» / попыт- ке «изнасилования» пять виновных получили телесное наказание, восемь — позорящее наказание, десять — денежный штраф. Четверо обвиняемых были высланы из страны, еще четверо (это были осо- бенно тяжелые случаи с многократными преступлениями⁵⁷) при- говорены к смерти. Решения по трем делам отсутствуют. В случаях «домогательств» позорящее наказание (четыре раза) оказывается популярнее, чем штраф (один раз), но в двух случаях неизвестно, насколько велик был штраф. Из в общей сложности 45 дел об «из- насилованиях» и «домогательствах» только один обвиняемый был помилован, и еще с двоих сняли обвинения ввиду отсутствия дока- 55. См.: StAZH. A.27.90. Caspar Ritzmann. 28.3.1651. Altes Hauptarchiv. 1651; StAZH. Schreiben Hebamme. 8.4.1651. Altes Hauptarchiv. 1651; StAZH. Dorsalnotiz Urteil Ritzmann. 7.4.1651. Altes Hauptarchiv. 1651. 56. По оценкам Дурстона, в Лондоне в XVIII веке максимум 15% заявлений об изнасиловании признавались магистратами, мировыми судьями и судами низшей инстанции и, соответственно, передавались в высший суд (суд присяжных) для вынесения решения. См.: Durston G. Rape in the Eighteenth-Century Metropolis, Part 1 // British Journal for Eighteenth-Century Studies. 2005. № 28. P. 176−177. 57. StAZH. B.VI.264, fol. 386–387. Joachim Wyßmüller. 18.11.1596. Altes Hauptarchiv. 1596; StAZH. A.27.65. Hans Hiss. 4.6.1623. Altes Hauptarchiv. 1623; StAZH. B.VI.269, fol. 150–152. Hans Heinrich Zinegg. 11.8.1634. Altes Hauptarchiv. 1634; StAZH. B.VI.269, fol. 456–458. Steffan Tanner. 3.2.1638. Altes Hauptarchiv. 1638.

174Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец зательств. Ни один из мужчин, «изнасиловавших» женщину, забе- ременевшую в результате полового акта, не был освобожден из-под ареста, и срок наказания также не был сокращен. Современный для рассматриваемого периода медицинский дискурс о беременности, который предполагал согласие женщины на половой акт, не играл в судопроизводстве Цюриха никакой роли. Здесь также стоит отме- тить: как бы ни были неравны части пары «преступник — жертва», предстающие перед судом, у обвиняемого было мало шансов уйти от ответственности, как только дело передавалось в суд. Система наказаний, принятая цюрихскими судьями, дает допол- нительную информацию для понимания логики, которой они ру- ководствовались при определении справедливого приговора. Если обвиняемого объявляли бесчестным и безоружным, для него закры- вались двери таверн и вход на общественные мероприятия, он терял активные гражданские права, из-за чего подвергался общественно- му порицанию подобно тому, как подвергались ему прелюбодеи и бо- гохульники. Если телесные наказания применялись относительно редко, то это говорит о том, что обвиняемые были представителями социальных классов, которые могли этого избежать благодаря сво- ей платежеспособности (в основном от телесных наказаний страда- ли бедняки). То есть, в случаях сексуализированного насилия (как и в других видах преступлений) суд выносил приговор в соответствии с социальным статусом. Поскольку те девять случаев, в которых изве- стен размер штрафа, могут быть оценены, то можно говорить о том, что система наказаний также следует принципу относительности наказания⁵⁸. Равенство не заключалось в том, что за одинаковые проступки назначались равные штрафы. Напротив, суд нормировал размер штрафа в зависимости от тяжести проступка и платежеспо- собности обвиняемого и с учетом того, какова должна быть компен- сация для жертв (попыток) «изнасилования» или «домогательств». Чем богаче был подозреваемый, тем больше назначался штраф и раз- мер компенсации. Помимо судебных издержек, обвиняемый также должен был покрыть медицинские расходы и выплатить денежную компенсацию, размер которой был от 25 до 200 фунтов стерлингов. Также могло быть назначено денежное взыскание в размере пример- 58. См.: StAZH. A.27.8. Hans von Wyl. ca. 1536–1538. Altes Hauptarchiv. 1536−1538; StAZH. A.27.42. Hanns Altorfer. 3.5.1591. Altes Hauptarchiv. 1591; StAZH. A.27.44. Marx Weber. 4.3.1594. Altes Hauptarchiv. 1594; StAZH. A.27.56. Jacob Kun 17.10.1610. Altes Hauptarchiv. 1610; StAZH. A.27.60. Peter Hußer. 27.11.1615. Altes Hauptarchiv. 1615; StAZH. A.27.90. Caspar Ritzmann. 28.3.1651. Altes Hauptarchiv. 1615; StAZH. A.27.908. Heinrich Huber. 10.8.1661. Altes Hauptarchiv. 1661; StAZH. B.VI.265, fol. 4. Heinrich Lee 31.1.1607. Altes Hauptarchiv. 1607; StAZH. B.VI.266, fol.109. Uoli Spillmann 20.8.1607. Altes Hauptarchiv. 1607.

175о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами но четверти от суммы компенсации, поэтому размер штрафа часто достигал 250 фунтов. Так как размеры штрафов сильно колеблются, невозможно установить наверняка, были ли штрафы за преступления над детьми особенно высокими, хотя некоторые взыскания указы- вают на этот факт. В сравнении с прелюбодеянием, за которое обыч- но штрафовали на 100–150 фунтов, за «домогательства» назначали меньшую сумму, а попытки «изнасилования» наказывались столь же большой суммой, к которой добавлялись компенсационные выпла- ты. Все это указывает на необходимость рассматривать уголовное преследование сексуализированного насилия не изолированно, а в общем спектре преступлений; что дает возможность сравнить их социальную оценку с другими правонарушениями. То, что суд Цюриха установил штрафы за «прелюбодеяние», ана- логичные наказанию за супружескую измену, а иногда и превыша- ющие его, указывает на то, что было бы анахронизмом исторически понимать «изнасилование» лишь как нарушение неприкосновенно- сти человека. Для Цюриха раннего Нового времени большое значение имел тот факт, что «изнасилование» и «домогательства» были фор- мами проявления сексуальности вне брака. Это было не только сек- суализированное насилие над человеком или колебание социальных устоев, но и нарушение божественного порядка. Это подтверждает и беглый взгляд на проблему «кровосмешения», которую мы не бу- дем рассматривать подробнее: видимо, для назначения наказания за инцест не было важно, произошел ли половой акт по взаимному согласию. Очевидно, что для суда в центре внимания находилась не проблема насилия, а нелегитимные для религии сексуальные от- ношения партнеров, которые становились грешными посредством сексуального контакта. Некоторые высказывания допрошенных указывают на важный аспект стыда, что многократно встречается в XVIII веке и в единич- ных случаях в XIX веке. Ответчики заявляли, и это зафиксировано в протоколах, что содеянное ими было «великим грехом»⁵⁹. Подозре- ваемые также рассказывали, как их жертвы пытались защититься, говоря, что не хотят, чтобы им самим тоже пришлось согрешить⁶⁰. Дети и их родители также объясняли «разведчикам» свое умалчи- вание о случившемся стыдом⁶¹. Представление о том, что при вы- нужденном сексуальном контакте жертва также совершает грех, соотносится с судебной инструкцией, согласно которой жертвы ин- 59. См., например: StAZH. A.27.108. Kleinhans Keller 10.7.1676. Altes Hauptarchiv. 1676. 60. См.: StAZH. A.27.115. Heinrich Buechi. 20.8.1689. 61. См., например: StAZH. A.27.90. Margaretha Ritzin. 8.4.1651. Altes Hauptarchiv. 1651.

176Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец цеста должны быть наказаны. Например, в случае Сюзанны Мейер, изнасилованной своим братом в 1637 году, суд постановил, что ее следует положить в больницу и что там «ученые часто должны по- сещать ее». Во время ее нравственного воспитания священнослужи- тели должны были держать Мейер в страхе смертной казни, чтобы она осознала, какой «тяжкий грех» совершила. После «надлежащего осознания своих грехов» представители духовенства должны были отменить угрозу смертной казни; следовало смотреть, как действо- вать дальше⁶². В поддержку божественного порядка высказывался в 1656 году и отец Якоба Амманна, настаивая на браке своего сына с Барбарой Унцигер, которую тот изнасиловал: Якоб должен заботиться о своей матери, братьях и сестрах, защищать себя и семью от дальнейшего позора и признать свой проступок как праведный христианин, а «потому что Бог велик, его не обмануть»⁶³. Получив согласие на брак от самой обесчещенной Унцигер, ее отца и отца обвиняемого, суд ре- шил помиловать Якоба при условии, что он сочетается церковным браком с Унцигер в следующую субботу⁶⁴. Все причастные к делу стремились восстановить благочестивый порядок. Такое понима- ние греха подразумевало, что и преступник, и жертва были мораль- но уравнены как грешники. Кажется, когда такой взгляд утрачивает свое значение для суда в течение XIX века, происходит современная категоризация сексуализированного насилия, отличная от раннего Нового времени и переходной эпохи. Они выходят за пределы ре- лигии, которая (в том числе в Женеве⁶⁵) в исследуемый нами пери- од была тесно связана с сексуализированными преступлениями и которая устанавливала моральные эквиваленты или, по меньшей мере, сходства, чуждые нам сегодня. Также было бы потенциальным анахронизмом прочитывать — соответственно современному взгляду — приговоры раннего Нового времени исключительно как наказания преступников. Осужденные были обязаны оплатить медицинские расходы пострадавших. Со- гласно решению суда, компенсационная выплата была предусмотре- на как приданое девушкам и женщинам; это должно было покрыть неудобства, с которыми жертвам, как не-девственницам, приходи- 62. См.: StAZH. A.27.75. Dorsalnotiz Urteil Susanna Meyer. 12.1.1637. 63. См.: StAZH. A.27.94, undat. Brief, Vater Jacob Ammann. 64. См.: StAZH. A.27.94, Barbara Unziger, 4.6.1656. 65. О сексуализированном насилии над детьми см.: Porret M. Le crime et ses circonstances. De l’esprit de l’arbitraire au siècle des Lumières selon les réquisitoires des procureurs généraux de Genève. Genf, 1995.

177о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами лось мириться на брачном рынке. Совет суда мог прямо, как было сделано в 1535 году, распорядиться «о выдаче потерпевшей пись- ма и печати, свидетельствующих о том, что она защищалась, и [что осужденный] не причинил ей вреда» ⁶⁶, чтобы подтвердить, что по- терпевшая не была обесчещена, и потому она полностью пригодна для брака. Таким образом суд стремился снизить риск обнищания жертвы и тем самым минимизировать финансовые издержки на государственное обеспечение наиболее бедных слоев населения. В Цюрихе эпохи раннего Нового времени судебные решения были направлены не только на наказание за недопустимые проступки, но и на превентивную социальную политику. Не только потерпев- шие должны были добиться справедливости посредством денежной компенсации от обвиняемого, но и общество. «Разведчики» не проявляют никакого интереса к психологиче- ским аспектам сексуализированного насилия, свидетельства эмо- циональных переживаний невероятно редки. Например, в записке судебного пристава фон Эглисау, адресованной Совету в 1651 году, написано, что «изнасилованная» девушка (ее имя неизвестно) «из-за причиненного физического вреда была вынуждена оставаться в по- стели в течение 17 дней»⁶⁷. Когда во время слушания дела девушке было предъявлено медицинское заключение акушерки, согласно которому следы насилия не были обнаружены, она дала показания, что Гаспар Ритцманн ее изнасиловал: «Таким образом, в тот момент у нее не было времени, которое можно было бы назвать хорошим, и она не могла ни стоять, ни ходить. [С тех пор, как она упала с вишневого дерева и получи- ла травмы], но это было не так безнадежно, как сейчас, когда ее тошнит ежедневно»⁶⁸. У современного человека возникает подозрение, что ежедневная рвота — это психосоматическая реакция на травматический опыт насилия, пережитый девушкой. Однако в раннее Новое время за- кон пытался оценить исключительно физические повреждения, и потому спрашивали у матери, осматривала ли она девочку, и какие травмы она нашла⁶⁹. 66. См.: StAZH. A.27.7. Peter Riedwißer u. Anders Rytze. X.X.1535. 67. См.: StAZH. A.27.90. Schreiben Landvogt von Eglisau. 28.3.1651. 68. См.: StAZH. A.27.90. Namentlich unbekanntes Opfer. 8.4.1651. 69. См.: StAZH. A.27.90. Mutter. 8.4.1651.

178Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Свидетели также — как замечают «разведчики», — не проявля- ли эмоционального сочувствия жертве. Как свидетельствовал Ганс Хэгелер в 1657 году, он услышал крики Барбары Унцигер и нашел ее плачущей на обочине дороги. Когда он спросил, что произошло, она рассказала, что Якоб Амманн ее «изнасиловал». Затем Хэгелер отправил ее домой, приговаривая, что «она [Унцигер] не должна больше плакать, и что ей стоит идти домой во имя Бога»⁷⁰. В связи с этой реакцией возникает вопрос, действительно ли психологиче- ский аспект не был важен для Цюрихского суда и потому не нашел отражения в судебных актах, или в прошлом эмоции выражались и воспринимались отлично от современных ожиданий. Этот вопрос приводит нас к сложной и еще недостаточно изученной истории эмоций⁷¹. В случае суда Цюриха можно лишь констатировать — и это, очевидно, относится и к другим судам того времени⁷², — что психо- логические травмы не учитывались при назначении наказания, и потому о них никто не спрашивал. Таким образом, физические по- вреждения и психологические травмы имеют равный вес лишь в со- временном представлении. По опросам пострадавших детей заметно, что суд не делал раз- личий между допросами взрослых и детей⁷³. Всегда пытались вы- яснить, где и как именно все происходило, и настаивали на детали- зированном рассказе о физических взаимодействиях⁷⁴. Дети знали, как отвечать на эти вопросы. Даже если они не могли подобрать слов (что случалось регулярно) для описания половых органов или по- 70. См.: StAZH. A.27.94. Hans Hägeler. 29.5.1657. 71. О том, как эмоции могут изучаться в методологической и исторической перспективе см.: Schützeichel R. Emotionen und Sozialtheorie. Disziplinäre Ansätze. Frankfurt, 2006. S. 29–47; Przyrembel A. Sehnsucht nach Gefühlen. Zur Konjunkturder Emotionenin der Geschichtswissenschaft // L’Homme. 2005. № 16. S. 116–124; Kasten I. Kulturen der Gefühle in Mittelalter und Früher Neuzeit // Querelles. Jahrbuch für Frauenforschung. 2002. № 7; Reddy W.M. The Navigation of Feeling. A Framework for the History of Emotions. Cambridge, 2001. 72. Cуды других регионов также не рассматривают вопрос о психологической мотивации пре- ступников и психологических последствиях для жертв при предъявлении обвинения. См.: Haack J. Der vergällte Alltag. Zur Streitkultur im 18. Jahrhundert. Köln, 2008. S. 156. В Голландии наказа- ние преступников основывалось не на психологических или физических травмах изнасилован- ных женщин, а на их семейном положении. См.: Heijden M. v.d. Women as Victims of Sexual and Domestic Violence in Seventeenth-Century Holland. Criminal Cases of Rape, Incest, Maltreatment in Rotterdam and Delft // Journal of Social History. 2000. № 33. S. 624–644. 73. В Лондоне только показания, данные под присягой, считались юридически значимыми. Минимальный возраст для принятия присяги обычно составлял двенадцать лет. Durston G. Rape in the Eighteenth-Century Metropolis. Part 2. // British Journal for Eighteenth-Century Studies. 2006. № 29. P. 15–31, здесь P. 17–18. 74. См., например: StAZH. A.27.60. Elsbetha Ferner. 23.11.1615.

179о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ловых актов, они жестами или перефразированными описаниями точно указывали на то, что происходило с их телом. Таким образом, они не теряли способность говорить⁷⁵. Но в этих случаях суд также спрашивал только о физической боли — о внутреннем мире нет ни- какой информации. Эмоциональные реакции описывались только социальным окружением. В своем письме суду пастор Давид Визен- дангер описывал, что Маргарет Хотц после «изнасилования» 14 дней «была в глубокой меланхолии, воображая, что дьявол заберет ее»⁷⁶. Свидетели сообщали, что нашли женщин, плачущих и пребывающих в состоянии шока, с растрепанными волосами, на обочине дороги⁷⁷. Однако сравнение приговоров показывает, что информация такого рода не имела никакого веса при принятии решения судьями. Кажет- ся, что редкие указания на эмоциональное состояние жертвы при- водятся скорее для того, чтобы подчеркнуть ее невиновность. Тот, кто плачет из-за сексуального нападения и теряет внутреннее рав- новесие, чист душой, и потому не мог спровоцировать преступника на сексуальные действия и не мог получить никакого удовольствия от полового контакта. Это, видимо, должно было быть аргументом в пользу написания «психологического портрета» жертвы⁷⁸. Из это- го эмпирического наблюдения следует гипотеза, что психологиче- ские моменты в дофрейдистские эпохи, безусловно, отмечались и передавались; но это делалось в условиях, отличных от тех, что мы ожидаем сегодня. И эту разницу нельзя проигнорировать, так как ис- следование сексуализированного насилия в прошлом вносит вклад в историю эмоций и исторические исследования травмы. Даже если реакции на травму «одинаковые» с точки зрения антропологии — или, что лучше, сопоставимы друг с другом, — методы работы с ними ме- няются с течением времени, и потому они «неодинаковы». Какие возможности были у истца и ответчика в суде? Суд всегда старался выяснить, препятствовала ли женщина случившемуся и звала ли на помощь, была ли только порвана одежда и растрепаны волосы и были ли физические повреждения. Таким образом закре- 75. Подробные записи допросов детей по делу Линдингера в 1730 г. см. StAZH. A.27.141. Другая критика психоаналитических интерпретаций заключается в том, что травмированные жертвы не знали, как еще выразиться в суде. Walker G. Rereading Rape and Sexual Violence in Early Modern England // Gender and History. 1998. № 10. P. 1–25. 76. См.: StAZH. A.27.120. Schreiben Wiesendanger. 9.4.1697. 77. См., например: StAZH. A.27.65. Fridli Rhatt. undat. [1623]. 78. Внимание на слезы обращали также в судах над ведьмами, однако в этих случаях они интерпретировались как улика, подтверждающая вину. История слез в суде — и, в том числе, слез от смеха, — составила бы значительный вклад в историю эмоций.

180Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец плялось неравенство пары «жертва — преступник» перед судом. Со- гласно правовым концепциям раннего Нового времени, пострадав- шая сторона в отчетах разведчиков должна была не только убедить всех в том, что подозреваемый виновен, но и доказать собственную невиновность⁷⁹. Поэтому обращение в суд с делами о сексуализиро- ванном насилии было связано с риском быть отвергнутым из-за не- убедительности и таким образом пострадать от потери чести. Это также могло быть причиной того, почему в «отчетах разведчиков» зафиксировано так мало подобных случаев. Реакция некоторых родителей на дело школьного учителя Ри- дера показывает, насколько тяжелым могло быть судебное разбира- тельство, особенно для детей. По инициативе помощника судебного пристава Аппенцеллера в 1710 году Ридер был передан в суд из-за «слишком трепетного отношения» к мальчикам-школьникам. Аппен- целлер узнал, что учитель делал нечто непозволительное по отноше- нию к своему племяннику. Аппенцеллер, как следует из его письма в Совет, проследил за этим вопросом и поручил своему слуге рас- спросить племянника об этом. После того, как мальчик подтвердил свои обвинения, Аппенцеллер попросил судебного рассыльного Грэ- фа провести дополнительное расследование. От Грэфа он узнал, что отец «избил своего сына год назад, когда он рассказал ему об этом деле». Тем временем, — продолжал Аппенцеллер, — в ходе расследо- ваний выяснилось, что еще 14 юношей страдали от «домогательств» учителя, но «боимся, что есть еще те, которым родители запретили рассказывать что-либо»⁸⁰. Что мешало родителям пожаловаться? Риск обвинить учителя, авторитетного человека, или стыд от того, что их сыновья подверглись сексуальному насилию? То, что на этот вопрос невозможно ответить, говорит о том, что жертвам «домога- тельств» было гораздо труднее обратиться в суд, чем пострадавшим от других преступлений. В Цюрихе раннего Нового времени потерпевшие необязательно выступали в суде в качестве жертв сексуализированного насилия, чьи показания были заведомо неубедительны. Напротив, как взрос- лые, так и дети, были достаточно уверены в себе. В ходе очных ставок с насильниками никто не отказывался от своих обвинений. Иногда «разведчики» даже отмечали, что жертвы напрямую обращались к своими мучителям. Так, например, в 1612 году двенадцатилетняя служанка Барбели Саллер во время очной ставки обратилась к сво- 79. Типичный пример: StAZH. A.27.9. Anneli Wipf. X.X.1539; StAZH. A.27.9. Anneli Wipf. X.X.1539. Altes Hauptarchiv. 1539. 80. См.: StAZH. A.27.127. Untervogt Appenzeller. 7.1.1710.

181о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ему хозяину, который предстал перед судом за ее «изнасилование» и отрицал обвинения, говоря, что это выдумка девушки: «Я всегда называла тебя отцом, а ты все-таки так поступил со мной. <…> Как я могла бы такое придумать, если бы ты действительно не сделал это со мной? Кто мог бы рассказать мне об этом?»⁸¹. Мы не знаем, каким тоном, с использованием какого языка тела и даже в каких конкрет- но выражениях Барбели обратилась к своему хозяину⁸², но здесь од- нозначно нет беспомощной жертвы, которая потеряла возможность говорить из-за неравенства иерархических отношений между ней и взрослыми; жертва напрямую обвиняет причинившего ей вред. Не- равенство пары «преступник — жертва» в суде не обязательно долж- но означать бессилие пострадавшей или пострадавшего. Последние исследования в области уголовного правосудия под- черкивают, что судебная практика основана на переговорах⁸³. Однако в цюрихских «отчетах разведчиков» о сексуализированном насилии почти нет следов таких переговоров в ходе судебного следствия (пе- реговоры за пределами суда не могут быть оценены ввиду того, что они не всегда фиксировались в документах). Ходатайства о «дружбе» в пользу обвиняемых были большой редкостью. В отличие от других правонарушений, лишь в шести случаях наказание было смягче- но, большинство решений касалось сокращения срока позорящего наказания и не относилось к денежным штрафам⁸⁴. Также порази- 81. См.: StAZH. A.27.57. Barbeli Saller. X.X.1612. 82. К значимости этого элемента с точки зрения лингвистики см.: Krämer S. Sprache, Stimme, Schrift. Sieben Thesen über Performativität als Medialität // Paragrana. 1998. № 7. S. 33–57. 83. См. общую дискуссию о прошениях в тематическом выпуске: Nubola C., Würgler A. Suppliche e “gravamina”. Politica, amministrazione, guistizia in Europa (secoli XV–VXIII) // Annali dell’Istituto storico italo-germanico in Trento. Quaderni. 2002. № 59. Также об интерпретации тюрьмы как «арены для переговоров» см.: Bretschneider F. Gefangene Gesellschaft. Eine Geschichte der Einsperrung in Sachsen im 18. und 19. Jahrhundert. Konstanz, 2008. О специфике суда как месте общественной дискуссии о сексуализированном насилии см.: Töngi C. Um Leib und Leben. Gewalt, Konflikt, Geschlecht im Uri des 19. Jahrhunderts. Zürich, 2004. S. 19. Об общей проблеме переговоров см. статью Иоахима Айбахса в этом сборнике (см. прим. 14 — Прим. редактора.). 84. В нашей выборке, составленной на основе отчетов разведчиков, лишь один обвиняемый был помилован (см. примечание на обороте StAZH. A.27.56. Jacob Kun. 17.10.1610. Altes Hauptarchiv. 1610). Остальные пять случаев помилования, которые были оценены лишь в составе случайной выборки, зафиксированы в книге советов и судей (StAZH. B.VI.258. fol. 230–231r. Hans Boller. 8.11.1559. Altes Hauptarchiv. 1559; StAZH. B.VI.265. fol. 4v. Heinrich Lee. 31.1.1607. Altes Hauptarchiv. 1607; StAZH. B.VI.266. fol. 109. Uoli Spilmann. 20.8.1607. Altes Hauptarchiv. 1607; StAZH. B.VI.266, fol. 301. Hans Blickenstorffer. 28.4.1611. Altes Hauptarchiv. 1607; StAZH. B.VI.267, fol. 4. Hans Rosenstil. 21.6.1620. Altes Hauptarchiv. 1620). О мужчинах, которые попали в книгу советов и судей, в отчетах разведчиков нет никаких сведений, хотя некоторые решения из тех, что записали разведчики, занесены в книги советов и судов. Причина этого несоответствия не выяснена.

182Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец тельно, что сами обвиняемые — опять же, в отличие от других пре- ступлений — предпринимают лишь слабые попытки апеллировать к смягчающим обстоятельствам. Подсудимые редко приводят стан- дартный аргумент, согласно которому они в момент преступления были не совсем вменяемы, и оправдывают свои поступки юношеской распущенностью или алкогольным опьянением; игнорируются обыч- но и другие популярные доводы. Они не ссылаются на свою хорошую репутацию, ответственность за обеспечение семьи или близость важ- ных христианских праздников, чтобы убедить суд проявить снисхож- дение и милосердие⁸⁵. Ни один из подсудимых также не утверждал, что он был спровоцирован жертвой. Это может быть объяснено тем, что обвиняемые должны были знать, что подобные доводы не убедят суд. Очевидно, о переговорах с представителями суда о наказании в случаях сексуализированного насилия не могло быть и речи. V. Неравноправные пары в суде, или проблема историзации сексуализированного насилия: цюрихские судебные протоколы 1798–1850 годов Какую картину рисуют протоколы судебных заседаний XIX века в сравнении с «отчетами разведчиков» Старого режима? Прежде все- го в глаза бросается то, что выводы будут сделаны на гораздо более широкой выборке (Табл. 2). Налицо большая разница в общем количестве случаев, зафик- сированном «разведчиками» в своих записях на протяжении при- мерно 260 лет, и тем, что можно найти в более поздних протоколах судебных заседаний за период около 50 лет. Возникает очевидный вопрос: как мы можем объяснить столь большую разницу? Однако о причинах можно лишь догадываться: изменился ли порог терпи- мости и стыда по отношению к сексуальным преступлениям, и пото- му число дел возросло? Привели ли изменения в судебной системе к увеличению обращений по таким делам или прокуроры, которые преимущественно выступали в качестве обвинителя, начали лучше ориентироваться в таких преступлениях и стали более юридиче- ски подготовленными? Действительно ли количество сексуальных преступлений возросло пропорционально численности населения? В источниках нельзя найти ответы на эти вопросы. 85. Эти аргументы были широко распространены в делах об оскорблении действием или сло- вом, а также в делах о богохульстве. См.: Loetz F. Mit Gott handeln. Von den Zürcher Gotteslästerern der Frühen Neuzeit zu einer Kulturgeschichte des Religiösen. Göttingen, 2002. S. 96–108.

183о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами Общее количество случаев сексуализированного насилия 194 Общее количество «изнасилований» 83 Случаи, в которых жертва — женщина 62 Случаи, в которых жертва — ребенок 21 В том числе «изнасилования» при инцесте 3 В том числе «изнасилование» двумя и более людьми 4 В том числе «надругательство» 7 Общее количество попыток «изнасилования» 68 Случаи, в которых жертва — женщина 56 Случаи, в которых жертва — ребенок 12 В том числе попытки «изнасилования» при инцесте 2 В том числе попытки «осквернения» 2 Общее количество дел о «домогательствах» 12 Случаи, в которых жертва — взрослый человек 1 Случаи, в которых жертва — ребенок 11 В том числе «домогательства» при инцесте 0 «Сладострастие» 30 Другое 1 Табл. 2. Сексуализированное насилие. Протоколы судебных заседаний, 1798–1850 гг.⁸⁶ 86. Здесь учтены как первая, так и апелляционная инстанции, которые были ответственны за оценку сексуального насилия под разными названиями в указанный период. См. это в архивных делах с маркировками «Y» и «YY».

184Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Сравнение количественных данных из судебных протоколов с данными, полученными из «отчетов разведчиков», открывает воз- можность взглянуть на структуру сексуализированного насилия в долгосрочной перспективе. Так, и в период с 1800 по 1850 годы значительную часть жертв сексуализированного насилия составля- ли «изнасилованные» дети — примерно четверть от общего количе- ства. В основном они становились жертвами сексуальных «домога- тельств»⁸⁷. Преступники происходили из разных социальных слоев, среди них были и женатые, и одинокие, и молодые, и старые; клас- сифицировать их ни по возрасту, ни по социальному положению не представляется возможным. Суд мало интересовало, были ли знакомы жертва и преступник, поэтому эту информацию можно найти лишь в 38 протоколах. Примерно в трети случаев пострадавший и обви- няемый не знали друг друга; оставшиеся же две трети показывают, что участники случившегося были знакомы, так что в большинстве случаев жертвами сексуального насилия становились дети и жен- щины из окружения преступника. Здесь имеют место типичные от- ношения зависимости между хозяином и служанкой, а также между членами семьи. Среди 38 дел о «прелюбодеянии» есть двенадцать случаев инцеста и два случая изнасилования служанок своими хо- зяевами. Групповые изнасилования остаются единичными случая- ми. Новым оказывается разграничение понятий «прелюбодеяние» и «надругательство» как нападение на невменяемых, которые при- знаются особенно уязвимой частью населения. Криминализация го- мосексуальных отношений по-прежнему существует в XIX веке, они расцениваются как «сладострастие»; определить, насколько случаи сексуализированного насилия подпадают под эти отношения, также оказывается методологической проблемой⁸⁸. Как показывает срав- нение структуры преступлений, совершенных в Цюрихе за пример- 87. Северин Обрэ, изучавшая эту тему на материале Женевы XIX века, столкнулась с сек- суализированным насилием над детьми только в двух случаях из 71 случаев насилии над детьми. S. Auray. Les violences sur enfants. Une contribution à l’histoire de la famille genevoise et de la criminalisation des maltraitances au 19e siècle // Kriminalisieren, Entkriminalisieren, Normalisieren — Criminaliser, décriminaliser, normaliser / Claudia Opitz u.a. (Hg.). Zürich, 2006. P. 147–162. В Невшателе Филипп Генри выявил 12 случаев сексуализированного насилия в течение XVIII века. Henry P. Crime, Justice et Société dans la Principauté de Neuchâtel. Neuchâtel, 1984. S. 592–594. По сравнению с подобными данными по делам во франкоязычной Швей- царии, в Цюрихе о сексуализированном насилии сообщали и, соответственно, преследовали в судебном порядке чаще. 88. О гомосексуализме в Цюрихе см.: Lau T. Sodom an der Limmat. Strafverfolgung und gleichgeschlechtliche Sexualität in Zürich zwischen 1500 und 1900 // Schweizerische Zeitschrift für Geschichte. 2006. № 56. S. 273–294.

185о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами но 320 лет, существование и фиксирование сексуального насилия остаются неизменными в течение длительного периода времени. Кроме того, континуальность прослеживается в подходе судей и принимаемых ими решениях. Представители закона крайне редко спрашивали обвиняемых об их мотивах. Единичные ответы подчи- няются аргументации, которая следует за образцами раннего Нового времени — подсудимые преимущественно обосновывали совершен- ное тем, что они хотели наконец узнать, что такое сексуальность⁸⁹. Другие мужчины объясняли свой поступок давней смертью жены или тем, что супруга по разным причинам отказывала им в сексуальном контакте, потому они получили желаемое с другой женщиной. Так, например, 54-летний Гаспар Гройтер, обвиняемый в инцестуаль- ных отношениях и изнасилованиях своей 29-летней дочери — дело категоризировано как «прелюбодеяние» — в результате которых та дважды была беременна, в 1832 году объяснял содеянное тем, что они с женой не живут вместе, и суд по делам о браке несколько раз отказывал ему в разводе⁹⁰. Видимо, он полагал, что как мужчина, на- ходящийся в трудном положении в браке, он имеет право жить по- ловой жизнью с другой женщиной. Той же логики придерживался защитник 64-летнего Генриха Нуссбоймера, в 1832 году представ- шего перед судом за то, что на протяжении пятнадцати лет он на- ходился в инцестуальных отношениях со своей 33-летней дочерью. В качестве смягчающего обстоятельства адвокат обращал внимание на то, что «его жена была больна уже много лет, и потому не испол- няла “супружеских обязанностей”», а также на то, что «из-за бедно- сти родители и дочь спали в одной комнате»⁹¹. Таким образом, су- дебные документы свидетельствуют о широко распространенных гендерных представлениях о том, на что имеет право мужчина, од- нако в них не зафиксировано, с какими эмоциональными пережи- ваниями было связано сексуализированное насилие⁹². Тот факт, что мужчины, по сути, получили право на сексуальность, а психологиче- ские травмы женщин и детей, полученные вследствие сексуализи- рованного насилия, ничего не значили для суда, также в переломное 89. См.: StAZH. YY.25.20. Heinrich Leemann. 2.9.1841: 480. 90. См.: StAZH. YY.25.2. Caspar Greuter. 7.7.1832: 943. 91. См.: StAZH. YY.10.25. Heinrich Nussbaumer. 9.2.1832: 152. 92. В Пруссии мужчины также оправдывали инцестуальные отношения тем, что жена была недоступна, поэтому в силу необходимости они прибегали к помощи (приемной) дочери: Jarzebowski C. Eindeutig uneindeutig. Verhandlung über Inzest im 18. Jahrhundert // Eming, Inzestdiskurse. S. 161–183, hier S. 176. Те же гендерно-обусловленные идеи проявляются и в тезисе о том, что изнасилование объясняется сексуальной потребностью одиноких мужчин. Shorter E. On Writing the History of Rape // Signs. 1977. № 3. P. 471–482. Соответствующая библиография: Thornhill R., Palmer C.T. A Natural History of Rape. Biological Basis of Sexual Coercion. Cambridge MA, 2000.

186Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец время является не несправедливостью, а основой для справедливо- го судебного приговора. В единичных случаях суд узнавал об эмоциональных реакциях допрашиваемых. Однако они интерпретировались не как психоло- гические факторы, а как юридически значимые улики признания. Гаспар Херман в протоколе от 11 апреля 1811 года написал о Гаспаре Фере: «После длительного периода упорного отрицания, даже после очной ставки и пыток, подсудимый наконец добровольно признал предъявленные ему обвинения»⁹³. Тюремный надзиратель Саломон Арбенц рассказывал о подсудимом, что он после очной ставки со сво- ей жертвой со слезами говорил о том, что долгое время отрицал со- деянное из-за стыда, и поэтому лишь шаг за шагом признавал свое преступление⁹⁴. В качестве доказательства вины расценивались не только слезы обвиняемого, но и отсутствие эмоций. Когда в 1843 году Генриху Босхардту был вынесен приговор, суд утверждал, что про- тив обвиняемого говорит «его совершенно непонятная холодность по отношению к обвинениям [в «изнасиловании» ребенка], которые он, вероятно, не мог принять с чистой совестью»⁹⁵. В основе обвини- тельных приговоров лежали не только доказанные факты, но и при- знание вины, которое могло быть прочитано в эмоциях. Эмоции, ко- торые подсудимые проявляли в ходе судебного заседания, очевидно, имели большее значение при вынесении приговора, чем эмоции, которые сексуальное насилие вызвало у жертвы. Только пятеро подозреваемых предпочли покинуть страну вме- сто того, чтобы предстать перед судом. Стало быть, побег не был альтернативой судебному разбирательству, так же как не были вы- ходом для обвиняемых и попытки оправдаться тем, что они были пьяны и потому невменяемы. В отличие от других преступлений, например драки, в подобных случаях этот аргумент не принимал- ся судом во внимание. В обвинениях против Генриха Нусбойме- ра в 1832 году заявлялось, что подозреваемый сам ответственен за состояние алкогольного опьянения, в котором он пребывал и, кроме того, он не был пьян настолько, чтобы потерять рассудок⁹⁶. Таким образом, обвиняемым стало сложнее уклоняться от ответ- ственности, и истцы обращались в суд, когда исход дела был одно- значен. Лишь незначительное меньшинство (14) отрицало все об- винения вплоть до конца судебного разбирательства. И лишь один 93. См.: StAZH. YY.106. Caspar Herrmann. 11.4.1811: 131–132. 94. См.: StAZH. Y.52.1. Caspar Fehr. 4.9.1845. 95. См.: StAZH. YY.25.23. 3.6.1843. Heinrich Boßhardt: 1197. 96. См.: StAZH. YY.25.2. Heinrich Nussbaumer. 7.7.1832: 943–944.

187о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами подсудимый осмелился выдвинуть ответное обвинение в клевете. Таков случай ямщика Адама Ойхслина, который в 1846 году обвинял- ся Эстер Сигрист в том, что «делал ей грязные намеки, заставившие ее покраснеть» в то время, когда она в одиночку путешествовала ди- лижансом. В ходе разбирательства по делу о клевете девушка заяви- ла, что Ойхслин «изнасиловал» ее. В итоге суд назначил ему штраф за двусмысленные заигрывания, которыми Ойхслин нарушил свой служебный долг ямщика, но обвинение в «прелюбодеянии» было отклонено⁹⁷. И наоборот, поразительно, что в выборке встречается только одно дело, в котором беременная незамужняя женщина утвер- ждала, что забеременела в результате изнасилования, и суд откло- нил это заявление как не заслуживающее доверия⁹⁸. Столь редкие встречные обвинения в клевете говорят о том, что в первой полови- не XIX века риск утратить доверие в случае проигрыша в суде — как это было в Лондоне⁹⁹, — также все еще был слишком высок, чтобы вы- двигать необоснованные обвинения из мести, финансовой выгоды или других мотивов, например, чтобы оправдать внебрачную бере- менность¹⁰⁰. Неравенство пары «преступник — жертва» перед судом не могло быть использовано ни истцами, ни ответчиками. В судебных протоколах первой половины XIX века описывается новая форма поведения, которая нигде не фиксировалась «разведчи- ками». Даже если это всего лишь два исключительных случая, тема открыта для интерпретации: в 1838 году Иоганн Форстер прямо из- винился перед жертвой в суде¹⁰¹, а Рудольф Шварценбах в 1841 году выразил в суде свое раскаяние¹⁰². Если бы такое поведение не было чем-то из ряда вон выходящим, то оно едва ли было бы зафиксиро- вано в протоколах судебных заседаний. Несомненно, судебное раз- бирательство не ставило своей целью обсуждение преступления или 97. См.: StAZH. YY.25.30. Adam Oechslin. 29.8.1846: 360–367. 98. См.: StAZH. YY.6.1. Rittmeister Steiner. 14.8.1798: 123. 99. См.: Durston G. Rape in the Eighteenth-Century Metropolis, Part 2. // British Journal for Eighteenth-Century Studies. 2005. № 29. P. 15−31. 100. О возникновении образа мстительного и жадного до денег истца, необоснованно выдви- гающего обвинение в изнасиловании см.: Simpson A.E. The “Blackmail Myth” and the Prosecution of Rape in 1st Attempt in 18th Century London. The Creation of a Legal Tradition // The Journal of Criminal Law and Criminology. 1986. № 77. P. 101–150. Для Франции раннего Нового време- ни, как считает Жан-Луи Фландрин, риск потери чести из-за ложного утверждения, что бере- менность наступила в результате изнасилования, был слишком высок, чтобы беременные жен- щины, не состоящие в законном браке, могли использовать это утверждение для себя. Flandrin J.-L. Les amours paysannes, XVIe–XIXe siècle. Paris, 1993. P. 287–289. 101. См.: StAZH. YY.25.14. Johannes Forster. 1.9.1838: 1037–1039. 102. См.: StAZH. YY.25.20. Rudolf Schwarzenbach. 20.12.1841: 1515–1524.

188Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец даже примирение сторон. Незначительную роль должна была играть ритуальность признания вины и с точки зрения религии. В то время как обвиняемые в «отчетах разведчиков» Старого режима неодно- кратно просят представителей власти о смягчении наказания, упо- вая на милосердие Божье, в судебных протоколах первой половины XIX века фиксируется отказ от подобных религиозных излияний. Это говорит о наличии тесной связи между сексуализированным наси- лием и грехом для Старого режима, поскольку изнасилование и до- могательство были серьезными нарушениями религиозных норм. На протяжении XIX века, напротив, обвинения в «прелюбодеянии» или «блуде» звучат уже не столь часто, но все больше появляется об- винений в нарушении «общественного порядка». В первой половине XIX века проблема общественного спокойствия и порядка, похоже, выходит на первый план по сравнению с религиозными соображе- ниями. Категории преступлений остаются такими же, но их обще- ственный вес меняется. Спектр уголовных наказаний, известных суду Цюриха в XIX веке, иллюстрирует иную преемственность по отношению к законам вре- мен Старого режима. Как и во время Старого режима, суд первой половины XIX века со- четает физические (удары розгами) и позорящие наказания (позорный столб, запрет на «увеселение»¹⁰³, лишение активных гражданских прав), денежные штрафы и высылку за пределы страны, причем применяет- ся тонкая градация по составу и продолжительности наказания. Таким образом, можно говорить о сохранении норм общего права несмотря на то, что они были официально отменены с введением первого уголовного кодекса в 1835 году: «прелюбодеяние» было включено в понятие «блу- да». «Тот, кто посягнет на незрелую душу девушки», тот будет виновен еще и в «блуде»¹⁰⁴. В то время, когда сексуализированное насилие над душевнобольными четко классифицируется как «надругательство» и «позор крови», вопрос о нападениях на детей специально не рассматри- вается. Кроме того, начинают различать разные виды попыток «изна- силования» по степени тяжести. Согласно закону, вынесение пригово- ра основывается на правонарушениях, а не на личности преступника. Новым и типичным для XIX века являются длительные тюремные сро- ки, которые зависят от степени тяжести преступления¹⁰⁵. Однако сексу- 103. Запрет предусматривал, что осужденным не разрешалось посещать трактиры и принимать участие в празднествах. 104. § 130 Officielle Sammlung der seit Annahme der Verfassung vom Jahre 1831 erlassenen Gesetze, Beschluesse und Verordnungen des Eidgenössischen Standes Zuerich, Bd. 4. Zürich, 1835. S. 91. 105. § 133, §135. Bd. 4. Zürich, 1835. P. 92-93.

189о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Табл. 3. Наказания. Протоколы судебных заседаний, 1798–1850 гг. Общее количество сексуализированных преступлений (исключая отмеченные как «Сладострастие» и «Другое») 163 Общее количество (попыток) «изнасилований» 151 Общее количество уголовных наказаний за (попытки) «изнасилования» 212 В том числе физические наказания 20 Позорящие наказания 18 Общественные работы «в цепях» (физические и позорящие наказания) 10 Финансовые наказания (штрафы, компенсационные выплаты) 59 Каторжные работы¹⁰⁶ 40 Лишение активных гражданских прав 27 Высылка из страны 19 Смертная казнь 0 Принудительное заключение брака 0 Помилование 0 Оправдательный приговор 19 Были отпущены 46 106. В то время, как в России каторга включала в себя и ссылку, в городе-государстве Цюрих это было необязательно, и каторжные работы (das Zuchthaus) могли располагаться в городе, в котором жил заключенный. — Прим. переводчицы.

190Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Общее количество дел о «домогательствах» 12 Комбинация разных видов наказаний за «домогательства» 16 Физические наказания 2 Позорящие наказания 1 Денежные штрафы 3 Тюремное заключение / Каторжные работы 4 Лишение активных гражданских прав 1 Высылка из страны 2 Помилование 0 Оправдательные приговоры 0 Были отпущены 3 Окончание табл. 3. Наказания. Протоколы судебных заседаний, 1798–1850 гг. альные нападения по-прежнему считаются посягательством на честь женщины; и как и раньше, после 1835 года закон не признает про- блему психологических последствий для жертв. Это иллюстрирует заявление адвоката родителей десятилетней Анны Келлер, которая в 1835 году была изнасилована 52-летним Феликсом Гнемом: «ребе- нок [пострадал] от вне-физических недостатков, а именно от поте- ри девственности, что могло оказать пагубное влияние в будущем при вступлении в брак»¹⁰⁷. Таким образом, уголовный кодекс способ- ствовал правовым нововведениям, однако он четко придерживался принципов обычного права и продолжал лингвистически смеши- вать понятия «прелюбодеяние» и «домогательство». С этой сторо- ны (на наш современный взгляд) юридическое неравенство в паре «преступник — жертва» осталось неизменным. 107. См.: StAZH. YY.25.7. Fall Anna Keller. 26.3.1835: 225.

191о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами Несмотря на законодательные нововведения, судьи учитывают финансовое положение ответчика при назначении штрафов, и здесь продолжают действовать представления раннего Нового времени о справедливом судопроизводстве. Оно, в свою очередь, включало в себя идею о том, что жертва имеет принципиальное право на ком- пенсацию. Так, например, Иоганн Витзиг должен был выплатить 120 франков, так как суд постановил, что компенсация должна на- значаться «по мере возможностей»¹⁰⁸. В деле же Соломона Ретшман- на суд приговорил обвиняемого к выплате компенсации в 40 фран- ков. Однако если Ретшманн окажется неплатежеспособен, то деньги должны быть взысканы не с его престарелой матери, а, по всей види- мости, с кого-то другого¹⁰⁹. Также суд следил, чтобы жертва получи- ла установленную выплату. Когда за попытку «изнасилования» был осужден восемнадцатилетний работник фабрики Генрих Шибли, он должен был заплатить 16 франков в качестве компенсации, а также 56 франков за судебные издержки; однако суд (чье именно это было решение — неизвестно) дополнил приговор освобождением Шибли от оплаты затрат на процесс, поскольку у него не было денег на это. Суд оставил приговор в силе и настаивал на возмещении судебных издержек в размере 16 франков¹¹⁰. То есть, он установил сумму, рав- ную компенсации, тем самым не отказавшись от штрафа, но проде- монстрировав реалистичность представлений (в этом случае в ущерб жертве) о платежеспособности осужденного. Принцип равенства заключался в том, чтобы наказывать обвиняемого надлежащим об- разом в зависимости от финансовых обстоятельств, а не устанавли- вать фиксированное, общеприменимое наказание. Размер компенсации, устанавливаемый судом, варьировался между крайними значениями в 9 франков 12 раппенов¹¹¹ и 800 фран- ков¹¹². Если не вдаваться в подробности, в качестве общего прави- ла можно вывести, что за «изнасилование» преимущественно вы- плачивали от 80 до 120 франков, в некоторых случаях сумма могла достигать нескольких сотен франков, но во многих других случаях это могло быть около 40 франков. За «домогательства» судом был установлен гораздо более низкий уровень компенсации, причем 108. См.: StAZH. YY.10.7. Johannes Witzig. 18.3.1812: 99. 109. См.: StAZH. YY.10.5. Salomon Reetschmann. 31.10.1810: 319. 110. См.: StAZH. YY.12.6. Heinrich Scheibli. 13.10.1829: 289–291. 111. См.: StAZH. YY.25.32. Samuel Egli. 12.6.1847. unpag. 112. См.: StAZH. YY.25.7. Felix Gnehm. 16.6.1835: 481–484.

192Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец до наших дней дошли лишь два таких приговора¹¹³. Для потерпев- ших это значило, что они должны смириться с крайне неравноцен- ными компенсациями, поэтому они редко обращались с жалобами, руководствуясь финансовыми соображениями; мотивом скорее было восстановление собственной чести. Это подтверждают те случаи, когда пострадавшие вообще не требовали компенсации или не зна- ли, что им следует ее требовать. И суд часто принимал их сторону. Например, Элизабет Кюнг получила выплату в размере 64 франков в дополнение к компенсации расходов в 16 франков, хотя «изнаси- лованная» 34-летняя женщина вовсе не требовала компенсации¹¹⁴. В деле Франца Джозефа Сидлера в 1830 году суд вынес приговор за «изнасилование» пятилетней девочки, в котором, помимо проче- го, обязал Сидлера выплатить 80 франков компенсации. Однако он мог внести лишь 23 франка. Мать девочки обратилась в суд с заяв- лением, что ввиду крайней бедности ей нужна вся сумма. Тогда суд обязал казначейство выплатить оставшиеся деньги и продлил срок каторжных работ на три месяца¹¹⁵. В других случаях размер выпла- ты назначался в зависимости от того, приводило ли преступление к беременности потерпевшей. В деле о двойном «изнасиловании» не- замужней двадцатилетней Сюзанн Мюллер суд обязал обвиняемых выплатить каждого по 160 франков, однако, если бы Мюллер забе- ременела, то сумма бы возросла до 500 франков¹¹⁶. Вопрос же о том, какую сумму алиментов должен выплатить Якоб Кляйн, «изнасило- вавший» незамужнюю 26-летнюю служанку, которая забеременела от него, оставили на усмотрение суда по делам о браке¹¹⁷. Принцип равенства также был нацелен на предотвращение ситуаций, в кото- рых жертва сексуализированного насилия стала бы обременять го- сударственную казну. Это может служить объяснением того, почему суд назначал размер денежной компенсации в индивидуальном по- рядке и только в 7 случаях ограничился исключительно денежными штрафами, которые составили от 8 до 80 франков. Финансовая под- держка жертв посредством денежных компенсаций и вместе с тем превентивная социальная политика была для суда приоритетом при наказании виновных с помощью штрафов. Социальная стигматиза- 113. Так, Рудольф Шоненбергер выплатил компенсацию в 6 франков, а Каспар Фер — в 50 франков. См.: StAZH. YY.25.21: 1479. Rudolf Schönenberger, 7.6.1842. Neuere Archive. 1842; StAZH. Y.52.1. Caspar Fehr. 6.10.1845. unpag. Neuere Archive. 1845. 114. См.: StAZH. YY.10.8. Matthias Kolliker. 5.5.1813: 189–191. 115. См.: StAZH. YY.12.6, Geheimprotokoll. Franz Josef Sydler. 8.12.1830: 93. 116. См.: StAZH. YY.10.1. Jakob Breitling und Georg Hirt. 2.7.1806: 156–160. 117. См.: StAZH. YY.10.17. Jacob Kuhn. 6.11.1822: 118−119.

193о маргинальности № 3 q весна 2022 Своими словами ция часто происходила через долгосрочное или пожизненное пол- ное ограничение в активных гражданских правах и лишение сво- боды, при этом, в отличие от других преступлений, приговоры ни в одном из случаев, рассмотренных в статье, не были смягчены или даже отменены помилованием. То, насколько тяжелы были для осужденных судебные издерж- ки и штрафы, иллюстрируется несколькими примерами: в среднем судебные издержки по делам о сексуализированном насилии со- ставляли около 40 франков. Якоб Хаас, который сознательно отдал свою 12-летнюю дочь Сюзанну владельцу публичного дома, чтобы тот заботился о ней, и тем самым привел ее к занятиям проститу- цией, в 1804 году был приговорен к тому, чтобы в течение трех лет ежемесячно платить два франка в благотворительную кассу для обе- спечения своей дочери¹¹⁸, то есть суд предположил, что два франка в месяц покроют расходы по уходу за ребенком. В общей сложности за нарушение своих отцовских обязанностей Хаас был оштрафован на 72 франка. Генрих Босхард, который саблей изувечил руку Генри- ха Шнайдера, поссорившись с ним из-за трубки, был обязан помимо медицинских и юридических расходов выплатить 80 франков ком- пенсации, а также был приговорен к трем месяцам каторжных ра- бот¹¹⁹. Когда в 1834 году Босхард был осужден во второй инстанции за клевету и оскорбление, штраф составил 40 франков, сумма ком- пенсации — столько же¹²⁰. В сумме штрафы и компенсации, назна- чавшиеся насильникам, составляли серьезные наказания, которые, впрочем, были сопоставимы с наказаниями за другие правонаруше- ния. Осужденные за «изнасилование», однако, также подвергались многолетней каторге различной степени тяжести, что было срав- нимо с наказанием за детоубийство¹²¹. Осужденные за «домогатель- ства» отделывались меньшими штрафами и приговаривались к более легким формам наказания — нескольким месяцам каторжных работ или лишения свободы. Пока у нас нет полноценной истории престу- плений в Цюрихе переломного времени, невозможно удовлетвори- тельно оценить, в какой степени судебная система рассматривала сексуализированное насилие как преступление, значительно отли- чающееся по своей тяжести от других актов насилия. 118. См.: StAZH. YY.7.3. Johannes Bluntschi. 10.10.1804: 1073−1074. 119. См.: StAZH. YY.10.7. 22.4.1812. Heinrich Boßhardt: 136–138. 120. См.: StAZH. YY.10.26. Heinrich Boßhardt. 5.7.1834: 603–607. 121. Например, приговор Элизабет Брайнер к десяти годам каторги: StAZH. YY.107. 18.3.1812. Neuere Archive. 1812.

194Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец Когда жертва обращалась в суд, она имела, согласно предвари- тельному результату, реальные шансы на вынесение ответчику обви- нительного приговора. Но система правосудия не всегда принимала сторону жертвы. Как показывает случай Луизы Ферр, представление о существовании последовательной судебной политики становится проблематичным. В первую очередь должны быть рассмотрены кон- фликты внутри правовой системы, которые возникали не в юриди- ческих дискурсах, а в судебных инстанциях. Родителям Луизы Ферр, которой было шесть с половиной лет, пришлось столкнуться с этим в 1845 году. Когда однажды их дочь, выполнив поручение, вернулась домой от сапожника Гаспара Ферра, не состоявшего с ними в близ- ком родстве, она рассказала, что он напал на нее. Мать немедленно обратилась к приходскому священнику, но тот пояснил, что не за- нимается такими вопросами, и направил ее к окружному начальни- ку. Тот, в свою очередь, попытался уладить этот вопрос, сделав вид, что проблемы не существует. Ферр был арестован только после того, как неместный сельский жандарм Йохан Хардмайер, случайно при- сутствовавший при возвращении Луизы домой и слышавший ее жа- лобу, доложил об этом губернатору. Под этим давлением окружной начальник арестовал Ферра и написал очень краткий отчет в цюрих- ский суд. За это мужчины, проживавшие в той же деревне (об этом Хардмайер рассказал в показаниях), однажды вечером оскорбили его в трактире, а после закидали его окно камнями. Когда Хардмайер попытался также привлечь священника, тот ответил, что не может гарантировать ему безопасность¹²². В ходе судебного разбиратель- ства окружной начальник отозвал свой отчет на том основании, что арест и отчет были «поспешными и, так сказать, были совершены под давлением сельского жандарма». Если бы он «расследовал этот вопрос до ареста так же, как и после, этого скандала [шумихи вокруг ареста Ферра] можно было бы избежать»¹²³. Ввиду этих разногласий суд Цюриха обязал губернатора провести дополнительное рассле- дование. В итоге губернатор пришел к следующему выводу: «Из по- ведения чиновников и многих граждан <...> ясно, что намерением было замять дело и преследовать сельского жандарма»¹²⁴. По име- ющимся источникам нельзя судить, был ли этот случай исключи- тельным или нет. Но можно заметить, что представители судебной власти следовали отнюдь не в одном направлении. В целом можно предположить, что должностные лица в общине стремились ладить 122. См.: StAZH. YY.52.1. Johannes Hardmeyer. 1.9.1845 u. 9.8.1845. 123. См.: StAZH. Y.52.1. Schreiben Gemeindeammann. 8.8.1845. 124. См.: StAZH. Y.52.1. Schreiben Statthalter Schenk. 13.8.1845.

195о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами с ее жителями и потому должны были избегать трудностей, которые могут доставить им такие деликатные дела, как сообщения о сексуа- лизированном насилии. С другой стороны, представители судебной власти, которые не проживали в общине, могли свободнее выпол- нять свои обязанности по надзору. Некоторые инциденты, вероятно, оставались незамеченными, однако тот факт, что для всех местных шансы на открытое расследование не были одинаковы, не следует воспринимать как систематическое сокрытие сексуализированного насилия со стороны властей (или тенденцию к нему). VI. Эмпирические результаты и теоретические выводы: равное и неравное До настоящего момента исследование сексуализированного на- силия в раннее Новое время и переходную эпоху фокусировалось преимущественно на аспектах, связанных с изнасилованиями и инцестуальными отношениями. Такая проблема, как сексуализи- рованное насилие над мужчинами в основном отошла на задний план. В статье не были рассмотрены отдельно ни случаи инцеста, ни случаи насилия над мужчинами, потому что в цюрихских судебных актах не отмечалось специально, в каких конкретно случаях было совершено насилие. Вместо этого по методологическим причинам в исследование была включена проблема сексуализированного на- силия над детьми: это было сделано для того, чтобы иметь возмож- ность выяснить, чем же были изнасилование, инцест или домога- тельство с юридической точки зрения; для того, чтобы определить предмет исследования, в статье реконструировались нужные юри- дические понятия, соответствующие рассматриваемому временно- му периоду. Однако этот прагматически разумный подход пробле- матичен, поскольку он понимает различие между изнасилованием и домогательством как существенное. Но юристы вплоть до 1830-х годов прямо в зале суда спорили о том, когда именно имело место «прелюбодеяние», и когда — «насилие над человеком для противое- стественного удовлетворения полового инстинкта»¹²⁵. Прокуроры и сами признавали, что «у криминалистов очень разнится понимание термина “попытка домогательства”»¹²⁶. В 1835 году в своде законов 125. Cм. например: StAZH. YY.10.27. Fall Anna Keller. 12.5.1835. Neuere Archive. 1835. Речь идет о насильственном сексуальном контакте, при котором эякуляция происходила вне влагалища, а значит «неестественно». 126. См.: StAZH. YY.10.26. Fall Heinrich Reymann. 19.7.1834: 665.

196Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец впервые было закреплено, что именно понимается под «изнасило- ванием», но без лингвистического разграничения терминов. Из-за расплывчатости определений следует выбрать другой способ кон- цептуализации сексуализированного насилия. Вместо того, чтобы спрашивать, как изнасилование и домогательства понимались с юри- дической точки зрения, следует задаться вопросом: что сексуали- зированное насилие значило для суда? Подобная категоризация на основе судебной практики помогает избежать анахроничного пре- дубеждения в отношении этих преступлений. На примере Цюриха я доказала, что «изнасилования» и «домогательства» необходимо рассматривать вместе, потому что только так можно установить, чем прежние представления о сексуализированном насилии отличаются от современных. Также для судей в Цюрихе раннего Нового време- ни и переломного времени крайне важное значение имел тот факт, был совершен коитус при акте насилия или нет. Однако для судей не было значимым фактором, кто стал жертвой насилия — ребенок или взрослый. Вплоть до XIX века суды пытались не только оцени- вать исключительно физические травмы, полученные жертвами, а также ущерб, нанесенный общественному порядку, но и противо- стоять (хотя со временем и в меньшей степени) греху. Однако лю- бой, кто обращается только к юридическим кодификациям, игнори- рует эти неправовые факторы юридической практики при оценке (не-)равенства в суде. За период исследования, составляющий примерно 320 лет, про- токолы судебных заседаний цюрихского суда подтверждают и диф- ференцируют эмпирические данные, полученные на других евро- пейских примерах и характерные для отдельных периодов в течение веков, рассмотренных в нашем исследовании. Также в Цюрихе долж- но было быть большое количество незарегистрированных случа- ев сексуализированного насилия и многих внесудебных правил. В Цюрихе преступников из «отчетов разведчиков» и судебных ма- териалов нельзя отнести ни к определенной возрастной категории, ни к определенному социальному классу. Из задаваемых судом во- просов также видно, что, как и в других местах, судебный процесс основан на юридическом дискурсе защищающейся и порядочной женщины. Женщина должна была уметь доказывать, что она все- ми возможными способами защищала свое целомудрие и женскую честь, а также подтвердить свою хорошую репутацию. Неравенство соотношения сил в паре «преступник — жертва» не подлежит сомне- нию, даже если мы не можем описать его в деталях. Некоторые исследования указывают на то, что суды должны были принимать во внимание современную медицинскую концеп-

197о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами цию, согласно которой оплодотворение женщины невозможно без ее желания и, следовательно, без ее согласия, и потому беременная женщина не могла считаться изнасилованной. В Цюрихе, однако, не было случаев, когда беременность изнасилованной женщины принималась судом как улика против нее. Несмотря на это, из до- проса пострадавших женщин становится ясно, что юридически они имплицитно подозревались в провокации насильника, несмотря на то что ни один подозреваемый не выдвинул такого обвинения. По- тому обращение в суд по делу о сексуализированном насилии для потерпевшей было связано с риском, что в результате судебного раз- бирательства ей придется смириться с потерей чести вместо того, чтобы восстановить ее. Эта скрытая асимметрия также, вероятно, была причиной того, почему сами женщины или законные опеку- ны не предъявляли обвинения в «изнасиловании» или «домогатель- ствах» для извлечения выгоды, например финансовой. Некоторым группам людей было особенно трудно обратиться в суд. Мужчин, которые жаловались бы на сексуальные преступле- ния, почти не найти в судебных протоколах. Можно предположить, что чувство мужского достоинства не позволяло им сделать этого, а также, что слишком велик был риск быть заподозренным в «сла- дострастии» или «содомии». Дети, доверившиеся взрослым, стал- кивались с тем, что те не хотели признавать случившееся или даже пытались скрыть то, что им пришлось услышать. Была ли причина в том, что они не хотели, чтобы нападения на их детей стали извест- ны и таким образом нанесли бы ущерб их чести? Или они избегали риска связываться с членом деревенской общины или авторитет- ным человеком? Источники не дают ответов на эти вопросы, но од- нозначно показывают, что дети очень хорошо могли описать прои- зошедшее, хотя в протоколах судебных заседаний не зафиксировано никаких эмоциональных реакций с их стороны. Дети, чьи дела все же разбирались в суде, допрашивались наравне со взрослыми и не теряли голоса. Протоколы судебных заседаний позволяют нарисо- вать портрет маленького взрослого, который при допросе не падает без чувств, а с уверенностью смотрит в глаза тому, кто причинил ему вред. Эмпирически удалось выяснить не так много, что, к тому же, вряд ли можно сравнить с другими примерами, учитывая текущее состояние исследований. В теоретическом плане необходимо вклю- чить проблему сексуализированного насилия над детьми в историю детства и обсудить вопрос о неравенстве категорий жертв¹²⁷. 127. Хотя Джули Гаммон рассматривает изнасилование девочек младше двенадцати лет в Лондоне XVIII века как типичную черту отношения общества к детству, она не развивает свои эмпирические наблюдения на концептуальном уровне дальше: (Продолжение на след. стр.)

198Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец В дополнение к текущему состоянию знаний в этой области, до- кументы из Цюриха показывают очевидную ошибочность представ- ления о том, что связь «насильник — жертва» всегда была основана на насильственных взаимоотношениях между мужчиной и женщи- ной, хозяином и служанкой или отцом (отчимом) / братом / дядей и его дочерью / сыном / сестрой / племянницей. Должны быть приня- ты во внимание и другие типы взаимоотношений: слуга, который домогался до ребенка своего хозяина, сестры и братья или соседи, которые «одалживали» для «изнасилования» своих сестер или слу- жанок (даже если такие ситуации были исключениями из правил). Подводя итог: к случаям сексуализированного насилия относятся также такие, которые переворачивают отношения социальной вла- сти, а также где третья сторона способствует совершению акта на- силия. Это позволяет расширить и дифференцировать категории акторов, при этом не забывая о том, что нельзя сравнивать жертв, дела которых были зарегистрированы с неизвестными, замалчива- емыми жертвами. Цюрихский суд последовательно принимал меры по полученным жалобам. Изображение патриархальных инструментов власти, на- рисованное старой женской историей о досовременных судах, пы- тавшихся «замять» дела или систематически дискриминировавших жертв, не соответствует действительности. Мы, конечно, должны ожидать конфликтных ситуаций между представителями судебной власти на разных уровнях и, следовательно, предполагать искажения в практике правосудия. Заявителям, вероятно, приходилось преодо- левать сопротивление безынициативных приходских священников или местных руководителей, но более высокопоставленные пред- ставители судебной власти, такие как суд Цюриха соответствую- щей инстанции, надприходской орган, обеспечивали минимизацию финансовых и социальных последствий акта сексуализированно- го насилия для жертв. Суд определял степень порядочности жертв, предоставлял им материальную компенсацию, размер которой зави- сел от финансового положения виновных, и исключал осужденных из общественной жизни путем тюремного заключения или длитель- ного позорящего наказания так, чтобы ответчики не могли догово- риться о чем-то с судом. Психологические мотивы преступников или психологические последствия для жертв не принимались во внима- ние. Если суд все же регистрировал случаи проявления эмоций, то скорее как свидетельства невиновности истцов или вины подозре- Female Juvenile Victims of Rape and the English Legal System in the Eighteenth Century // Childhood in Question. Children, Parents and the State / Anthony Fletcher, Stephen Hussey (Hg.). Manchester, 1999. P. 132–149.

199о маргинальности № 3 | весна 2022 Своими словами ваемого. Обвиняемые были уверены в своем праве на удовлетворе- ние сексуальных потребностей или могли ссылаться на него, и тем самым раскрывали не эмоционально-исторические, а гендерно- исторические представления о теле. Правовое судейство не знало фиксированных, равных пригово- ров. Тем не менее, юстиция не была слепой фигурой, для которой одни и те же преступления были то более, то менее тяжкими. Закон устанавливал «произвольное» правосудие, суть которого заключа- лась в том, что размер денежной компенсации для жертвы и размер денежного штрафа рассчитывался в зависимости от платежеспособ- ности подсудимого. В противоположность осужденным за другие тяжкие преступления, осужденные за сексуализированное насилие не могли (в отличие от Лондона¹²⁸) рассчитывать на помилование. Таким образом, в эмпирической плоскости юридическая практика в случаях сексуализированного насилия оказывается моральной и превентивной социальной политикой, которая была ориентирова- на не только на норму обстоятельств¹²⁹, но и на норму личности. Это показывает, что идея переговоров в истории преступности должна более четко разграничивать переговорные процессы в суде и вне суда. Более того, следует изучить, в какой степени эти процессы раз- личаются в зависимости от категорий правонарушений, при этом правовой вердикт должен рассматриваться согласно и своей соб- ственной, и религиозно сформированной логике. Но так или иначе, для Цюриха идея согласования наказания именно с судом в случа- ях сексуализированного насилия оказывается неубедительной. Ре- лигиозную оценку решений суда следует принимать во внимание по меньшей мере до XIX века, когда зал суда начал утрачивать свое значение как место для примирения с Богом. Другое важное следствие для истории эмоций и пока слабо развитых исторических исследований травмы¹³⁰ заключается в том, что описа- ния эмоций, оцениваемых неодинаково, не могут быть истолкованы как свидетельство антропологических констант. Важно задаться вопросом, какие функции зафиксированным эмоциям приписывают источники. Эмоции не только могут интерпретироваться многозначно — например, слезы как признак радости, боли, грусти и т.д. — но и менять свое зна- 128. Cм.: Durston G. Rape in the Eighteenth-Century Metropolis, Part 2. // British Journal for Eighteenth-Century Studies. 2005. № 29. P. 27. 129. См. примечание 17. 130. Насколько я могу судить, пока не существует ни одного исследования исторической травмы. Тем не менее, есть исследования, касающиеся феномена травмы. Исторический интерес до сих пор сосредоточен на опыте войны и геноцида, особенно в Новое время.

200Сексуализированное насилие в Европе 1520–1850 годов…Франциска Лоец чение с течением времени. Так, например, суд Цюриха в XVI–XIX веках мог расценивать слезы как косвенное доказательство невиновности жертвы или виновности и раскаяния обвиняемого. На сегодняшний день довольно мало известно о том, в какой сте- пени судебные реформы XIX века повлияли на преследование сек- суальных преступников. Обсуждаемый тезис заключается в том, что до XIX века правовые нормы практически не позволяли изна- силованным женщинам добиться судебного осуждения виновных. Кроме того, были распространены историко-правовые и уголовно- исторические идеи, согласно которым судебные реформы XIX века идут рука об руку с модернизацией уголовной практики. В этом контексте под модернизацией понимается отмена пыток, замена письменного судопроизводства устными судебными слушаниями и введение принципа равенства, который подразумевал назначение равных наказаний за равные правонарушения¹³¹. Пример Цюри- ха ставит это под сомнение. И хотя в Цюрихе во время Гельветиче- ской республики были проведены судебные реформы, юридическая практика еще долго оставалась под влиянием привычных правовых норм. Вплоть до 1850 года пользовались не только впервые внедрен- ным в 1835 году уголовным кодексом, но и логикой раннего Нового времени о справедливых приговорах. Эти результаты, полученные эмпирическим путем, подчеркивают то, что взгляд на переломное время, согласно которому именно в этот период социальные струк- туры раннего Нового времени превратились в современные, дол- жен быть переосмыслен как минимум в случае судебной практики Цюриха. Ввиду многочисленных преемственных связей в области сексуализированного насилия еще предстоит обсудить принципи- ально важный вопрос о том, пересекаются ли хронологически так называемые «досовременная» и «современная» эпохи и связаны ли эти эпохи теснее, чем это было видно до сих пор. Для того чтобы углубить эту перспективу, необходимы дальнейшие долгосрочные исследования, которые бы способствовали эмпирическому и кон- цептуальному различению того, что является тождественным, и того, что таковым не является. 131. О всестороннем критическом обсуждении таких интерпретаций для Старой империи, Рейнской конфедерации и Германской конфедерации см.: Härter K. Die Entwicklung des Strafrechts in Mitteleuropa 1770–1848. Defensive Modernisierung, Kontinuitäten und Wandel der Rahmenbedingungen // Verbrechen im Blick. Perspektiven der neuzeitlichen Kriminalitätsgeschichte / Rebecca Habermas, Gerd Schwerhoff (Hg.). Frankfurt, 2009. S. 71–107.