5ЕЛЁМЫЕ БЕРЕГА ГЕННАДИЙ АЛЕКСЕЕВ
Г Е н т а п п АЛЕКСЕЕВ Р О М А Н СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1990
Б Б К 84.Р7 А47 4702010201—049 А 083(02) — 90 ISBN 5-265-01036-Х Редактор Ф. Г. Кацас Художник Лев Авидон © Геннадий Алексеев (Наследники), 1990 ;__до © Валерий Попов, вступи тельное слово, 1990 © Лев Авидон, художест венное оформление, 1990
Талантливый, многими любимый поэт Геннадий Алексеев последние годы своей жизни писал очень странный роман: о любви нашего современника к давно умершей женщине — настолько прекрасной, веселой, очаровательной, настолько любимой нашим героем, что любовь позволяла ему одолевать неодолимое и запросто бывать в начале нашего века, когда женщина эта жила и блистала. Словно предчувствуя свою близкую кончину, автор учился побеждать самое страшное, что ждет человека, бесстрашно пытался переходить Лету туда и обратно. И, по крайней мере в романе, это ему удалось. Он вернул нам забытую, потерянную эпоху, которую некоторые называют упаднической, некоторые — декадентской, а некоторые — «нашим серебряным веком». И я вместе с героем и героиней живу т а м , любуясь домами в стиле «модерн», езжу в про летках и, главное, наслаждаюсь абсолютно реальным, живым духом того прекрасного времени. Главная тема, которой стоит заниматься настоящей лите ратуре,— это тема исчезновения каждого живущего на земле. Тема эта звучит в романе с какой-то высокой, светлой грустью. Когда герой, вернувшись в наши времена, находит на клад бище склеп, где давно уже лежит его любимая, отчаяние в нашем сознании странным образом сливается с ликованием: какие прекрасные женщины жили на земле! Геннадий Алексеев тоже шагнул через Лету — но он, как Ч ЕРЕЗ Л Е Т У 3
и герой романа, остался жить и в нашем времени: мудрыми, веселыми стихами-верлибрами, необыкновенными, светя щимися картинами, глубокими научными работами по истории архитектуры, своим пронзительным романом и своим лицом на фотографии, посмотрев на которое можно сразу сказать: вот русский интеллигент! Каждый по-своему преодолевает свой последний рубеж. Автор учит нас преодолевать его в состоянии высоком, до стойном человека. Хорошо, если каждому хватит на это сил,— роман «Зеленые берега» помогает в этом. В. Попов
Искать мост и верить, что он есть — как же без моста? Найти мост и запрыгать от радости — вот он, голубчик! Взойти на мост и стоять над рекою времени, изумляясь — до чего широка!
ВМЕСТО ПРОЛОГА иновник-то, конечно, он. Да, да, он способен на такое. Он и не на такое способен. Бог знает, на что он способен. Он способен на все. Это его фокусы. Он любит сбить с толку, ошара шить, привести в изумление, по трясти до основания, одурачить, околпачить, закружить, завертеть, заморочить голову. Так и ждешь от него подвоха. Так и ждешь, что он выкинет что-нибудь этакое, что-нибудь непонятное, необъяснимое, невероятное, ставящее в тупик и повергающее в изумление. Я всегда его обожал. Я всегда им восторгался. Я всегда был от него без ума. Но я всегда слегка его побаивался и был настороже. Правда, ему удавалось порой усыпить мою бдительность и обвести меня вокруг пальца. Притворства ему не занимать. Стоило мне только слегка расслабиться, чуть-чуть зазеваться и раз весить уши... О, сколько раз я терялся и блуждал среди его над менных колоннад! Сколько раз меня заманивали в тупи ки его приветливые с виду аркады! Сколько раз меня зачаровывали его горделивые, высоко вознесшиеся фронтоны — убежища гипсовых, мраморных и бронзо вых фигур, взирающих сверху на проходящих пешехо дов и проносящиеся автомобили! А каналы! Их изгибы доводили меня до изнеможения, почти до отчаянья (о, как они, однако, красивы!), а их прямизна меня обезоруживала и подавляла (о, как она между тем убедительна!). Порою весь я трясся от неизъяснимой робости, глядя, как плещется мутная вода между без укоризненно прямых, неколебимых гранитных стен, ре шительно уходящих вдаль — на восток, на запад, на се 6
вер, в дождь, в снег, в туман, в ничто. И, замирая от неясных, тревожных предчувствий, я шел по набереж ной туда — на восток, на запад, на север, и шаги мои грохотали в моих ушах. А фасады, бесчисленные фасады домов, выстроив шиеся вдоль бесконечных улиц, плотно прижавшиеся друг к другу, вроде бы разные, но притом и очень похо жие, вроде бы бесстрастные, но притом и беспокойные, вроде бы неподвижные, но притом и непрерывно шеве лящиеся — приседающие, подпрыгивающие, наклоняю щиеся то вперед, то назад, норовящие стать боком к ули че или укрыться в глубине квартала, вроде бы без молвные, но притом и всегда говорящие что-то, бормо чущие что-то, шепчущие что-то, изредка даже кричащие что-то (о нет, я не люблю крика!)! А темные, бездонные провалы подворотен! А зияю щие, беззубые рты парадных! И те и другие интригуют, задают загадки, скрывают какие-то тайны, секреты, вызывают смутные опасения, настораживают, но при том и манят, влекут к себе неудержимо. А дворы! Сосредоточенные, сумеречные, пустынные, гулкие, будто бы дремлющие, но не спящие десятилетья ми, напряженно чего-то ждущие, всегда чем-то недо вольные, насупленные, с трудом сдерживающие беспри чинное раздражение, почти всегда высокие и неред ко страшно узкие, колодцеобразные, трубообразные (поглядишь вверх — там, высоко-высоко, что-то голу беет, кажется небо), иногда же внезапно широкие, с подобием сквера посередке, с несколькими деревцами и кустиками, с площадками для спортивных и неспор тивных игр, с будками частновладельческих гаражей, с баками для мусора, с какими-то сарайчиками, а иногда даже с голубятнями (все меньше в городе голубятников, все меньше!). А брандмауэры! О них я мог бы писать венки соне тов, элегии и эклоги, поэмы, романы в стихах, просто романы и целые эпопеи! Пожалуй, нет в городе ничего более волнующего, впечатляющего и возвышающего душу, чем эти голые, глухие, совершенно неприступные стены, лишенные выступов, ниш и окон, лишенные всего, на чем можно было бы остановить свой взгляд, превосходящие разме рами. и суровостью многие грандиознейшие постройки древности и невероятно загадочные в своей непомерной лапидарности и мощи! Их величие, их мужественная, 7
угрюмая красота не поддаются никакому описанию. Я и не пытаюсь их описывать. Но, завидя брандмауэр, я всегда останавливаюсь и долго пребываю в неподвиж ности, потрясенный этим чудом цивилизации. Если же брандмауэров несколько, я могу стоять перед ними часа ми, и это меня нисколько не утомляет. Однажды я про торчал перед тремя великолепными стенами от полудня до заката солнца, следя, как изменялось их освещение, как падали на них тени, как потом эти тени двигались, скользили, разрастались, удлинялись, сливались друг с другом, густели и мрачнели, как загорались и гасли рефлексы, как постепенно тускнели краски. Этих впечат лений мне хватило на неделю. Когда же она миновала, я бросился к другим брандмауэрам. Сам того не заме чая, я стал изучать брандмауэры и узнал о них много такого, чего не знает, быть может, никто. У этих камен ных гигантов свои повадки, свои радости и тревоги, своя амбиция, свое кирпичное самолюбие. В их жизни слу чаются трагические минуты. Например, тогда, когда их начинают разрушать вместе с домом, которому они при надлежат, дабы воздвигнуть на освободившемся месте новое сооружение. Соседние брандмауэры пытаются помочь гибнущему собрату, но, увы, их усилия никогда не достигают цели, и обреченная стена все же рушится, падает на землю, раскалывается, разламывается, рас сыпается на тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч кирпич ных обломков, подымая пыльную тучу, которая взмы вает к небесам и после долго оседает на землю, по крывая ее серой, мертвой пеленой, покрывая ее прахом покинувшего мир несчастного брандмауэра. Но слу чаются у этих удивительных стен и свои праздники. На пример, когда их приводят в порядок — чистят песко струйными аппаратами или красят. После этого они долго щеголяют своей опрятностью, яркостью или изысканностью колера и кажущейся молодостью (увы, все брандмауэры уже в годах, все они старички — со временное зодчество обходится без брандмауэров). А мосты! Мосты через те, беспокоящие меня, каналы, через малые и большие реки, которыми изрезан город, через улицы и железнодорожные пути! Но о мостах это го города написано предостаточно, и я о них умолчу. Скажу только, что стоять на мосту — одно удовольст вие. Стоять и смотреть сверху на то, что течет под мо стом. Если это вода, то приятно наблюдать за водяными струями, следить, как они сталкиваются, сплетаются 8
и расплетаются, завиваются в спирали и, покружившись на одном месте, устремляются по течению, унося с собою мусор, а иногда и льдины, а иногда и чаек, покачиваю щихся на волнах. Приятно также и плюнуть в воду разок-другой. Плюнуть и долго следить, как плевок уплывает в неизвестность. Если это люди, то любопытно рассматривать их шапки, шляпы, кепки, платочки, бере ты, фуражки, а также и их макушки, по обыкновению прикрытые волосами, но иногда и плешивые. Если же это машины, то забавно разглядывать их крыши и со держимое их открытых кузовов. Иногда в кузовах сидят пассажиры. Они смотрят снизу на мост и приветственно машут тебе рукой. Когда стоишь на мосту, когда находишься между двух берегов, когда ты не тут и не там, возникает щемя щее чувство неопределенности, случайности и необяза тельности существования, чувство некоей промежуточ ности. Сзади с тобой уже распрощались. Впереди тебя еще не встречают. Где ты? И есть ли ты вообще? А если и есть, то не для того ли ты создан, чтобы стоять на мосту и плевать с моста в воду? И не есть ли вся жизнь наша лишь мост, переброшенный с берега на берег? Кому достался ручеек (перебежал по гнущимся, пляшущим доскам — и каюк), кому настоящая, но не слишком широкая речка, а кому и широченнейшая река (с сере дины и берегов не видно). Воздержусь я высказываться и об известных золоче ных шпилях, столь тонких и изящных, что они порою почти незаметны, растворяясь в воздушных потоках. Когда низкие осенние облака почти возлежат на город ских крышах, эти высокие иглы исчезают полностью, всякий раз вызывая некоторое опасение у жителей — появятся ли они вновь? Вне всяких сомнений, это город был виновником случившегося! Это он искушал, соблазнял, испытывал! Это он увлекал меня в дали минувшего! Это он окружил меня призраками и водил вкруг меня хороводы теней! И однако... тени ли то были? И можно ли, можно ли обвинить город в злом умысле, в расчетливом, холодном коварстве? Какой ему был резон устраивать для меня этот спектакль, это фантастическое действо со многими актерами и статистами, с дорогостоящими декорациями и с уникальным реквизитом? Правда, он всегда любил громоздить немыслимые фантасмагории. Правда, ему всегда нравилось подпустить туману в ясный божий 9
день. Правда, из этого тумана он умел построить такое, что волосы становились дыбом у людей впечатлитель ных и нервных. Но правда и то* что он приутих, постарел и остепенился, что нет у него былой прыти. Нет, город не виноват. Он оказался всего лишь сви детелем и невольным участником необъяснимых собы тий, причина которых навсегда, вероятно, останется тайной, что, впрочем, и к лучшему. Все таинственное достойно уважения. Перед тайной нелишне склонить голову. Перед тайной не зазорно по стоять на коленях. Приобщение к тайне — удел немно гих. Служение тайне — поприще избранных. Пренебре жение тайной чревато бедой. Пытаюсь вспомнить — было ли предчувствие? Было ли предвестие, предуведомление? Был ли какой-нибудь знак, хоть какой-нибудь тончайший, деликатнейший, еле видимый, еле слышимый, еле осязаемый, почти несуществующий намек? Был ли мне какой-нибудь го лос, пусть невразумительный и невнятный? Было ли не что предшествовавшее, какая-либо прелюдия, увертю ра? Был ли, собственно, пролог? Или внезапно, сразу, откуда ни возьмись, как гром среди ясного неба и упало, и обрушилось, и навалилось это на меня? Пытаюсь вспомнить и не могу. Вроде бы за год до этого стало слегка посасывать под ложечкой по вече рам, да и по утрам иногда... Вроде бы сердцебиения случались к тому же необъяснимые... А то и вот так еще было: иду по городу, бесцельно в общем-то, без нужды какой-то там иду, праздношатаюсь, но чудится мне почему-то, что цель у меня имеется, только она туманна и как бы позабыта мною — необычное какое-то ощуще ние. А может быть, это я сейчас уже придумал, потому что хочется мне, чтобы что-то перед этим было, потому что странно ведь, что вот так, без предчувствий, как гром среди ясного неба. А может быть, вся жизнь моя была к этому прелю дией, и все, что видел я, думал я и делал ранее в жизни, было подготовкой к этому самому, но я об этом не до гадывался. Да и как мне было догадаться-то? Предчувствия и предвестия, вполне вероятно, что и не было ни малейшего. Но ожидание, между прочим, было. Ожидание не то чтобы чуда, но чего-то подобного чуду, почти равного чуду, с чудом соизмеримого. Оно появилось у меня давно, чуть ли не в юности, чуть ли не в отрочестве. И примечательно, что оно было легким, Ю
бестревожным, безнатужным, подобным прозрачному, невидимому, но все же ощутимому облаку. Это облако окутывало меня постоянно, как одежда, которую нельзя было снять. Да, ожидание было. Оно длилось. Оно оказалось долгим. И вот я дождался. ГЛАВА ПЕРВАЯ евральский вечер. Вагон электрич ки. Возвращаюсь с дачи. Дача моя расположена в местах живопис ных, но, увы, давно уже не безлюд ных, хотя и весьма от города отдаленных. Зимой я люблю туда ездить в одиночестве. На лыжах я не катаюсь — упаси бог! Нет у меня к лыжам никакого пристра стия. Приезжаю. Растапливаю печку. Кипячу воду. Завариваю чай. Накрываю чайник ватным чехольчиком, чтобы лучше заварилось. Крошу батон на тарелку и выхожу на крыльцо кормить птиц. Они уже поджидают меня, рассевшись на ветвях ближних де ревьев. Ставлю тарелку на снег и отхожу в сторону. Сначала к тарелке подлетают синицы. Потом их прого няют сойки. После появляется дятел, а иногда и сорока. Убедившись в том, что крошки склеваны, забираю та релку и возвращаюсь в дом. Комната уже успела на греться. Чай заварился. Ем привезенные с собою бутер броды, запивая их чаем. Сажусь у печки, открываю дверцу, гляжу на догорающие поленья, на пробегаю щий по ним зеленый огонек, слушаю их тихое потрески вание и размышляю о чем-нибудь не то чтобы возвышен ном, но достаточно приятном и далеком от суетности будничного существования. Поленья постепенно уга сают и умолкают, превращаясь в головешки. Гляжу на красные мерцающие угли и с наслаждением слушаю тишину. Это редкость теперь — тишина. Потом обрат ный путь на станцию. Заснеженная дорога. Заснежен ные сосны. Белка, перебегающая дорогу. Собака сторо жа, долго бегущая за мною следом, рыжая, тощая, всегда голодная собака сторожа («Кормлю мало, чтобы злее была»,— говорит сторож). Потом пустынная платформа, рельсы, зеленый огонь семафора. П
Электричка движется не спеша. За окном оранжево багровый, исполосованный темными лентами облаков, патетический закат (что-то ужасное случилось на гори зонте, что-то непоправимое там стряслось, что-то взор валось и теперь полыхает). На фоне заката, сопровож дая электричку, летит ворона. Она тяжело машет рас трепанными крыльями. В моей голове шевелятся некие мысли, некие мелкие и ленивые мысли. О даче — что пора уже красить дом. Об электричке — что еле та щится. О закате — что очень красив, хотя и тревожен. О вороне — долго ли она будет так лететь? Рядом со мною сидит дюжий мужик с красным, обветренным, ошпаренным морозом, плохо побритым, а точнее уже слегка заросшим, круглым лицом, в по тертом, затасканном, грязно-желтом полушубке, в мо нументальных, высоких, черных валенках с огромными, какими-то доисторическими галошами и в серой кро личьей шапке с незавязанными, смешно торчащими в стороны ушами. У его ног на полу стоит обитый желе зом сундучок с широким брезентовым ремнем. К сундуч ку прислонено некое орудие, напоминающее большой коловорот и, видимо, предназначенное для просверли вания во льду лунок, необходимых при подледном лове окуней. От мужика несет бормотухой, чесноком, деше выми сигаретами и еще чем-то рыбацким. Он дремлет. Голова его ежеминутно падает на грудь, и он ежеминут но вздрагивает, просыпаясь, чтобы, поглядев осоловело в пространство, снова заснуть на минуту, а после снова проснуться. Напротив меня на лавке две женщины — старая и помоложе. Старая вся обмотана какими-то платками и восседает неподвижно, с деревянным, ничего не вы ражающим ликом, держа на коленях корзинку, тоже обвязанную какими-то тряпками. А молодая ничего себе девица — миленькая, с чистым личиком, в меру накра шенная и напудренная, в коричневой дубленке, в ондат ровой мужского фасона шапке, в коричневых же, явно заграничных, модных сапожках. Она читает книжку и иногда улыбается прочитанному. Книжка ей нравится. Сумерки густеют. Закат становится фиолетовым. За окном уже городская окраина. Мелькают громады ба шенных домов, ажурные опоры высоковольтных линий, трубы электростанций, еще какие-то трубы, еще какие- то решетчатые башни, еще что-то непонятное, уплываю щее назад, в темень наползающей на город долгой 12
зимней ночи. В вагоне зажигается свет. Миловидная девица не отрывается от книги. Обмотанная тетка, слег ка наклонившись, поворачивает голову к окну. Поезд подходит к вокзалу, и ее, вероятно, заботит предстоя щая пересадка на другой вид транспорта. За теткиной нелепо укутанной, бесформенной фигурой я замечаю женщину, которая сидит на соседней скамейке спиной ко мне. Видна голова женщины, видны ее плечи. Волосы у нее темно-русые с золотистым отливом, пышные, вроде бы подвитые. Они собраны на затылке в узел и слегка приспущены на виски. Узел же спрятан под маленькой плоской собольей шапочкой с каким-то искусственным, приколотым сбоку цветочком. Шея женщины охвачена узким, стоячим, собольим же воротником. И шапочка, и воротник, и приподнятые плечи черного суконного пальто — все это вопиюще несовременно. Все это отку да-то оттуда, из самого начала нашего неблагополуч ного века, коварно сулившего в ту пору человечеству покой, уют и благополучие. Однако у незнакомки отличное чувство стиля! Как хорошо все подобрано! Как все безошибочно и гармо нично! Какие точные линии и формы! Какая элегант ность! Какой артистизм! И как это мне близко, понятно! Как это меня волнует! Эпоха модерна и символизма. Эпоха великих дерза ний и великих талантов! Эпоха шедевров искусства и прекрасных, загадочных женщин! Ах, черт, как это меня волнует! Я погружаюсь в прошлое. Я уже где-то там, в девять сот третьем или в девятьсот шестом году. Я уже выпал из современности. Я уже не в электричке, а в старом пригородном поезде, который, пыхтя и отдуваясь, тащит смешной, допотопный паровичок. И от волнения у меня немножко кружится голова, немножко шумит в ушах и легонько подрагивают колени. Откуда же взялась эта утонченная любительница старины? Почему я раньше ее не заметил? Целый час просидел поблизости от нее, не ощущая ее присутствия! Она небось недавно вошла в вагон. Вошла, села и сидит тихохонько — смотрит в окно. Смотрит и о чем-то думает, и не шевелится, и не поворачивает головы. Любопытно, какое у нее лицо. Тоже в стиле модерн? Но ведь никто же не садился при мне на соседнюю скамью! Я не спал, я бы увидел! Я не мог не увидеть! И даже в вагон-то никто не входил! Или я все же 13
вздремнул немножко, сам того не поняв? Или я слишком увлекся закатом и этой вороной? Женщины явно не было, и вдруг она появилась! Воз никла внезапно, нежданно, чудесным, сверхъестествен ным образом из этих сумерек за окном, из остатков душераздирающего заката, из уже загорающихся огней вечернего города, из одинаковых параллелепипе дов новых, аккуратно расставленных в чистом поле домов, из проплывшего над вагоном виадука, из голых каркасов зимних деревьев с черными кляксами грачи ных гнезд? Или из душного, спертого вагонного воз духа, в котором смешались дыхания многих усталых, спящих в неловких позах или томящихся от вагонной скуки пассажиров? Откуда, откуда она взялась, в своей собольей ша почке и с этой прической, которую нынче можно увидеть лишь на экране кино или на старых, выцветших фото графиях в семейном альбоме с жеманными перламутро выми японками на чернолаковой массивной крышке? Тетка между тем выпрямляется, и затадочное виде ние исчезает. Электричка сбавляет скорость. За окном в сгустившемся мраке двигаются знакомые станционные постройки: тепловозные депо, будки диспетчеров, какие- то неказистые кирпичные зданьица неизвестного назна чения, какие-то большие железные баки. Мелькают окна пустой, отдыхающей на соседних путях электрички, точ но такой же, как наша, но внутри не освещенной и по тому мертвой на вид. Я слегка перемещаюсь вбок, ощутив локтем мощное тело ловца доверчивых окуней и надеясь увидеть собо лий мех. Но соболь за теткиной головой не обнаружи вается. За теткиной головой только окно, в котором все еще двигаются вагоны пустого, неживого поезда и мельтешат огни привокзальных кварталов. Для вер ности я привстаю и, не стесняясь, заглядываю за тетку. Там пустота. Тогда я подымаюсь во весь рост и обшари ваю глазами вагон. Пассажиры снимают с полок сумки и пакеты. Кто-то уже спешит к дверям. Соболей нигде не видно. Прозевал! Разиня! Размазня! Недотепа! Опять про зевал! Не заметил, как вошла и как вышла! Но какова, однако! Будто тень! Будто призрак бесплотный! Хо чет — возникает, хочет — исчезает с легкостью необы чайной! Интересно, красива ли? Стройна ли? Какого роста? Впрочем, кажется, среднего. И, кажется, не тол 14
стуха. И похоже, что не стара — ей лет тридцать. Но чем она меня так растревожила? Подумаешь, начало века! А такие шапочки и теперь носят. Именно такие — маленькие, плоские. Они называются «таблетками». Господи, да ведь у Насти есть такая! Только Настя надевает ее редко. Не держится, говорит, на волосах, особенно когда ветер. Только у Насти она не из соболя, а из белой нутрии. Электричка дергается и останавливается. Беру свой пустой портфель (когда возвращаешься с дачи, он всег да пустой) и иду по вагону к выходу. На платформе озираюсь по сторонам — не мелькнет ли где соболья «таблетка»? Но тщетно. Правда, освещение скудное, а народу множество. Ничего тут не разглядишь. Помахивая портфелем, направляюсь ко входу в мет ро. Меня подхватывает плотная, энергичная, целе устремленная толпа. Она несет меня вперед, к автома там, и не успеваю я просунуть в щель стершийся пятак, как она выталкивает меня на рифленую дорожку эска латора, которая тащит мое тело в глубину подземелий, в то время как дух мой, по-прежнему изнемогающий от недоумения, витает где-то над вокзальной площадью, всматриваясь в женские фигуры, в женские шапочки и прически. Опершись о резиновую выпуклость поручня, я гляжу вниз, куда неуклонно скользит движущаяся лестница, до отказа заполненная разнообразными, а впрочем, скорее однообразными людьми. Многие из них только что были моими спутниками в электричке. Вдруг там, внизу, где кончается наклонный туннель эскалатора и начинается горизонтальный туннель пер рона... Или мне померещилось? Да нет же, это он, знако мый коричневый соболь со знакомым цветочком сбоку! И под ним пушистые волосы, золотисто мерцающие в лучах противоестественного и скучного люминесцент ного света! И мгновенно, мгновенно все это исчезает там, внизу, а ехать мне еще метров пятьдесят и бежать по эскалатору невозможно — слишком много народа. Да если бы и побежал, все равно небось не догнал бы. Двери вагона захлопнулись бы перед самым носом. А если бы все-таки догнал, то что же? Схватил бы за руку, сказал бы: «Постойте!»? Сказал бы: «Простите, но мне страшно нравится цветок на вашей шапочке!»? Стою, держась за никелированный поручень, и тупо гляжу на табличку со схемой городского метрополитена. В мозгу топорщится что-то нескладное. Наверное, оно 15
выпирает наружу. Находящиеся рядом пассажиры ко нечно замечают этот непорядок, но виду не подают. Лишь стараются на меня не глядеть. Поглубже нахло бучиваю на голову шапку и на всякий случай подымаю воротник пальто. Мучаюсь. Мне неловко. Поезд мчится по бесконечным подземным коридорам. Мелькают стан ции. Люди входят и выходят. Втягиваю голову в плечи. Страдаю. Люди по-прежнему на меня не глядят. Поезд все мчится и мчится по бесконечным подземным кори дорам. Тут выясняется, что, увлекшись страданиями, я про пускаю свою станцию. Выхожу на следующей, перехожу на противоположную сторону перрона, снова влезаю в вагон и еду обратно, мысленно чертыхаясь. Не хватает мне еще этого! Мало у меня забот! Мало всяких глупостей, лезущих на меня со всех сторон, как муравьи (вечно у меня такое чувство, будто сижу в лесу под елкой, рядом с муравейником, и муравьи на меня карабкаются, бегают по мне, пробираются за шиворот, заглядывают в ноздри и в уши, и не могу я их почему-то сбросить, не могу из-под елки сбежать по непостижимой причине)! И ведь не скоро я золотистый затылок по забуду — впечатлителен! И еще чудится мне, что где-то когда-то, в каких-то затерявшихся отдаленностях вре мени видел я этот затылок, эти волосы и эти мочки ушей... Ей-богу, видел! И даже запах каких-то духов чудится мне, загадочный запах. Обширный, но довольно унылый двор. Серые фасады из серого силикатного кирпича. Скверик, огороженный низкой, частично разрушенной бетонной оградой. Днем в скверике возятся и верещат детсадовские ребятишки. Сейчас он пуст и безмолвен. К двери парадного кнопками прикреплена бумажка. На ней написано: «Жилищная контора № 23 убедительно просит квар тиросъемщиков заплатить за февраль месяц до 25-го февраля». Скрип открываемой двери. Стук закрываемой двери. Бетонные ступени. Усыпанная окурками площадка. В уголке — пустая бутылка. Здесь частенько собирают ся любители дешевого портвейна и задушевных муж ских бесед. Пятнистая, рыже-черно-белая кошка на ба тарее. Смотрит на меня с опаской — вдруг прогоню? Дверь моей квартиры. Из щели почтового ящика торчит записка. Вытаскиваю. Разворачиваю. 16
«Приходила. Не застала. Завтра приду». Это Настя. Сама виновата. Можно ведь позвонить. Можно ведь заранее договориться. Можно быть сообра^ зительней и не терять попусту время. Можно обходиться без записок. «Завтра приду»! А завтра меня дома не будет. А завтра я весь день буду торчать на кафедре. А завтра я могу заболеть. Да мало ли что может слу читься со мною завтра! Что-то мягкое тычется сзади мне в ногу. Оборачи ваюсь — кошка. Смотрит мне в глаза, подняв голову. Смотрит мне в глаза своими желтыми, светящимися изнутри, таинственными глазами. Эта кошка ничья, лестничная. Но все ее кормят, она не голодает. Это об щая, коммунальная кошка. Ее зовут Катя. Она ласко вая. Она мне нравится. Можно было бы взять ее к себе. Но матушка говорит: «Ни за что!» Она любит кошек. Она жалеет всех бездомных кошек и кормит их. Однако у нас траур. Уже минуло два года, как погиб наш люби мец — кот Гарпагон, но у нас все еще траур. Гарпагон был красавец и умница. Он помогал мне работать. Вспрыгнет на стол и уляжется на рукопись. Прогонишь его — он снова вспрыгнет и снова уляжется. Дело дохо дило до драки. Гарпагон хорошо дрался. Теперь его нет. Он в кошачьем раю. О других кошках мама и слышать не желает. — Ну что тебе, Катя? Захотелось пообщаться? Шарю в кармане, ищу ключ. Вставляю ключ в з а мочную скважину. Переступаю порог. Поворачиваю выключатель. Ставлю на пол портфель. Снимаю пальто. Матушки дома нет. У телефона еще одна записка. «Звонила Настя. Еще будет звонить». Вхожу в комнату, сажусь в кресло и вытягиваю ноги. Будто устал. Но с чего бы? Ведь на даче ничего не делал. Только чай пил. Да кормил птиц, да глядел на огонь в печи, да размышлял о чем-то далеком от суетности буд ничного существования. Закрываю глаза. Сижу. Звонит телефон. Подходить к нему неохота. Наверное, это Настя. Едва ввалился в квартиру :— уже звонит. Вечно она звонит, когда не надо! А когда, собственно, надо? Ничего, еще позвонит. Подходить неохота. Сижу, вытянув ноги и закрыв глаза. В 'Геле какая-то истома. А в душе все как-то сдвинулось и слегка покоси лось. Почему? Что произошло? 17
Ехал в электричке. Был закат. Летела ворона. Рыбак дремал пьяненький. Тетка сидела закутанная. Девица читала книжку с большим интересом. Любопытна, какая была книжка? А электричка двигалась медленно... элект ричка ехала совсем тихо... электричка еле ползла.. Ах, да! Этот женский затылок! Эта соболья шапочка! Этот соболий воротник! Это странное появление и исчезно вение! И что же? Затылок как затылок. Шапочка как ша почка. Соболь как соболь. Исчезновению же нетрудно подыскать причину. Например... Или же все это мне просто показалось, просто померещилось. Правда, рань ше мне никогда ничего такого не казалось, никогда ничего подобного не мерещилось. Но тут... Закат был слишком мрачен. От рыбака сильно несло бормотухой. И к тому же ворона и огни вечернего города... А что, если отныне мне всегда будет что-то мерещиться? Это нехорошо. Надо сбегать к психиатру. Надо посовето ваться. Надо поглотать каких-нибудь таблеток, каких- нибудь порошков. И не надо раскисать, не надо распус каться, не надо давать волю воображению. Его следует сдерживать, осаживать. С ним лучше быть построже. Опять телефонный звонок. Подымаюсь, выхожу в прихожую, снимаю трубку. Настин голос. — Приехал? — Как видишь. — Я тебя не вижу. — Ну, стало быть, как слышишь. — Хорошо на даче? — На даче отлично! На даче бесподобно! На даче восхитительно! Божественно на даче! — На лыжах ходил? — Нет. Ты же знаешь, что я не лыжник. — Так что же ты делал? — Стихи писал. — И много написал? — Одно стихотворение. — Дурака, значит, валял. Грелся у печки, птичек кормил, слушал свою любимую тишину. — Дурака не валял, обошелся без него. Но у печки действительно грелся, и птичек действительно кормил, и, конечно, слушал тишину, и создал целое стихотво рение, довольно длинное притом. — И хорошее оно получилось? — Нет, плохое. 18
— Не может быть! Раньше ты не умел писать плохие стихи! — А теперь научился. Потому что труднее стало писать. Потому что после сорока вообще хуже пишет ся. Потому что после сорока пора переходить на прозу. — Так чего же не переходишь? — Боязно как-то. — Какой ты, оказывается, трусишка! Тогда бросай это дело! Я тебя умоляю! — Жалко. Много лет пишу. Привык писать. — Тогда не трусь. Тогда расхрабрись и напиши роман. — О чем? — О нашей бесконечной, бесперспективной, нудной любви. Длинный, красивый и скучный роман в духе Золя или Голсуорси. Настя любит говорить по телефону. Она словоохот лива и неистощима в бессмысленной болтовне. Но для женщины это не такой уж страшный порок. Хорошень кой женщине это даже к лицу. Хорошенькую женщину это даже украшает. Мне нравится Настина болтовня. Я от нее не устаю. Она мне не надоедает. Временами она доставляет мне истинное наслаждение. Порою я совсем отключаюсь и, уже не понимая смысла Настиных слов, слушаю ее голос как музыку, как щебет птицы. А Настя все лепечет, все поет, все заливается канарей кой, все не умолкает. Я люблю Настю. Я давно люблю Настасью. Я очень люблю эту болтушку. Я к ней привязался. Она мне не обходима. И я ей тоже необходим. Мы необходимы друг другу. Правда, у нее есть сын... Но он хороший мальчик, и мы с ним дружим. Настя немножко суматошная и ча стенько говорит громче, чем требуется. При этом она жестикулирует так энергично, что к ней опасно под ходить. Но в этом тоже есть своя прелесть. Мне всегда не хватало энергии и эмоциональности. Настины избыт ки восполняют мои недостатки. Вдвоем мы обретаем гармонию — всего у нас в меру. И нам не скучно вдвоем, ничуть не скучно. Признаться, иногда мы ссоримся. И тогда на неделю или на две наше общение преры вается. Она мне не звонит, и я ей — тоже. Но и это по-своему хорошо. После ссоры мы погружаемся в чи стую, прозрачную, наполненную озоном атмосферу, в которой чудесно дышится. Да, Настя — чудо! Я обо жаю Настю! Она понимает и ценит меня. Да, да, я в 19
этом уверен! Она по-настоящему ценит меня! Она — та женщина, которую я искал. Из-за этих долгих поисков я и не женился до сих пор. Но теперь-то уж я женюсь непременно. Настя будет мне верна. Настя не предаст. С Настей у меня не будет никаких забот. Правда, она слишком любит шампанское и шоколад. Правда, она привыкла через год менять свое «тряпье». Но и это не беда. Красивая женщина должна быть красиво одета. Настя говорит мне: «Ты гений!» И в ту минуту, когда она произносит эти два слова, я ей верю. Целую минуту я верю в свою гениальность! А если сложить все эти ми нуты (Настя ведь не устает твердить, что я гений), то за год получится часа два, а то и три. Три часа избран ничества! Три часа богоподобия! Три часа несказанного величия! Какая женщина еще способна преподнести мне такой подарок! Даже если Настя умышленно пре увеличивает, даже если она мне льстит, даже если она неискренна... Нет, нет, в ее искренности я не сомне ваюсь! Признаться, я эстет — питаю слабость к женской красоте. Некоторые предпочитают женскую доброту, женский ум, женскую порядочность. Это их дело. Я зна ток и ценитель женской красоты. Быть может, не самый утонченный и не самый эрудированный, но серьезный. Между прочим, не так-то просто быть специалистом в этой области. Обилие женщин порождает обилие жен ского совершенства и невероятнейшее разнообразие его оттенков. В этом материале легко запутаться. В этом океане женского очарования нетрудно утонуть. Есть женщины милые, есть обаятельные, есть симпа тичные, есть эффектные. Но все это не то. Красота пред полагает изначальную убедительность и законченность форм. Она абсолютна, трансцендентна. Она не зависит от вкусов того, кто ее воспринимает. Ее истоки в гармо нии мира, в преисполненных неразгаданного значения, но несомненно лучших, удачнейших сочетаниях вели чин, масс, линий, объемов, выпуклостей, впадин, изги бов, изломов и цветов. Целуя прекрасную женщину, вы прикасаетесь к сокровенности мироздания, к смыслу всего сущего. Но, разумеется, еще никому из смертных не дано было достичь абсолюта. Зоркие и неусыпные стражи оберегают то, что не имеет цены. И потому даже красивейшие из женщин чуть-чуть некрасивы, чуть-чуть несовершенны. Это и порождает многообразие, это и создает бесчисленные нюансы женского великолепия. 20
Давно уже замечено, что полнейшая безукоризненность навевает скуку и вызывает некоторое недоумение и даже некоторое разочарование и раздраженный вопрос: ну и что? Но зато какой восторг вызывает у нас приближение к идеалу, посещение пограничной зоны, где совершенство еще слегка испорчено несовершен ством! Настина красота в пограничной зоне. Настя почти прекрасна, почти безупречна, почти идеальна, почти божественна. Когда мы идем с нею по Невскому, я ощу щаю это особенно остро. Но и на других улицах, и даже в узких невзрачных переулках красноречивые взгляды представителей сильной половины человечества по стоянно напоминают мне о том, что под руку со мною шествует красавица. Когда же я долго не вижу На стасью, все существо мое начинает томиться и беспо коиться — его тянет к рубежам трансцендентного: к Настиным большим, голубым-голубым, устойчиво голу бым, по-честному голубым, а временами и попросту си ним глазам; к Настиному носу совершенно античных, классических очертаний; к Настиному рту, который столь соблазнителен, что на него и смотреть-то как-то неловко; к Настиным ушам с такими нежными розовыми мочками, что их просто не с чем сравнить; к Настиной белой шее с маленькой и совершенно изумительной янтарной родинкой у левой ключицы. Настя знает, что я собаку съел на женской красоте, и ценит во мне это вполне мужское качество. «Приятно оказаться в руках настоящего знатока!» — говорит она, снимая с себя серьги, перстни, браслеты, часики и вы нимая шпильки из своих неправдоподобно густых, длин ных, овсяно-пшенично-ржаных, чуть, правда, подкра шенных, но все же не имеющих аналогов ни в живой природе, ни в человеческой истории, сказочных волос. Когда-нибудь она задушит меня этими волосами. Потом причешется, воткнет в волосы все шпильки, наденет часики, браслеты, перстни и серьги, внимательно погля дит на себя в зеркале, снимет с плеча волосок и уйдет. После вернется, возьмет с моего письменного стола лист бумаги и напишет на нем моей авторучкой: «Я его за душила. Он мне надоел». Совершив это злодеяние, Настя будет права. Потому что я уклоняюсь, увиливаю, не решаюсь, бездействую. Потому что я ни рыба ни мясо. Вот уже три года, как Настя моя невеста. Вот уже три года, как я решил на 21
ней жениться и объявил ей об этом. Но не женюсь. По чему-то тяну, почему-то откладываю, чего-то жду. Чего, чего я жду? Где я еще найду такую почти неземную кра соту? И кто еще станет мне говорить вот так, прямо в лицо: ты гений? И все же что-то мелкое, чего я и раз- глядеть-то не в силах — песчинки какие-то, пылинки, ворсинки, проникают в колеса моего сознания, в под шипники моей воли, тормозят мои действия и мешают сделать последний шаг к дверям того страшноватого, хотя и приветливого с виду учреждения, где ставят подписи и печати. А Настя готова. Она — хоть завтра. Даже сегодня. Сейчас вот позвоню ей, скажу: «Пошли! Там до шести, еще успеем!» И она прибежит, накрашенная, принаря женная, благоухающая, возбужденная. Прибежит и скажет: «Наконец-то! Ну и зануда ты! Три года меня мурыжил!» И прижмется своим ярко-красным напома женным ртом к моей жесткой, но, как она уверяет, импо зантной, типично русской бороде. Но вот я все сижу. Не звоню. Не зову. Не решаюсь. Нерешительный я на редкость. Сижу, по-прежнему вы тянув ноги. Сижу и слушаю. Тикает будильник. Гудят моторы проезжающих по улице машин. В трубе отопления что-то попискивает. У соседей сверху спустили воду в уборной. По лестнице кто-то прошел, громко топая. Лифт проехал наверх мимо нашего третьего этажа и остановился, кажется, на пятом. Грохнула его дверь. Подокном прошла компания шумных пьяных людей. Гомон постепенно затих. За сте ной, у соседей сбоку, упало на пол что-то тяжелое и вслед за этим заплакал ребенок. У соседей снизу за- ляла собака. Вот она перестала лаять. Закрываю глаза. Сижу с закрытыми глазами. Снова их открываю и вздрагиваю: у книжного шкафа кто-то стоит. Неясная, призрачная фигура. Женская. В длин ном светлом платье с узкой талией, с буфами на плечах и с гладкой юбкой колоколом. Стоит спиной ко мне, слегка наклонившись. Лица не видно. И волосы плохо видны. Вскакиваю. Фигура исчезает. Подхожу к шкафу. Стеклянная дверца приоткрыта и книжка моих стихов (та, что вышла первой) вытащена почти наполовину,— ее уголок торчит пугающе. Задремал? Опять померещилось? Перед отъездом на дачу сам брал книжку? Не помню. Не могу вспомнить. 22
Или это матушка в мое отсутствие решила перечитать мои творения? А я, войдя в комнату, не заметил, что дверца шкафа приоткрыта? Снова сажусь в кресло. Ноги не вытягиваю. Сижу, сдвинув колени и вцепившись руками в подлокотники. Если что — сразу вскочу и брошусь... Куда брошусь? Что за чушь! Завтра же, завтра же к психиатру! Ни когда у меня не было никаких видений! Ни один призрак еще не рылся в моих книгах! Лиха беда начало, а там и пойдет. Не такое еще примерещится. Упекут меня в желтый дом за милую душу! Настя будет огорчена. Хо рош жених! Куролесил-куролесил, тянул резину три года и вдруг свихнулся! «И поделом ему, мерзавцу! — скажет она, прижимая платочек к распухшему, потеряв шему античную форму носу.— Я знала, что этим кончит ся! Он и меня чуть до Пряжки не довел! Всю жизнь мне не везет! Всю жизнь!» Бренчание ключа в замке. Звук открываемой вход ной двери. Шарканье вытираемых о половик подошв. Тихая возня в прихожей. — Мама, это ты? — Ах, ты уже вернулся! Подымаюсь, подхожу к дверям, выглядываю в при хожую. — Ты не брала в шкафу мою первую книжку стихов? — Нет, не брала. — И никто не приходил, никто не был в моей ком нате? — Нет. Возвращаюсь на свое место. Снова сижу. Но теперь уже не слушаю, а смотрю. Смотрю на свои картины. Соскучился. Не видел их целый день. Картин у меня много. Все стены увешаны картинами. Что они изображают, я и сам не знаю. И никто не может мне толком объяснить, что они изображают. Но, однако, это не абстракции. Это не каша какая-нибудь из цвет ных мазков или из цветных квадратиков с кружочками. Это и не сплетения каких-то извивающихся лент и нитей. Это и не краска, выплеснутая на холст и растекшаяся по нему прихотливо. Это нечто другое, нечто странное. Вроде бы значительное, но непонятно — почему. Вроде бы волнующее, но неясно — чем. Вроде бы красивое, но не похожее ни на что. Кое-кому это нравится. Хорошо знакомый литератор даже купил у меня одну картину. Мне не хотелось с ней расставаться, но Хорошо 23
знакомый был настойчив и уговорил меня. К тому же я был немножко навеселе, да и деньги мне были очень кстати. Нет, нет, мне совсем не хотелось ее продавать! Когда картина была уже завернута в бумагу и перевя зана бечевкой, когда литератор взял ее под мышку и направился к дверям, я, не соображая, что делаю, схватил ее за край и стал тянуть к себе. Но покупатель оказался предусмотрительным и так крепко держал по купку, что моя атака оказалась безрезультатной. Когда он ушел, я кинулся к окну. Я видел, как он нес мою кар тину по двору с самодовольным видом победителя. Я ви дел, как. он исчез за углом вместе с моей картиной. Через неделю я стосковался по своему шедевру и явился к Хорошо знакомому литератору. — Гляди! — сказал он и распахнул предо мною двери комнаты. Я вошел и обомлел. На совершенно пустой, высокой стене, оклеенной светло-серыми одно тонными обоями, в самом центре красовалась моя кар тина. Она была безумно хороша. Я никогда ее такою не видел. Я даже не подозревал, что она может такою быть. У меня она располагалась среди других полотен. Здесь же она висела одна. Ничто не соперничало с нею в со вершенстве, ничто не мешало на нее глядеть. — Вот, видишь! — сказал Хорошо знакомый. Потом мы пошли на кухню. На столе уже стояла бутылка армянского «три звездочки». На тарелке был нарезан сыр. Выпили по рюмке. Потом еще по одной. Закусили сыром. , — Ты прости, что я купил картину так дешево,— сказал Хорошо знакомый,— Я сейчас не при деньгах. Но и эти деньги тебе пригодятся. Ты же собираешься в Ялту? Там отличная массандровская мадера. И херес недурной. На юге я пью только вино местного произ водства. Водка там как-то не идет. И не потому, что жарко, а вообще — не тот антураж. Древние греки, как известно, презирали водку, а заодно и варваров, кото рые водкой увлекались. Поэтому в тех краях, где жили греки, как-то неловко пить крепкие алкогольные на питки, А не взяться ли тебе за роман? Страниц эдак на триста пятьдесят или на четыреста? Чтобы была любовь, настоящая, романтическая, чуть-чуть старомодная и прекрасная любовь. Быть может, даже печальная, даже трагическая любовь. Чтобы герой был незауряден, а ге роиня блистала красотой. Чтобы все было поэтично, слегка иронично, но все же возвышенно. Чтобы сюжет 24
был строен, логичен и увлекателен. Чтобы повествова ние было последовательным и вполне воспринималось средним интеллектом. Чтобы обозленному читателю не приходилось то и дело вновь листать первые страницы, дабы понять, о ком и о чем идет речь на последних. И по пытайся обойтись без потока сознания, без кокетливой хаотичности, без изощренной дробности, без напускной многозначительности, хотя некоторая загадочность и многозначность тебе, я думаю, не помешают. И чтобы фразы были недлинные, чтобы не обвивались они вокруг головы читателя наподобие бороды Карабаса, которую хитрец Буратино так ловко накрутил на толстое дерево. Пусть в романе будут лишь маленькие странности, лишь отдельные мудреные кусочки, которые не проглотишь не разжевав. И пусть читателю сначала покажется, что все это довольно просто, но захочется прочитать роман еще раз. И пусть, перечитав его, читатель задумается и скажет: «Нет, не так-то это все просто! Что-то тут есть, какая-то закавыка». И пусть читатель не поленится перечитать роман в третий раз и, прочитав его внима тельно, не торопясь, воскликнет: «Нет, это удивитель но!» Так вот, мой дорогой поэт, мой уважаемый живопш сец, не желаешь ли ты сотворить нечто подобное? Пусть героиня будет, к примеру, известной актрисой. А герой пусть будет похож на тебя — тоже стихотворец или художник и тоже неудачник, как ты. Не потому неудач ник, что бесталанен, а потому, что дерзок в деле своем, потому, что горди бескомпромиссен. Ну, еще пять-шесть персонажей, и хватит. Хорошо, если у героя будет сопер ник. Хорошо, если героиня будет капризна и даже строп тива,— так интереснее. Броди ты с нею по городу, вези ты ее в Крым, в Таллинн или в Астрахань — словом^ куда угодно. В конце романа можешь ее убить, но мо жешь и пощадить — как хочешь. Героя тоже можно умертвить, если понадобится. В конце романа ты мо^ жешь угробить половину его персонажей. Пусть будет как у Шекспира. Словом, сам сообразишь. Только пиши скорее. Не то я разозлюсь и сам напишу этот роман. Ей-богу! А ты будешь локти кусать от зависти и будешь ходить с обгрызенными локтями. А меня ты уж прости, брат,— действительно я сейчас не при деньгах. Зато шедевр твой вон как висит! Рафаэль в Эрмитаже хуже повешен. «Ну вот,— думал я, возвращаясь домой от Хорошо знакомого литератора,— недоставало .мне только рома 25
на! И жнец и швец и на дуде игрец! Хватит с меня моих картин и злосчастных стихов! Роман — это же работен ка на год, а то и на полтора. И никакой гарантии успеха. Прочтет пара поклонниц. Кто-нибудь скажет: «Это любопытно!» А за полтора года можно горы своротить! Можно написать уйму стихов и картин! Можно, нако нец, все полтора года предаваться сладостному, бездум ному, дурацкому, скотскому ничегонеделанью и тихо наблюдать за тем, что творится вокруг. Да что там пол тора! Можно и два года ни черта не делать! Актрису какую-то он мне подсовывает. А зачем мне актрисы? Я их терпеть не могу. Все они с придурью, все кривляки, все развязны до невозможности. Мой герой не сможет влюбиться в актрису, если он хоть немного будет похож на меня. Что же касается города, то о нем уже написано великое множество стихов, поэм, рассказов, повестей и романов. А любовные приключения в Крыму всегда будут выглядеть пошловато: луна, кипарисы, шелест волны... Раньше надо было браться за роман, когда вера в себя была еще неколебимой, когда душа еще горела от неудовлетворенного честолюбия, когда бессмер тие казалось реальностью, а смерть — глупой вы думкой». И все-таки мне хочется понять, что изображают мои загадочные композиции. Здесь есть пространство. Безбрежное, бездонное и какое-то даже беспощадное пространство. У него нет примет, нет признаков, нет смысла, нет оправдания. Его не с чем сравнить. Его не за что любить. Его не за что ненавидеть. Оно вызывает некий страх, хотя ничем ни кому не угрожает. Это какое-то безумное, но величавое и прекрасное пространство. Это просто пространство. Пространство, и все. Однако оно не пустое. В нем — люди. Они как-то умудряются здесь жить. Видимо, та кая жизнь им по душе, она их устраивает. Или у них без выходное положение — другого пространства им не дано. Люди ничего не делают. Только стоят. Иногда сидят. Они отъявленные бездельники. Но, возможно, им просто нечего делать в столь нелепом пространстве. Лю ди упорно и бесстрашно смотрят в бесконечную перспек тиву. То ли они околдованы ею, то ли там, в перспективе, они видят нечто невероятно интересное. Красивы ли эти люди? Безобразны ли? Они не пока зывают своих лиц. Видны только их фигуры. Их тела и головы. 26
Да и есть ли у них лица? Вполне вероятно, что это особая порода людей без лиц. Да и люди ли это вообще? Вполне вероятно, что это манекены. Или тени людей. Плоские, двухмерные, бес плотные тени людей, которые существовали когда-то или никогда не существовали. Скорее всего, так и есть — это тени никогда ранее не существовавших и до ныне еще не появившихся в мире людей. И еще в моих картинах есть время. Оно невидимо, но оно есть. Оно изображено мною. Время тоже необычное. Оно ведет себя по-дурацки. Оно не движется. Оно стоит. Разумеется, такого смешного неподвижного времени в природе не может быть. Но именно поэтому оно мною и изображено. Пусть оно живет хотя бы на моих картинах. Его неподвижность сразу бросается в глаза, она непри крыта, откровенна. Она поражает и приводит в оцепене ние людей, впервые меня посещающих. Такой вновь при шедший долго стоит посреди комнаты, переводя взгляд с картины на картину, и, наблюдая за ним, я понимаю, что в эту минуту он чувствует себя не лучшим образом. Он ненадолго, не насовсем, но вываливается из общего потока привычного времени, несущегося сломя голову из грядущего в прошлое. Его ненадолго, не насовсем, но похищает мое уродливое время, упрямо торчащее на одном месте и довольствующееся одним настоящим. Я и сам, бывает, попадаю впросак со своими карти нами и не могу сообразить, в каком времени на хожусь — в движущемся или неподвижном. Особенно опасны те минуты, когда на холсте или на картоне под моею рукой, под кистью, сжимаемой моими пальцами, уже ощутимы каменность возникающего временного сгустка и его космический холодок. В такие минуты мне становится тревожно, будто и я могу окаменеть. Некоторые утверждают, что в моей живописи вооб ще нет никакого времени, что она свободна от него, и в этом ее очарование. Но я не могу с этим согласиться. Я категорически отвергаю это абсурдное утверждение, которое ни на чем не основано и является следствием крайней субъективности восприятия. Клянусь, время есть! Бесконечные пространственные перспективы пре бывают на моих картинах в абсолютно бесперспектив ном, плоском времени. Это обескураживает. Это непо стижимо. 27
С некоторых пор я стал замечать, что становлюсь похожим на свою живопись. В озере моей души уже возникли островки полной неподвижности, небольшие, но очень прочные гранитные островки. Одни из них со всем голые и гладкие. А на других выросли кустики и не высокие деревья. В кустах живут птицы — я слышу иногда, как они поют. Если достать лодку, можно посе тить все эти кусочки суши и осмотреть их внимательно. Не удивлюсь, если обнаружу на граните следы костров и пустые бутылки. От рыбаков и туристов спасенья нет. Больше прочих мне нравится картина «Человек у окна». Какое-то окно. Над окном занавески. Вполне невин ного вида приподнятые занавески. За окном беспредель ная даль. В нее, в эту зовущую, влекущую, засасываю щую даль, уходят какие-то столбы. У окна под занавес ками стоит человек. Совершенно черный человек без ушей и, кажется, без волос. Он будто бы глядит в беско нечность.- Его взгляд провожают столбы. Провожают и вроде бы охраняют. В картине покой и тишина. Полный покой и мертвая тишина. Временами, правда, занавески чуть колышутся — оттуда, из бесконечности, веет лег кий ветерок. Но вообще-то — покой и тишина. Признаться, бывают минуты, когда я начинаю пу тать себя с этим человеком. Тогда мне кажется, что это я стою там, в картине, у окна под занавесками, а без ухий сидит в кресле и глядит на меня с ухмылкой. Чтобы удостовериться в обратном, я ощупываю свои уши* И всякий раз, слава богу, они оказываются на месте. Нр я ничуть не уверен, что так будет и впредь. — А еще кто-нибудь звонил?! — кричу я маме, кото рая бренчит посудой на кухне. — Да, звонили.— Мама появляется в дверях, выти рая руки о фартук. Он линялый, зелененький, с розовы ми мелкими цветочками. Мамины пальцы, покраснев шие от холодной воды, мнут беззащитные цветочки.— Я забыла тебе сказать. Звонок был какой-то странный, Звенело не так, как всегда. Я подумала — междугород ний. Сняла трубку. Женщина говорила. Голос прият ный, грудной. И будто бы издалека-издалека. И назвала она тебя почему-то господином. Можно ли, говорит, по звать господина такого-то? У тебя есть знакомая за границей? — Матушкины руки падают вниз. Складки фартука распрямляются. Из них выглядывают целе хонькие и даже почти не помятые цветочки. 28
— За границей? Что-то не припомню. Нет, конечно же нет у меня никакой знакомой за границей. Откуда ей взяться-то? Возникает пауза. Долгая томительная пауза. Ма тушка стоит в дверях. Я по-прежнему нахожусь в крес ле. Колени мои щекочет неприятный зуд. Кончики паль цев покалывают мелкие острые иголки. — Ну, гляди, гляди! — говорит мама с явным недо верием в голосе и снова отправляется в кухню чистить картошку. Я гляжу на застывшего в столбняке черного чудака под занавесками и завидую ему смертельно. Его не пре следуют призраки, не роются без спросу в его книгах (да и есть ли у него книги?), не звонят ему с того света... С того света! А ведь и впрямь похоже, что с того! «Гос подина такого-то!» Ну, держитесь, господин такой-то! Матушкина голова просовывается в дверь. — Еще Знобишин звонил. Сказал, что выставка его открылась. Ты сходил бы. Неудобно все-таки. Да, неудобно. Надо сходить. Надо показаться Зноби- шину на его выставке. Знобишин, в общем-то, неплохой парень. Добрый. И небездарный. Что-то умеет. Что-то может. Чувствует цвет. Рисует грамотно. И не проныра, не карьерист. И не наглец — кроток. В глазах что-то собачье. Смотрит снизу вверх. Звонит. Заходит. Сидит. Глядит на мои картины. Молчит. Вздыхает. Или гово рит: «Мда-а-а!» Скажет и снова замолчит. Спрашиваю: «Ну что, Знобишин?» — «Да ничего,— отвечает,— по маленьку». И снова молчит. Смотрит. Ест мои картины глазами. Откусывает от них по куску, жует, глотает. Те картины, что поменьше, он глотает не жуя. Очень про жорливые глаза у Знобишина. И всегда у них волчий аппетит. Знобишин — профессионал. Институт художе ственный закончил, даже с отличием. Выставляется. По заказам пишет. Не бедствует. Полушубок у него дубленый добротный, шапка из щипаного бобра. Ко мне он ходит, как в церковь, чтобы прикоснуться к высокому (в церковь-то он, конечно, не ходит). Он так и гово рит — «прикоснуться к высокому». У тебя, говорит, не живопись — это другое. Но что же именно у меня, ска зать не желает.. Сидит, молчит, смотрит. Потом уходит. И снова приходит. Как-то привел своего приятеля, точно такого же, какой, тоже кроткого. Приятель долго-долго, до невозможности долго вытирал ноги в прихожей. После Знобишин подтолкнул его к двери в мою комнату. 29
Приятель вошел. Остановился. Остолбенел. После сел в кресло. После встал, очень громко хрустнул паль цами и принялся шагать по комнате, совершенно по-знобишински пожирая мои полотна глазами. Для полного сходства не хватало ритуального «мда-а-а». Но через некоторое время услышал я и его. Только прия тель произнес это междометие почти шепотом, как бы стыдливо. Нет, не пойду я на выставку! «Натюрморт с нарцис сами», «Лодки у берега», «Портрет Афанасия Петрович ча», «Ледоход», «Натюрморт с матрешкой», «Зима при шла»... Скучный человек Знобишин. И нечего мне ему сказать. Разве что «мда-а-а». Но ведь обидится, если не приду! Пойти все-таки, что ли? Телефонный звонок. Опять Настя. — Чего делаешь? — Сижу. — Где сидишь? — В кресле. — Продолжаешь бездельничать? — Да. — Ты отвратителен! — Знаю. — Сходим на Знобишина! Он звонил, приглашал нас. Неловко как-то. — Сходим. Конечно, неловко. Разумеется, сходим. Отчего же не сходить. Обязательно сходим. Завтра же сходим. Жаль, что сегодня уже поздно, а то и сегодня бы сходили. — Завтра выставка закрыта. — Значит, послезавтра. — Послезавтра родительское собрание. — Тогда, стало быть, через два дня. — Через два дня выставка закроется. Она уже ме сяц как открыта. Знобишин потому и звонил, что вы ставка скоро закроется. А мы все не идем и не идем. Хамство, конечно, с нашей стороны. — Ты права, хамство. Но что же нам делать? — Постараюсь пораньше сбежать с родительского. — Хорошо, постарайся. А ты не брала мой сборник из книжного шкафа, когда приходила в среду? — Нет, не брала. — И не заглядывала в шкаф? — Не заглядывала. — А ты хорошо это помнишь? 30
— Хорошо. А что случилось? Пропал сборник? — Нет, не пропал. — Так в чем же дело? Утром я отправляюсь на службу. Литература не кор мит меня. Живопись — и подавно. Приходится служить. Служба меня тяготит, хотя сама по себе она не так уж дурна. Многие даже завидуют моей службе. «Нам бы такую! — говорят.— А ты все ноешь, все привередни чаешь, все недоволен!» Да, согласен, служба моя не так уж плоха. И, однако, три дня в неделю, а то и четыре, а то и целых пять мне не принадлежат. В эти дни я теряю себя. В эти дни я уже не я, а некто иной, помнящий при том, что был совсем недавно мною, и оттого страдающий еще пуще. Всякий раз, когда я приближаюсь к зданию, в кото ром располагается мое учреждение, когда я вижу его простой, ничего не выражающий, никого не волнующий унылый фасад, настроение мое начинает портиться. Когда же, войдя в вестибюль, я направляюсь к гардеро бу, самочувствие мое становится тошнотворным. Раздевшись, вручаю гардеробщице пальто и шапку. — Шапку в рукав! — говорит она. — Зачем? — спрашиваю я. Всякий раз она говорит мне «шапку в рукав», и все гда я совершенно машинально спрашиваю «зачем?». — Затем, что шапка упасть может, и поди потом разберись, чья она! — отвечает гардеробщица сердито. Покорно запихиваю шапку в рукав. Причесываюсь перед зеркалом. Бреду к лестнице (лифт, как обычно, не работает). Медленно подымаюсь. Проходящие мимо студенты и сослуживцы здороваются со мной. И я с ними здороваюсь. Все меня знают, и я всех знаю. Как китайский болванчик, я непрестанно киваю головой: здравствуйте! здравствуйте! здравствуйте! Но вот сверху торжественно движется начальствую щее лицо. Оно глядит на меня выжидающе и не здоро вается. Потому что я не начальствующее, а простое служащее лицо и должен с начальствующим лицом здороваться первым. — Добрый день! — говорю я, стараясь не выглядеть чрезмерно злым и мрачным. Со злостью я кое-как справ ляюсь, но мрачность остается. Начальство в прекрасном настроении, оно улыбается. 31
— Что вы такой грустный? — интересуется началь ство.— Вы здоровы? Дома у вас все в порядке? — Спасибо, здоров. И дома полнейший порядок. Просто плохое настроение. Не с той ноги встал. — Сочувствую,— говорит по-прежнему улыбаю щееся начальство и, дружески, даже как бы отечески коснувшись ладонью моего плеча, движется дальше. Наконец шестой этаж. Слегка утомившись от вос хождения, вступаю в помещение кафедры. Заседание уже началось. Устыдясь своего опоздания, присажи ваюсь в уголке на свободный стул. Вокруг сидят мои коллеги. Хорошие, в общем-то, люди, неглупые. Я тоже, кажется, неплохой человек и тоже не дурак. Все мы уче ные и учителя. Только мои коллеги по доброй воле и в свое удовольствие, а я по несчастью и на свое мученье. Не хочу я ничего изучать. Не желаю никого учить. Да приходится. Мне всегда казалось, что наука — вещь сомнительная. В желании все познать, во все проник нуть, до всего докопаться, все обнажить и все объяснить есть нечто непристойное. Наука старательно истребляет тайны, будто не замечая, что их не становится меньше. Наука подобна тому известному тощему рыцарю с мед ным тазом на голове, а мир подобен не менее известным ветряным мельницам. Тихо вращая своими крыльями, мельницы спокойно возвышаются на холмах. А рыцарю неймется. Он жаждет битвы и подвига. Ученые пишут мудреные книги, которые способны прочесть только другие ученые. Последние нередко де лают это лишь для того, чтобы убедиться в своем интел лектуальном превосходстве над соперником. Положа руку на сердце могу признаться: будучи ученым, не про читал целиком ни одного научного труда, ограничивался фрагментами. Потому что я не боюсь соперников. Не боюсь же я их оттого, что у меня их нет. А нет их у меня по той причине, что я не настоящий, а ложный ученый, псевдоученый. Бывают ложные лисички и боровики. Бывают и ложные ученые, весьма похожие на настоя щих. Вот и я такой. Правда, я не ядовит, как упомяну тые грибы, я безвреден. Странно, но коллеги почему-то ценят меня как ученого и внимательно читают те статей ки, которые мне время от времени приходится пописы вать. Однако мне хорошо известно, что все это ерунда, что все это не наука, что все это выеденного яйца не стоит, что если бы я был подлинным ученым... Я не ученый, но я и не учитель. Я не люблю никого 32
учить. Я не верю, что можно кого-нибудь чему-нибудь научить, и к завзятым учителям отношусь с неприязнью. Я верю, что можно только научиться. Конечно, процессу самоучения можно помочь.-Но и только. И приходится мне ваньку валять, притворяться, лицедействовать, изображая из себя способного педагога. Честно говоря, у меня это получается. И те, кого я, так сказать, учу, а также и те, кто поблизости от меня простодушно пы таются и впрямь кого-то чему-то научить, верят в мой педагогический дар. Учащиеся не замечают, что учатся сами. А учителя уверены в том, что мне известны особые, тайные, хитроумные приемы учительства, которые я тщательно прячу. Начальствующие особы знают о моих литературных забавах. «Ну как там ваше хобби?» — спрашивают они меня добродушно и покровительственно. Им немножко лестно, что во вверенном их попечению солидном учреж дении имеется свой, почти настоящий, почти профессио нальный и даже чуточку известный сочинитель. За их благосклонное отношение к моим невинным увлечениям мне приходится расплачиваться текстами поздравитель ных адресов. «Дорогой наш Федор Федорович! В день Вашего славного юбилея мы, Ваши ученики, Ваши то варищи и соратники...» Я смотрю в окно. За окном — крыши. Из крыш тор чат трубы и телеантенны. По крышам бегают коты. Над крышами вьются голуби. Выше голубей — облака. Се годня у них непривлекательный вид — они серые, как больничные халаты. За кафедральным столом идет важный разговор. «Надо учесть, что мы упустили из виду... к тому же они послали письмо... это вызывает недоумение и совер шенно необъяснимо... нас, между прочим, неоднократно предупреждали... Красильников, конечно, перегибает, но отчасти он прав... нам не хватает организованности и чувства ответственности... следует в первую очередь обратить внимание на ... к шестнадцатому все необхо димо представить в полном объеме... кто же разрешит такую вольность?., лучше не связываться с этой авантю рой... а что же мы будем делать завтра?., и несомненно, что...» Кто-то произносит мое имя. Ко мне обращаются с вопросом. — Что вы по этому поводу думаете? — Видите ли,— начинаю я,— мне кажется... я пола 2 Г. Алексеев 33
гаю... мне думается... я почти уверен... что гораздо разумнее... гораздо уместнее... немного повременить... немного подождать... не спешить... все как следует обду мать... все взвесить... все проанализировать... учесть все обстоятельства... все возможные последствия... тщ а тельно изучить имеющиеся материалы... должным обра зом подготовиться... подыскать запасные варианты... не нервничать... не дергаться... и спокойно отреагиро вать на это предложение... на эту акцию... на этот вы пад... на это недоразумение... на эту, простите, глу пость... — Спасибо! — благодарят меня. У окна, в треснувшем глазурованном горшке, растет филодендрон. Его большие, причудливо изрезанные листья ложатся на городские крыши. Он очень стар. Он много лет живет в этой неуютной комнате. К его мощному кривому стеблю кто-то привязал пошлую красную бумажную розу. Земля в горшке всегда сухая. На ней валяются окурки и бумажки от конфет. Нижние листья вечно прижаты к подоконнику спинкой кресла. Но филодендрон все терпит. Не ропщет. Он вынослив. Я учусь у него стоицизму. Заседание кончается. Сослуживцы подымаются из-за стола. Медленно, с чувством облегчения и умиро творенности спускаюсь по лестнице. Подаю гардероб щице алюминиевый номерок. Получаю пальто и вы нимаю из рукава шапку — слава богу, она на месте. Напяливаю шапку на голову, застегиваюсь, надеваю перчатки и выхожу (о, радостный миг!) из дверей родного учреждения, которое меня кормит, которое не дает мне пропасть. Час еще ранний. Сумерки не скоро. Можно прогу ляться. Можно встретиться с городом. Я предпочитаю встречаться с ним наедине, тет-а-тет, без посторонних. Его тоже устраивает такой способ общения. Ютиться в городе — это еще не значит видеть, слы шать его, беседовать с ним о новостях, интересоваться его делами, сочувствовать его заботам или радоваться его беззаботности. Живя в городе, можно ведь и прене брегать городом, и избегать общения с ним. Глядя в его лицо, можно не видеть его глаз. Общаться с городом — значит, смотреть ему в глаза. Они голубовато-серые. Иногда они кажутся зеленовато-серыми или коричнева то-серыми. Они спокойны. В них отражаются облака и тучи, закаты и восходы, затмения солнца и фазы .3 4
луны, птицы и самолеты. В их глубине мерцает душа города. У нас с городом неплохие отношения. Я бы даже ска зал, что у нас с ним вполне дружеские отношения. Несмотря на свою мнительность и почти женскую кап ризность, он доверяет мне. Его улицы, набережные, площади, переулки, пустыри, кладбища, скверы, буль вары и парки всегда к моим услугам. Я могу шататься по ним сколько душе моей угодно. Когда же я устаю, город заботливо подставляет мне скамью, или каменный парапет, или хотя бы ступеньку крыльца одного из бес численных своих домов. Я могу посидеть, понаблюдать, подремать или поразмышлять о причине того неизъясни мого, прямо-таки дьявольского обаяния, которым наде^ лено это скопище всевозможных построек, нагромож денных, а местами и довольно аккуратно расставленных на удручающе плоской, пропитанной водою местности, омываемой мутными волнами хмурого, холодного моря. Отдохнув, я продолжаю свое движение по знакомым улицам, не заботясь о том, где могу очутиться. Как ни удивительно, на этих привычных маршрутах меня под карауливают сюрпризы. Всякий раз изумляюсь: как я не приметил эти уникальные ворота? как проглядел этот диковинный карниз? как пропустил этот любопытней ший аттик? как прозевал эту соблазнительную кариати ду, столь добросовестно подпирающую своим затылком угол массивного балкона? Приятно брести по широкой, прямой, пустынной улице, которая утыкается в белую громаду собора. При ятно глядеть, как пучатся и круглятся под серым небом его густо-синие купола. Они большие, но они чего-то боятся. Они сбились в кучу и ждут. Кто собирается на них напасть? Кто намерен их разрушить? Быть может, им можно помочь? Быть может, их судьба не безна дежна? Вблизи купола не выглядят столь беспомощно. Удо стоверившись в этом, я сворачиваю к Фонтанке. Она грязно-серая, как небо. Пожалуй, еще грязнее, еще серее. На льду валяется всякий хлам. У гранитного спу ска томится вмерзший в лед, всеми забытый катер. У не го до слез одинокий, сиротский вид. Легкий, изогнувшийся дугою мостик. Прямой, как рейсшина, Крюков канал. Над рейсшиной торчит стоймя остро заточенный, тонкий карандаш знаменитой коло кольни. 2 * 35
Девочка с эрдельтерьером. Лицо девочки утонуло в большой пушистой шапке из песца. Эрдель очень ве сел. Он лает, прыгает, носится вокруг девочки кругами. Задний, плоский, будто срезанный пилой, некраси вый фасад театра. На льду канала валяются рваные театральные афиши. Площадь. Похожий на резную шкатулку, компакт ный дворец за высокой, ажурной чугунной оградой. Мост. Слева и справа широкая река, покрытая колю чим битым льдом. Слева, и справа, и над головой — про странство. Оно беспредельно, как на моих картинах. В отдалении — опрокинутые вершинами вниз конусы белого пара, извергаемого полосатыми трубами элект ростанции. Поблизости — впавшие в зимнюю спячку буксиры. Набережная. Чугунные цепи на набережной. Ма ленькое кафе на набережной. Мраморные столики. Ко фейный, блестящий никелем, аппарат. Чашки и блюдца. Бутылки. Фасованный сахар в обертке. Аромат крепкого кофе. Разговор за соседним столиком: — Я им говорю: да побойтесь вы бога! — А они? — А они хохочут. Тут я не выдержал и... — Ну и правильно! Чего церемониться? — Вот и я так думаю. Снова набережная. Силуэт стройного бронзового человека, стоящего в позе Бонапарта, выигрывающего очередное сражение. Узорчатая кирпичная церковь, воз двигнутая в самом конце добродушного девятнадцатого столетия с подобострастной оглядкой на уже изрядно удалившийся в историю семнадцатый век. Поворачиваю на улицу, влекущую меня на север, прямехонько на север, в дымку интригующей, что-то обещающей и настораживающей перспективы. По сто ронам вполне пристойные фасады зданий, возникших в ту эпоху, когда бедняжка архитектура была скромна до крайности и по-школярски твердила давно уже прой денное и затверженное. Но иногда проскальзывают мимо и другие фасады. В них запечатлела себя несмелая попытка пролепетать что-то новое. Их игривость под стать их робости, но, в отличие от первых, мертвенно холодных и как бы окостеневших в тупой покорности прошлому, они явно живые. Перемещаясь все далее на север и миновав три оживленных, пересекающих улицу проспекта, я оказы 36
ваюсь в тихом, малолюдном месте, которое еще недавно размещалось на самом краю города, а ныне уже подви нулось в его глубину. Узкая речушка с желтым, пятнистым льдом. Журча ние нечистот, вытекающих из канализационной трубы. Пар, клубящийся над нечистотами. Полусгнившие сваи. Лодки, опрокинутые вверх дном и покрытые толстыми снежными тюфяками. Невдалеке зияет арка кладбищен ских ворот. Из-за нее виднеется приземистый купол небольшой церкви. Кладбище старое, запущенное. Здесь давно не хоро нят. Покосившиеся кресты. Полуразрушившиеся мону менты. Ржавые решетки ветхих оград. Рухнувшие на землю стволы мертвых деревьев. Подхожу к церкви. У входа — скамейка. На ней сидят старушки в черных платках. Одна рассказывает: — И вот, гляжу, входит он, такой веселый-веселый. Но не пьяный. Совсем трезвый. И в глазах чертики так и прыгают, так и прыгают. Оробела я, хотела перекре ститься, да не могу. Хотите верьте, хотите нет. Рука буд то не моя, будто чужая... Рядом со старушками кишение и гуканье голубей, с жадностью клюющих пшено. Головы их не видны, тор чат одни хвосты. Сверху, с деревьев, в эту шевелящуюся массу хвостов камнем падают опоздавшие птицы. — А он мне и говорит: «Ты, бабка Фетинья, руку-то опусти!_Устанет рука-то!» Так, помню, и сказал — уста нет рука... Я люблю старые кладбища. В их печальной забро шенности есть поэзия и сила. Они вырывают душу из потока сиюминутности и подталкивают ее к башне не преходящего. А это кладбище я знаю с детства. Тогда, едва узнав о существовании смерти, я боялся его пани чески. Когда родители водили меня сюда на прогулку, я стыдился своего ужаса и боролся с ним изо всех сил. «Ты чего такой бледный?» — спрашивал меня отец. И я бледнел еще больше. Мне нравится разглядывать старые памятники и читать надгробные надписи. Их мужественная сдержан ность, их переполненная трагизмом краткая и точная информативность меня восхищают. Надежда Ивановна КАБЛУКОВА и сын ее младенец Иван скончались 13 мая 1909 года 37
Отчего умерла Надежда Каблукова вместе со своим новорожденным сыном в один день? Какая тайна кроет ся за этим? И кто до сих пор посещает могилу? Снег расчищен. На мраморной плите лежит красная бумаж ная роза, будто снятая с моего приятеля — филоден дрона. Правда, встречаются и болтливые надписи. Но и они не лишены очарования. В них сквозит наивная надежда на интерес потомков к судьбе уже ушедших и не оста вивших отчетливого следа в этом, еще продолжающем свое бытие малопонятном мире. Под сим камнем погребено тело рабы божией С.-Петербургской Купеческой жены Екатерины Степановны СОКОЛОВОЙ Скончалась 1858 г. октября 19-го дня на 23-ем году от рождения в супружестве жила 5 лет 11 месяцев и 15 дней Любезно-Верной Супруге душевно уважающий супруг в память вечную Люблю я и надгробные стихи, нередко своеобразные по стилю и волнующие своей экспрессией. Явная неода ренность их создателей почему-то вызывает не раздра жение и усмешку, но, напротив, сочувствие и даже уми ление. В летах невинности оставшись сиротою, Ты, Ангел, на земле гостить не захотел, Но за родителем в мир лучший улетел И безутешную" похитил мать с собою, Чтобы за гробом вновь с супругом съединить И с ними чистых душ восторги разделить. Прости. Небесный гость в обители блаженных, Ликуй с бесплотными и радуй незабвенных. Как жаль, однако, что ныне почти позабыт обычай начертания подобных стихов на надгробных монумен тах! Впрочем, не только этот добрый обычай предан теперь забвению. Огибаю церковь. Окна ее освещены. Слышится хор. Началась вечерняя служба. Иду по узкой, протоптанной в снегу тропинке в сто рону речки. Впереди виднеется небольшая часовенка с покосившимся крестом над железными ребрами ли 38
шившейся покрытия главки. Часовенку эту я помню. С детства, с тех самых далеких времен помню я ее тем ный, пугавший меня силуэт, полуприкрытый стволами деревьев. Но ни тогда, ни позже так и не приблизился я к ней ни разу, так и не поинтересовался, кто под ней погребен. Приближусь хоть сейчас. Снег жестко, но мелодично скрипит под моими ботин ками. Деревья и памятники отступают в стороны. Ч а совня растет и потихоньку разворачивается ко мне глав ным фасадом. Останавливаюсь. Стою перед нею. Огля дываю ее. Серый известняк. Резьба по камню. Владимир, три надцатый век — неорусский стиль начала двадцатого. Два небольших окна под самой крышей. На окнах тол стые железные решетки и остатки стекол. Вход заложен кирпичом. Над входом неглубокая ниша для иконы и надпись: Ксения Владимировна ОДИНЦОВА-БРЯНСКАЯ ум. 16 декабря 19... В том месте, где на камне был обозначен год смерти, небольшая выбоина. Будто ударили чем-то тяжелым. Сразу за часовней спуск к речке. В полынье у самого берега неподвижная коричневая вода. К ней склоняются тонкие ветки прибрежных кустов. По льду расхаживают две вороны. Время от времени они что-то клюют. За реч кой, на другом берегу, громыхая проезжает трамвай. Мальчишка с портфелем бежит по берегу и орет: «Вить ка! Витька! Погоди-и-и!» Снег вокруг часовни чистый, ровный. На нем четко отпечатываются мои глубокие следы. Обхожу часовню вокруг. Не так уж плохо она сохранилась. Резьба почти цела. И крыша тоже. Жаль, что главка так обветшала. Брянская... Где-то, когда-то слышал эту фамилию... В детстве., или позже... или не так уж давно. Слышал или видел ее напечатанной в какой-то книге... или в жур нале, в каком-то старом, очень старом журнале. В об- щем-то даже неоднократно и слышал и видел... да, да, неоднократно. Брянская... Брянская... Ах, Брянская! Неужели это та самая Брянская! Ну конечно же та са мая! Вот она где, голубушка, приютилась! Вот она, ока зывается, где! Стою перед часовней, радуясь находке. Будто я искал эту могилу, будто я долго и упорно ее искал, и вот 39
наконец-то мои поиски увенчались успехом. В тумане памяти возникают просветы, прорехи, сквозные отвер стия. В них виднеется нечто расплывчатое, полускры тое еще туманом. ...Певица... была знаменита... пела что-то цыган ское... была очень знаменита... потом ее забыли... почти совсем забыли... иные времена, иные песни... а была страшно знаменита и, кажется, богата... да, разумеется, богата — вон какая часовня, какой мавзолей! Взобравшись на ограду соседней могилы и уцепив шись рукой за решетку окна, заглядываю внутрь часов ни. Она пуста. На облупившемся потолке остатки роспи сей. На стенах остатки мраморной облицовки. На полу явственно обозначен небольшой квадрат люка, будто его недавно открывали. В углах скопился принесенный ветром снег. Спрыгиваю с ограды. За речкой проезжает второй трамвай. Безнадежно серые облака топчутся над клад бищем, не пытаясь скрывать свою больничную непри каянность. Порыв ветра. Скрип и стук ветвей над голо вою. В моем мозгу вертится старая поцарапанная пла стинка, истязаемая затупившейся иглой: «...была знаме нита, а теперь забыта, увы, забыта, всеми, всеми забыта, увы, забыта, а была знаменита, была знаменита, была знаменита, но теперь забыта, увы, забыта, увы, забыта, увы, забыта...» — Да, забыта! — говорит кто-то рядом со мною скрипучим, противным голосом. Оглядываюсь. Предо мною старичок с седой бород кой клинышком, в круглых, железных, старомодных очках, в каракулевой старомодной шапке пирожком, в черном старомодном потертом пальтеце и в ветхоза ветных фетровых ботах. — Полностью, окончательно забыта! — произносит старикашка торжественно и даже несколько угрожаю ще. Очки его зловеще посверкивают. Глаз не видно, они прячутся за очками (может быть, их и нет совсем — вместо них очки?).:— А ведь неплохо пела, вовсе непло хо! — добавляет старичок и, повернувшись ко мне спи ной, медленно удаляется. Сделав несколько шагов, он оглядывается,' и опять очки его сверкают недобрым блеском. И глаза по-прежнему отсутствуют. Гляжу ему вслед. Гляжу, как он движется между памятниками, сам похожий на памятник, на ходячее надгробие в шапке пирожком и в очках. Гляжу, как он 40
исчезает за монументами, как он растворяется в этом заброшенном городе позабытых мертвецов. Может быть, он тоже мертвец? Сейчас спустится по лесенке на дно склепа, уляжется в гроб, прикроется крышкой и будет лежать, как лежал, и будет лежать спокойно? Возвращаюсь к церкви. Подхожу к паперти. Поды маюсь по ступеням. Снимаю шапку. Запах ладана, колеблющееся пламя свечей, непо движные огоньки лампад, яркая позолота иконостаса, белые полотенца на иконах, вкрадчивый голос священ ника. Стою, слушаю. — Богородице, дево, радуйся! Благодатная Марие, господь с тобою, благословенна ты в женах и благо словен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших... Рядом со мною ничком на полу маленькая серенькая старушонка — серенькое пальтишко, серенький платок на голове, серенькие валенки. Как мышь. И совсем не шевелится... Покупаю в киоске свечу за рубль и зажигаю ее у образа Богоматери (глаза огромные, младенца держит крепко, судорожно сжимая его тельце, будто боится — вот-вот отнимут). Шепчу еле слышно: •— Помяни... Мария, позабытую Ксению Брянскую. Если не трудно. Выйдя из кладбищенских ворот, я натыкаюсь на ве черние сумерки. Они бесшумно, ловко пробираются в город и располагаются в нем с комфортом. Наступает их час. Сумерки просачиваются в .переулки и наполняют до верху дворы-колодцы. Подворотни уже целиком во вла сти сумерек. Здесь густеет, уплотняется темнота. Сумер ки прорываются на улицы и льются в обширные резер вуары площадей. Они подымаются все выше и выше, к верхним этажам домов. Они подкрадываются к карни зам и заползают на крыши. Они грозят городу полней шим затоплением. Они упорны и целеустремленны. Безнаказанность их действий очевидна. Город не пы тается защищаться, он покорился судьбе, он обречен. Двигаюсь, раздвигая полумрак своим телом. Он тот час же смыкается за мною. Плыву в полумраке, рассе кая его грудью, разгребая его руками, ощущая его упру гое сопротивление. Рядом со мною плывут прохожие. Чуть поодаль проплывают автобусы и такси. Я питаю слабость к сумеречному вечернему городу. 41
Меня волнует этот искушающий, ненадежный, обманчи вый час полутьмы-полусвета, когда фонари еще не з а жглись, когда исчезают объемы и на их месте остаются только силуэты, когда царит синее и фиолетовое, лишь кое-где исчерканное красными, белыми и зелеными ка ракулями уже горящего неона. Я люблю этот час сожа лений о навеки утраченном прошедшем дне и неясных надежд на благоразумие грядущей ночи. В этот час про хожие лишаются лиц. Безликость придает им значи тельность, превращая их из людей каких-то в людей вообще, в тех людей, которые обитают на моих карти нах. А лицо города в полумраке становится неузнавае мым и даже слегка враждебным. Я боюсь смотреть в него. Но все же смотрю. Иду по длинному, безнадежно прямому проспекту, ось которого прочерчена светящейся линией уже з а жженных ламп. Гляжу в освещенные витрины. ...Забыта. Отчего же забыта, если хорошо пела? От чего же время поступило с ней так жестоко? В чем про винилась она перед вечностью и потомками? Или веч ность столь прожорлива, а потомки столь неблаго дарны? Или все-таки она пела не так уж здорово? Так себе пела? И слава ее была незаслуженной, и успех ее был случаен? Витрина магазина игрушек. Большой надувной кро кодил. Хвост у него толстый. Морда у него добрая. До вольно обаятельный крокодил. Рядом кукла-блондинка с круглыми голубыми глазами. Немножко похожа на Анастасию. Смотрит на меня с удивлением. Чего во мне удивительного? Тут же оранжевый плюшевый медведь. Почему, собственно, оранжевый? Вопрос, впрочем, бес смысленный. Отчего же не быть ему оранжевым? Очень красивый ярко-оранжевый медведь. И еще какой-то зверь неизвестной породы. То ли пес, то ли заяц, то ли лисица. Пожалуй, все-таки пес. Но не исключено, что он все же заяц. ...Забыта. Что такое забвение? Как выглядит Лета? Широкая она или узкая? Быстрая или тихая? То, что она глубокая, совершенно очевидно. А можно ли пить ее воду? Вода забвения, наверное, жутко холодна — зубы от нее ломит. Витрина овощного магазина. Среди банок с консер вированными бобами, среди кочнов капусты и увядших пучков зеленого лука спит большой, рыжий, пушистый кот. Спит в непринужденной позе, лапами кверху. Жи 42
вот у кота светло-желтый, подушечки лап нежно-розо вые, нос тоже розовый. Хвост изящно откинут и свисает с полки наподобие пучка увядшего лука. ... Как эфемерна слава! Как призрачен успех! Как безнадежны усилия человеческие в неравном поединке со временем! Витрина парикмахерской. Сквозь нее виден женский салон. Несчастные женщины неподвижно, как изваяния, сидят под какими-то блестящими металлическими кол паками, напоминающими космические аппараты. Для того, чтобы прическа была достаточно элегантной и прочной, возникает необходимость в непродолжитель ном космическом полете. Двум женщинам стригут воло сы. Отсекаемые ножницами пряди беззвучно падают на пол. Молоденькое, совсем еще юное созданье женско го пола сидит за столиком маникюрши. Ее руки лежат на белой подушечке. Мелькают сверкающие никелем маникюрные щипчики. Рядом — шеренга бутылочек с лаками для ногтей. ...Интересно, какая она была? Небось толстуха (все певицы страдают ожирением). Этакая монументальная, грузная брюнетка без шеи и без намека на талию. Срос шиеся на переносице черные брови. Волосатая бородав ка над пухлой малиновой губой. Голос, разумеется, был низкий, грубый, почти мужской. Когда пела, приплясы вала, поводила плечами, поигрывала бедрами, теребила короткими, унизанными перстнями пальцами концы черной шали с длинными кистями (уж конечно, была и ш аль!). Витрина женского ателье одежды. На переднем пла не два манекена. На заднем — швейная мастерская. Широкие столы. На столах куски материй. У столов швеи с булавками во рту. В глубине несколько мастериц за швейными машинками. В помещении жарко. Все швеи одеты по-летнему. Форточка открыта. В ней мель кают лопасти вентилятора. ...Старичок-то вроде бы и рад, что она забыта. Ко нечно, помнит ее. Расспросить бы его, какая она была. Упустил старичка. Растерялся. Очков его испугался. Странноватый, вообще-то, был старик. Жутковатый. В часовне, конечно, что-то было. Стояла какая-нибудь статуя. А Одинцов, стало быть, ее муж. Тоже певец? Или адвокат? Или военный? Военные всегда обожали цыганский жанр — гитарный звон и все эти вздрагива ния, и все эти замирания, и все эти выкрики, и вихри 43
разноцветных юбок, и дробь сапогов, и шлепки ладоней по голенищам. Витрина книжного магазина. Господи, сколько уже написано книг! А я, сочинитель, пишу новые. Сумерки угасают. Сгустившись до предела, они пре вращаются в ночной мрак. Крыши, трубы и антенны растворились во мраке. Только освещенные прожекто рами шпили и купола дерзко, но без дурных намерений вонзаются в черную пустоту неба, лишенного звезд и луны. Приглядевшись, можно, однако, заметить в небе некое движение. Это сонно колышутся плотные массы уже надоевших мне больничных облаков, решивших, как видно, заночевать над городом. Поутру выспавшиеся облака тихо покидают место своего ночлега и удаляются к востоку. Загромождав шееся ими нежно-голубое февральское небо открывает ся взорам уже отвыкших от небесной голубизны горо жан, а также многочисленных туристов, которые, как всегда, заполняют центральные кварталы города и вы страиваются в длиннейшие очереди у дверей музеев. Посещения издательства травмируют меня не менее, чем пребывание на службе. Но это травмы иного рода. Они сулят некую компенсацию, некие радости, за кото рые можно и пострадать. Поднявшись на четвертый этаж, я подхожу к двери с табличкой «Главный редактор» и приоткрываю ее. — Разрешите? — говорю я и, услышав в ответ «да-да-а», вхожу в кабинет. Садитесь! — говорит редактор, и я сажусь, почти утонув в глубоком и чрезмерно мягком, подозрительно мягком кресле.— Я пригласил вас вот по какому слу чаю,— продолжает редактор, глядя на меня поверх сдвинутых на кончик носа очков. Его белые, очень чи стые, типично редакторские руки сложены на широком, массивном, типично редакторском столе, а точнее — на моей рукописи, которая лежит на столе.— Ваша рукопись великовата. Объем книги не должен превы шать двух печатных листов. Придется сокращать. Я тут кое-что отобрал. То, что помечено знаком минус в кру жочке, на мой взгляд, можно изъять вполне безболез ненно. Книга станет даже лучше, компактнее. Посмот рите. Подумайте. Прикиньте. Не тяните. Рукопись вер нете через две недели. 44
— Но, видите ли,— начинаю я неуверенно,— по до говору издательство обязуется опубликовать сборник объемом в три листа... Рукопись пролежала у вас уже три года, и я надеялся... — У нас нет бумаги. Когда будет — неизвестно. Мы можем, если хотите, отложить вашу книгу еще на год. Но нет гарантии, что через год бумага появится в долж ном количестве. — Так, стало быть, все издания этого года сокра щаются из-за недостатка бумаги? — Ну... не все. Не совсем все. Но многие. — А какие, например? — Я, право, не помню. Можете справиться у секре таря. Редакторские глаза уже скрылись за стеклами очков. Стекла поблескивают, бликуют, как у злого старичка на кладбище. Редакторские пальцы шевелятся, перебирая листы моей несчастной рукописи. Над редакторской головой восседает в золоченой раме Лев Николаевич Толстой. Взгляд его суров. Брови насуплены. Борода обильна и неопрятна. Старец внимательно глядит в з а тылок редактору. Тот, наверное, чувствует присталь ность толстовского взгляда и потому ежеминутно пере дергивает плечами. Звонит телефон. Редакторская рука тянется к трубке и подносит ее к белому плоскому уху. — ...Разумеется! Никаких разговоров не может быть! Пусть скажет спасибо, что мы... Ведь можно было бы вообще... Да, да, сейчас приду! Редакторская спина распрямляется, и редактор встает. Оказывается, он невысок, щупловат и лишен приличествующей его положению солидности. Ладонь редактора протягивается ко мне. Выхожу на проспект и сворачиваю на набережную канала. Не торопясь, двигаюсь к возвышающейся впе реди цветистой, московского типа церкви, которая, не уместившись на суше, сползла с берега на воду, точ нее — на лед, засыпанный собранным на улицах гряз ным снегом. Дойдя до горбатого мостика с фонарями, перехожу на другой берег и продолжаю двигаться впе ред, разглядывая на ходу разноцветные главы причуд ливого храма. Его кресты сияют золотом на фоне все еще голубого, хотя уже и не столь прозрачного, туск неющего неба. 45
Мне не везет. Мне жестоко не везет. Меня вроде бы печатают, а вроде бы и нет. Меня печатают чуть-чуть, едва-едва. Создается лишь видимость, что меня печа тают. Редакторы журналов и издательств приветливо улыбаются, дружески смотрят мне прямо в глаза, участ ливо интересуются моими литературными делами и дают мне обещания. Но, глядя мне в глаза, они умудряются одновременно глядеть сквозь меня куда-то вдаль. Вда ли, за моей спиной, всегда оказывается что-то очень важное, привлекающее редакторское внимание. Иногда я быстро оглядываюсь, чтобы заметить это важное. Но, увы, не замечаю ничего существенного. И недоумеваю. "Наверное, я пишу что-то не то. А может быть, не так. Худший вариант, если пишу не то и не так. Но ведь я пишу неплохо! Об этом твердят сами редакторы. Об этом сообщают читателям мои, правда немногочислен ные, рецензенты. Об этом мне пишут в письмах мои поклонники и поклонницы (есть они у меня). Наверное, надо писать как-то по-другому. Но как? Как все остальные? Но мне не хочется писать, как пишут все остальные. Я желаю писать по-своему. «Просто ты не умеешь писать, как пишут все осталь ные, а надо уметь!» — так сказал мне три года тому назад литератор В. «Просто ты слишком упрям, и это нехорошо!» — ска зал мне в прошлом году литератор Ф. «Просто ты дьявольски гордый! — сказала мне поэтесса Ш. месяц тому назад.— А излишняя гор дость — порок!» — добавила она и засмеялась серебря ным смехом (ее всюду печатают). «Ты, друг, сам придумал себе такую биографию. Вот и мучайся!» — эти мрачные слова неделю тому назад прошептал мне в лицо весьма маститый поэт, дохнув тяжким, водочно-селедочным ароматом. «Черт подери, отчего я не такой, как все?» — думаю я частенько. «Оттого, что все они утки, гуси и курицы, а ты — лебедь» — говорит мне преданная Настя, и в эту минуту я люблю ее безумно. На днях позвонила какая-то девица. «Вы извините. Вы меня не знаете. Но я хотела вам сказать, что у вас удивительные стихи. Они открыли мне целый мир. Спасибо вам. Извините». Эта девица, конечно, истеричка, восторженная дура. Небось каждому мало-мальски печатающемуся стихо творцу звонят такие психопатки. И все-таки... 46
А давеча прислал письмо некий темпераментный юноша. «Ваши стихи меня потрясли. Как просто, умно, со временно! Вы — лучший поэт наших дней!» Этот молодой человек — южанин. Южанам свойст венна повышенная эмоциональность, они любят преуве личивать. Их все время тянет к гиперболам и аффекта ции. И однако... А одна интеллигентная дама сказала: «Вы хорошо пишете, очень любопытно пишете, талантливо пишете. Но вы пишете слишком оригинально. Вас начнут по нимать через пятьдесят лет. Приготовьтесь к этому». А один столичный знаток литературы написал мне: «Это не поэзия. Это проза, да к тому же посредственная. Это пустое, беспочвенное, бездуховное, бессмысленное, враждебное здоровым традициям оригинальничанье. Пишите нормально и не кривляйтесь!» А друзья говорят мне: «Плюй на всех и пиши, как пишешь. И меньше ходи по редакциям». Но я все хожу и хожу по редакциям. Ограда, мимо которой я шагаю, обходя сзади выше упомянутую церковь, во всех отношениях великолепная ограда из кованого железа с очень натуральными ши рокими листьями и не менее натуральными полураспу стившимися цветами, высокая, пышная сквозная огра да, полукольцом окружающая удивительную церковь, вдруг прерывается, и я вхожу в заваленный снегом Михайловский сад. По расчищенной дорожке иду к бело-желтому небольшому павильону, стоящему в глу бине сада и многократно перечеркнутому черными ство лами деревьев. А я все хожу и хожу по редакциям. Как и всякому писателю, мне хочется печататься. Как и всякому писателю, мне требуются читатели. Как и всякий писатель, я жду признания. Да и от славы я бы.не от казался. Она не будет лишней. Говорят, что она обреме нительна, но мне кажется, что я справлюсь с этим бре менем. Эй, слава! Где ты? Я тут! Я прощу тебе твой капризы, твою взбалмошность. Я даже готов простить тебе твою неверность! Я жду тебя, эй, слава! Ты слы шишь меня? Подойдя к павильону, я останавливаюсь и любуюсь этим изящным пустячком, так, между делом, для одного лишь удовольствия созданным знаменитым мастером. Из-за колонны выходит женщина, и я вздрагиваю. 47
Стройна. Роста среднего. Пальто черное, длинное, до пят, узкое в талии. Небольшой стоячий воротничок из соболя. Соболь по подолу и на рукавах. В руках боль шая муфта, тоже из соболя. Волосы пышные, темно- русые, с золотистым отливом... Плоская соболья шапоч ка... Сбоку цветочек. Лицо? Его не видно. Женщина смотрит в сторону. Виден только висок. На виске выбив шийся из прически локон. Видна щека. На щеке легкий румянец. Видно розовое маленькое ухо. В ухе крупная серьга с красивым зеленым камнем. Наверное, это изумруд. Постояла. Снова скрылась за колонной. Затаив дыхание, поднимаюсь по ступеням на камен ную площадку, крадусь к колонне, осторожно загляды ваю за нее— никого! Вдруг вижу — незнакомка в соболях идет по аллее, идет быстро,, мелкими шажками (теперь женщины так не ходят). Бросаюсь следом, но она уже далеко. При бавляю шагу, но она идет слишком быстро, будто знает, что я ее преследую, будто пытается скрыться от погони. Ворота. Запыхавшись, выбегаю на Садовую. У тро туара стоит коляска. Настоящая, одноконная, крытая черным лаком, легкая коляска. Поднятый кожаный верх. Широкая спина возницы с голубым кушаком. Гне дая тонконогая лошадь. «Отчего же коляска, а не сани? — мелькает у меня в голове.— Ах, да! Мостовые посыпают песком!» Рядом с коляской стоит моя незна комка. Она вытаскивает руку из муфты, подхватывает подол пальто, ставит ногу на ступеньку (ботинок чер ный, с узким носком и высокой шнуровкой) и легко вска кивает в экипаж. Кучер натягивает поводья, и лошадь с места берет рысью. Мягко покачиваясь на рессорах, коляска уезжает. Я провожаю ее взглядом. Задержав шись у перекрестка, она сворачивает на Инженерную. Лицо! Его я так и не увидел. Киносъемка, конечно. В городе что-то снимают. Сей час перерыв. Актрисе, а может быть, всего лишь ста тистке, захотелось прогуляться. Все натурально: и ш а почка, и ботинки со шнуровкой, и муфта, и голубой кушак кучера. А как приятно прокатиться по городу в старинной коляске... Но ведь там, в вагоне, тоже была она! Не снимая старомодного пальто, не меняя старо модной прически, оставаясь все в той же «таблетке» с цветком, едет куда-то за город? Господи! Да мало ли почему она отправилась за город! Съемка идет одно- 48
временно и в городе и где-то в пригороде. Вечером воз вращалась со съемки — только и всего! Но в электричке она была без сережек — хорошо помню. А тогда, в ком нате, конечно мне померещилось. Книжку я сам брал машинально, не соображая, думая о чем-то другом и з а быв прикрыть дверцу. Такое бывает со мною, бывает. И все это вместе — совершенно случайное, да, да, слу чайное, беспричинное, ни к чему не обязывающее и ни на что не намекающее стечение обстоятельств. Коляска-то, между прочим, отличная. И, кажется, совсем новая. А лошадь холеная и хороших кровей. Прекрасная лошадь. Соболь явно натуральный. Изум руды вроде бы тоже. Нет, не статистка — актриса. Лю бопытно, что снимают? Очередной рассказ Чехова? Или за Бунина уже взялись? Или это исторический фильм? Дама в соболях — бесстрашная революционерка. В муфте она прячет браунинг. Ей поручено политиче ское убийство. Но провокатор помешает ей выполнить задание. Она, бедняжка, окончит свои дни на виселице. Браунинг небось совсем маленький, симпатичный. Пули отравленные. Пули непременно должны быть отравлен ными, чтобы уж наверняка. Но как изящно приподняла она рукою подол! Будто это вовсе привычное для нее дело, будто каждый день по нескольку раз садится она в экипаж. Актриса, ви дать, способная. И хорошо вошла в образ. Настин дом построен в том стиле, который когда-то почти у всех вызывал негодование, а теперь почти всех приводит в восторг. Фасад живописен и претенциозен. Он благоухает цветами и женской парфюмерией. Цветы растут на карнизах и прямо на стенах, образуя подобие плотно засаженных клумб. Их вялые, длинные стебли, слегка изгибаясь, безвольно тянутся вниз и опутывают оконные наличники. Над окнами виднеются головы кра сивых печальных женщин с распущенными змеевидны ми волосами. Волосы тянутся к цветам. Цветы впле таются в волосы. Печальные красавицы выглядывают из зарослей экзотических растений. В вестибюле остатки мраморного камина. Он тоже украшен женской головой. Но эта женщина почему-то весела — она улыбается. Потолок вестибюля сплошь покрыт гипсовыми листьями. Вероятно, это листья тех цветов, которые на фасаде. 49
Настя живет на третьем этаже. Между вторым и третьим этажом на лестнице сохранился витраж: крас ная лодка под белым парусом несется по синему морю, разрезая носом кудрявые волны. Над морем повисли сдобные, румяные облака. Дверь Настиной квартиры. Старинная бронзовая ручка, до блеска вытертая руками жильцов. Над кноп кой звонка — табличка: Алтуфьевы — 1 зв. Панкратова — 2 зв. Коган — 3 зв. Рюхины — 4 зв. Курнаков — 5 зв. Нажимаю на кнопку два раза. За дверью торопливые шаги, лязг отпираемых запоров. Дверь распахивается. Меня накрывает облако дивного аромата («Шанель» № 5). На пороге Настасья. Пушистый серый свитер, желтые вельветовые брючки, домашние тапочки восточ ного фасона с загнутыми носками и ярким шитьем. При ческа безукоризненна. Подрисованные глаза — тоже. Накрашенные губы — тоже. В глазах синее сияние. Пушистый свитер придает Насте сходство с каким-то симпатичным зверем, которого хочется тут же погла дить и потискать. Настя широко улыбается, предоставляя мне воз можность еще раз убедиться в том, что и зубы у нее, слава богу, удались. Она прижимается щекой к моей бороде. Ее ресницы щекочут мне нос. — Вытирай как следует ноги! — говорит Настя.— Пол только что вымыт. Тщательно и с удовольствием вытираю ноги о рези новый половичок. Идем по длинному, полутемному коммунальному коридору. Слева и справа — двери. У каждой еще один половичок. Вот и Настина дверь с половичком. Он какой-то особенный, по-женски кокет ливый. Опять вытираю ноги. Стараюсь. — Ну хватит, хватит! — говорит Настя, и мы вхо дим в комнату. Мне полезно бывать у Насти. Я чувствую себя здесь умиротворенно. Настино жилище — маленький жен ский рай. Все здесь женственно, женоподобно — и ме бель каких-то особенно мягких очертаний, и шторы какого-то лукавого, соблазнительного рисунка, и ковер с каким-то волнующе-длинным и нежным ворсом, и фар 50
форовые статуэтки на серванте, изображающие игривых красавиц восемнадцатого века в черных полумасках и с раскрытыми веерами, поднесенными к алым губкам. Даже развешанные по стенам репродукции с известных пейзажей Куинджи выглядят почему-то женственно. Настина комната заменяет ей целую квартиру. Здесь и . гостиная, и спальня, и столовая, и частично кухня (Настя держит холодильник в комнате). Вокруг полней шая чистота и полнейший порядок. Пыли нигде не вид но. Все вещи стоят и лежат на своих местах. Настя аккуратистка, чистюля, чистоплюйка, и это мне ужасно нравится — я и сам чистоплюй. Рядом еще одна комна та, поменьше. В ней ютится Женька. Ему восемь лет. Он белобрыс и веснушчат. Он голубоглаз, как Настя. Но сейчас его нет, он у бабушки. На столе приготовлено угощенье — бутылка мароч ного портвейна, сыр, яблоки, пастила. — Ну, что с книжкой? — спрашивает Настасья, на ливая в рюмки портвейн. — Неважно,— отвечаю я.— Придется выбросить десяток стихотворений. Они экономят бумагу. — Свинство! — возмущается Настя. Она вскаки вает со стула и шагает по комнате, на мужской манер, засунув руки в карманы своих штанов. — Нет, какое скотство! — не унимается Настя.— На твои стихи не хватает бумаги! — Ладно, не расстраивайся,— говорю я,— мне не привыкать. — Бедный ты мой! — шумно вздыхает Настя и, по дойдя сзади, обвивает мою шею пушистой рукой.— Страдалец ты мой! Хорошие всегда страдают, а плохие веселятся! Она наклоняется и, запрокинув мою голову, целует меня в губы. Поцелуй сильный, долгий и жадный. На раздвинутом диване появляются простыня и по душки. Свет гаснет. В окне фиолетовые сумерки. Они снова затопляют неспособный постоять за себя слабо характерный город. Они заглядывают в комнату. Они подсматривают, как раздевается Настя. А Настя умеет раздеваться. А Настя раздевается талантливо. А Настя раздевается вдохновенно. О, как это все!.. Трудно подыскать подходящий эпитет. Так, наверное, раздевались наложницы фараонов, с детства наученные тонкому искусству раздевания. Так, вероятт но, раздевались молодые, еще любимые королями коро 51
левы, когда им приходилось обходиться без помощи прислуги. Так Диана обнажалась на берегу ручья, когда ее увидел несчастный Актеон. Расстегиваются пуговицы, крючки и молнии. Развя зываются узелки, освобождаются петли. Что-то переле тает через голову. Что-то сползает вниз, на бедра, и да лее к лодыжкам. Что-то чуть задерживается на локтях и коленях. Что-то скользит безо всякой задержки. Что- то уже валяется на полу, уже топчется' голыми ступ нями. Я целую мягкий, теплый Настин живот. — Не горюй, мой дорогой! — шепчет Настя и умол кает. Раздается громкий и мелодичный бой часов (недав но Насте подарили электрические часы с боем). — Ой! — вздрагивает Настасья.— Уже семь часов! Если мы не придем, Знобишин смертельно обидится, смертельно! Я тебя умоляю! Не проходит и пяти минут, как то, что валялось на полу и было разбросано по всей комнате (только в этом единственном случае Настя позволяет себе что-то раз брасывать), снова обретает свои места на бесподобном Настином теле. Зажигается свет. Настя прихораши вается у зеркала. Я подхожу к ней и беру ее за плечи. Я вижу в зеркале голубоглазую, светловолосую, совсем еще молодую и очень привлекательную женщину, кото рую бесцеремонно обнимает какой-то бородатый и уже немолодой субъект. Настя смеется. — А мы с тобой неплохая парочка! — говорит она. Обсуждение выставки закончилось. На него мы опоз дали. Знобишин издали машет нам рукой. Он улыбает ся. У него счастливое лицо. Его, конечно, хвалили. Его всегда хвалят. Знобишин подходит и церемонно целует Настину РУКУ- — Вы, Анастасия Дементьевна, просто ослепитель ны! Вами можно любоваться только сквозь дымчатые очки! Знобишин называет Настю по имени и отчеству. Так ему нравится. Он давно уже влюблен в Настю, и об этом знают все. Насте приятно, что Знобишин влюблен. И даже мне это приятно. 52
- Настя берет Знобишина под руку. Мы идем по залу. Все смотрят на Настю и Знобишина. Я тоже смотрю на них. «Красотка!» — говорит кто-то за моей спиной. «Да, хороша! — соглашается второй голос.— Везет Зноби- шину!» На стенах знобишинские шедевры: «Натюрморт с нарциссами», «Лодки у берега», «Портрет Афанасия Петровича», «Ледоход», «Натюрморт с матрешкой», «Зима пришла». — Приятный колорит! — произносит Настя, оста навливаясь у «Натюрморта с матрешкой». — А теперь ко мне в мастерскую! — провозглашает Знобишин. — Чудесно, чудесно! Отпразднуем ваш успех! — радуется Настя. Едем в такси. Останавливаемся у магазина. Зноби шин нас покидает, но вскоре возвращается, прижимая к груди бутылки шампанского. — Сегодня будем пить одно шампанское! — кричит он. «Его не узнать,— думаю я,— успех преображает человека». Едем дальше. Держим на коленях бутылки. — Смотри-ка,— шепчу я Настасье,— у Знобишина за плечами что-то виднеется. Не крылья ли это? — Ау, Знобишин! — говорит она.— У вас на спине что-то торчит! — Где? — пугается Знобишин и поспешно засовы вает руку за спину. — Ха-ха-ха! — смеется1 Настя.— Это же крылья, Знобишин! Это ваши собственные крылья! Вы окрыле ны! Вы крылаты! Ха-ха-ха! — смеется Настя, тычась ли цом в плечо смущенного и совершенно раздавленного счастьем Знобишина. Подворотня. Первый двор, довольно широкий. Тун нель проезда. Второй двор, чуть поуже. Еще туннель. Третий двор, узкий, как щель. Обшарпанная дверь. Узкая черная лестница с железными перилами. Ведра у дверей квартир. Запах кошек, щей с говядиной, котлет с луком, маринованной селедки, копченой трески, з а плесневелого хлеба, несвежих яиц, окурков, апельсин ных корок, подгоревшего подсолнечного масла, гнилой картошки, тухлой капусты. 53
Поднимаемся. Миновали четвертый этаж, пятый, шестой. — Я вас умоляю, Знобишин! Скажите честно, сколь ко мы еще будем тащиться по этой вонючей лестнице? — стонет запыхавшаяся Настя. — Уже пришли! — объявляет Знобишин. Перед нами небольшая дверь с толстым железным засовом и висячим замком внушительных размеров. Знобишин долго возится с ключами. Наконец дверь распахивается с жалобным писком. За нею виднеются прутья железной решетки. Снова бренчание ключей. Но вот и решетка уже открыта. Щелкает выключатель. Входим. У Знобишина, оказывается, великолепная мастер ская. В мансарде. Просторная, удобная, обжитая. В прихожей висят неизвестные мне знобишинские тво рения. В рабочей комнате — мольберт с незаконченным городским пейзажем, палитра, тюбики, бутылки, кисти, мастихины, подрамники, пустые рамы, мраморная голо ва Лаокоона, запах льняного масла и скипидара. В ком нате для приема гостей — тахта, накрытая лохматыми собачьими шкурами, плохо сохранившееся кресло пав ловских времен, значительно лучше сохранившийся низ кий столик неизвестного времени и небольшой книжный шкаф начала нашего века в полной сохранности. В шка фу книги по искусству и несколько фотографий, прижа тых к стеклу. Бодрый, приплясывающий, подпрыгивающий, неуз наваемый Знобишин то и дело убегает на кухню и при таскивает оттуда тарелки, вилки, стаканы и какую-то закуску. После он приносит старинный хрустальный бокал с замысловатым вензелем на боку. — Внимание! Восемьсот девятнадцатый год! — тор жественно изрекает хозяин. Бокал идет по рукам. И вер но: под вензелем цифра — 1819.— Поклонники! — про должает Знобишин.— Поклонники моего скромного таланта поднесли презент. Из него будет пить божест венная Анастасия Дементьевна! Кто желает помыть руки — извольте. По коридору налево. Настя уходит. Подхожу к шкафу. Разглядываю вы ставленные за стеклом фотографии. На одной из них — старой, коричневого оттенка, наклеенной на толстое картонное паспарту с золотым тиснением, с гербом и фамилией владельца фотоателье,— молодая женщина. Она сидит на стуле с высокой спинкой, украшенной 54
почти такими же цветами, как и на фасаде Настиного дома. Она сидит, положив ногу на ногу и сложив руки на колене. Одета по моде девятисотых годов: белая блузка с длинными рукавами, с высоким, закрывающим шею воротничком, и темная, строгая, видимо шерстя ная, юбка. На груди жемчужное ожерелье. На ворот ничке жемчужная брошь. В ушах серьги с крупными камнями. Лицо красиво и благородно: высокий чистый лоб, брови, крутыми дугами взлетающие к вискам; свет лые, широко расставленные глаза, тонкие ноздри, изящного рисунка рот с чуть припухшей нижней губой, нежный овальный подбородок. Лицо спокойно и задум чиво. В глубине счастливых глаз и в уголках счастливо го рта затаилось некое подобие грусти, некая усталость и как бы предчувствие несчастья. Волосы пышные... подвитые... собраны на затылке в узел... Насвистывая что-то бравурное, Знобишин хлопочет у столика. — Кто это? — спрашиваю я, кивая на фотографию. — Это Брянская,— отвечает Знобишин, продолжая беззаботно насвистывать бодрый мотивчик.— Певица. Была стра-а-ашно знаменита, феноменально знаменита. Теперь ее и не помнит никто. Сик транзит глёриа мунди! А что, понравилась? Она и мне нравится. Красивая баба. Настя возвращается. Мы усаживаемся за столик. Хлопает пробка. «Ай!» — взвизгивает Настя — шам панское льется ей на колени. Знобишин бежит на кухню за полотенцем, тут же прибегает обратно и долго хлопочет вокруг Насти. — Ничего,— говорит она.— Приятно искупаться в шампанском. Пьем. Произносим тосты. За успехи Знобишина, за искусство, за Настино совершенство, за всеобщее про цветание. — Выпьем в память о Брянской! — говорю я вдруг, вставая со стаканом в руке.— Помянем ее, всеми з а бытую! — А кто она такая? — спрашивает Настасья озабо ченно. — Исполнительница цыганских романсов! — отве чает Знобишин и, вынув из шкафа фотографию, сует ее в Настины руки. Настя бледнеет. Осторожно, с опаской держа кар точку на ладони, она внимательно ее рассматривает. 55
-— Недурна,— говорит она, помолчав.— Вся в золо те и жемчугах. Как видно, не нуждалась. «Вот тебе и толстуха! — думаю я.— Вот тебе и лох матые брови, сросшиеся на переносице! Вот тебе и боро давка над верхней губой! Вот тебе и цыганская шаль на необъятных плечах! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот оно, оказывается, как!» — Слушай, Знобишин, подари мне эту фотогра фию! — произношу я голосом тусклым и не своим. — Зачем она тебе, старина? — изумляется Зноби шин.— Зачем тебе эта покойница? У тебя же Настя есть! Живая Настя! — Подари, Знобишин! — повторяю я мрачно, почти шепотом. Настины глаза округляются и темнеют. Настя смот рит на меня со страхом. — Нет, старина, не подарю! — говорит Знобишин с неожиданной для него жесткостью, и я чувствую, что его реденькая бороденка, его длинные прямые волосы, его короткие пальцы почти без ногтей мне невыносимо противны. — А не хочется ли тебе, Знобишин, хотя бы иногда писать что-нибудь другое и как-нибудь иначе? — спра шиваю я неожиданно для себя. — Нет, не хочется,— спокойно отвечает Зноби шин,— совсем не хочется. Не мое это дело. Твое это дело. Каждому свое, старина. Ты творишь для вечности, а я для завтрашнего вторника и послезавтрашней сре ды. У этих скромных дней текущей недели есть свои культурные запросы. Вот я их и удовлетворяю. Это моя миссия. — А почему же ты, Знобишин, столь уверен, что создан всего лишь для вторника? Почему ты столь не притязателен и столь кроток? Никто ведь не обрекал тебя на служение текущей неделе, ты сам себя на это безжалостно обрек! — А потому что я знаю, на что способен, и не оболь щаюсь наивными надеждами. Лучше синица , в руке, чем журавль в небе. — И ты не тоскуешь по журавлю? — Тоскую иногда. Особенно, когда его вижу. К при меру, когда вижу твою живопись. — Но ведь когда-то, Знобишин, я писал совсем как ты: «Натюрморт с двумя луковицами», «Тучкова на 56
бережная», «Озерная тишина»... И ничто не говорило мне о том, что я могу писать иначе. — Если стал писать так, значит, что-то говорило,— замечает Знобишин довольно резонно. — Давайте поболтаем о чем-нибудь другом! — предлагает Настя, глядя на Брянскую.— Интересно, как она пела? Пластинки, наверное, сохранились. «Такое хрупкое созданье не могло петь басом,— раз мышляю я.— Значит, все не так, как мне думалось. Но когда же она умерла? На фотокарточке ей лет тридцать, а фотографировалась она, судя по одежде, не позже середины девятисотых годов. Часовня же построена в стиле конца девятисотых — начала девятьсот десятых... Значит, умерла она совсем молодой, ей и сорока еще не было небось. Но отчего она покинула этот мир так рано? Что с нею случилось?» — Ты не знаешь, отчего умерла Брянская? — спра шиваю я Знобишина. — Понятия не имею! — отвечает он.— Да разве это важно? — Важно, Знобишин, очень важно. Страшно важно! Неужели ты сам не понимаешь, как это важно? Моло дая, красивая, талантливая женщина вдруг погибает, а тебе наплевать! А ты и в ус не дуешь! А ты сидишь себе в своей мансарде и шампанское хлещешь! Хорош ты, Знобишин, нечего сказать! — Оставь ты его в покое! — произносит Настя дро жащим голосом и швыряет фотографию на тахту.— Что ты к нему привязался! — кричит Настя, и я пони маю, что она сейчас заплачет, что пора доставать ей из сумочки успокоительные таблетки, что это надолго, не менее чем на полчаса, что я уже вообще устал от всего этого, что мне все это уже изрядно надоело, что мне все это уже просто осточертело, что я... что она... что нам... Успокойся, Настасья,— говорю я сквозь зубы.— Как тебе не стыдно! Было бы из-за чего! Разве так мож но? Куда это годится? Ведь Брянская давным-давно умерла! Ты понимаешь, она умерла за тридцать лет до моего рождения! Ты понимаешь, понимаешь это, На стасья? За тридцать лет до моего рождения! И за сорок до твоего! За сорок! — Откуда ты это знаешь? — всхлипывает Настя. Я молчу. Почему-то мне не хочется говорить о клад бище и о часовне. И еще я молчу потому... по той при чине... Нет, право, странно, почему я молчу. Нет, черт 57
возьми, почему же я все-таки молчу? Кажется, я и сам сомневаюсь, и сам не уверен... — Нет, нет, этого не может быть! Это абсурд! — кричу я и ударяю пустой бутылкой о столик. — Чего не может быть? — спрашивает Настя шепо том. Она уже не плачет. И в глазах ее уже нет ни капли синевы. ГЛАВА ВТОРАЯ евраль заканчивает свои дела и удаляется. Март приходит с видом решительным, но ведет себя дву смысленно и трусливо. По утрам у пешеходов подняты воротники и опущены уши меховых шапок. Пар струится из их ноздрей и, клу бясь, вырывается изо ртов. Пар оседает инеем на волосах, на рес ницах, на усах и на бородах. Но с карнизов свисают огромные со сульки, угрожающие здоровью и самой жизни вышеупомянутых пешеходов, а днем явст венно слышен стук капели. Слышится также попискива ние каких-то пичуг, то ли уже вернувшихся из южных стран, то ли молчавших всю зиму и теперь подающих голос. Хотя еще холодно, уже много света. По вечерам свет с неохотой покидает небосклон, подолгу задержи ваясь на кромке горизонта и удивляя горожан немысли мым колоритом вполне весенних, щедрых на эффекты закатов. Иногда же март ни с того ни с сего заваливает город рыхлым свежим снегом, так что по улицам не про ехать и не пройти. В такую погоду я наслаждаюсь зре лищем облепленных снегом решеток, фонарей и де ревьев и подолгу наблюдаю, как дети с усердием воздви гают снежную бабу или, вопя от удовольствия, кидают ся снежками. Осторожно ступая по скользкому притоптанному снегу, шагаю вдоль чугунной ограды канала. Останав ливаюсь у моста. Гляжу на мост. По нему проходят лю ди и пробегают собаки. По нему проезжают грузовики, автобусы и такси. По нему проезжает ... коляска. Чер ная, с поднятым верхом... лошадь гнедая... кучер под поясан голубым кушаком... 58
Коляска сворачивает на набережную и останавли вается перед пятиэтажным жилым домом с фасадом в духе Растрелли. (Много таких фасадов с легкой руки зодчего Штакеншнейдера появилось в городе сто с лиш ним лет тому назад. Они напоминают о временах, не. стыдившихся роскоши и не отягощенных пристрастием к благородной сдержанности.) Чернобородый кучер слезает с козел и скрывается в воротах. Торопясь, спотыкаясь, загребая снег носками боти нок, придерживая сползающую с головы шапку, уж а саясь и не веря происходящему, с сердцем оглушительно бьющимся, с непомерно разросшимся, заполнившим все тело сердцем бегу к пышному, растреллиевско-штакен- шнейдеровскому фасаду, к чернеющей перед ним коляске. Подбегаю. Коляска, и впрямь, шикарная, новая, видимо, дорогая. Тонкие, но прочные колеса на резине, небольшие легкие рессоры, зеркально-гладкий, без еди ной царапины, черный лак, в котором отражаются моя бледная физиономия, съехавшая набок шапка, волосы, выбившиеся из-под шапки (поправляю их, запихиваю их на место). Сбоку от покрытого голубым ковриком сиденья возницы торчит хорошо начищенный, сияющий желтой латунью фонарь с толстыми гранеными стекла ми. Хвост лошади подобран снизу и перехвачен голубой лентой. Длинная грива тщательно расчесана. Челка тоже повязана голубым бантом. Сбруя красивая, с мел кими латунными бляшками и небольшими кистями. Ставлю ногу на ступеньку, приподымаюсь, загляды ваю под навес верха. Мягкое черное кожаное сиденье. Две голубые бар хатные подушки. Запах пряных духов. На удивленье знакомый запах. Будто бы когда-то, давным-давно... Звякает уздечка. Лошадь поворачивает голову и ко сится на меня недоверчиво большим выпуклым глазом с голубым белком. Соскакиваю в снег. Отхожу к ограде. Жду. Мимо проходит девица в толстой, будто надутой куртке и в мужской, косматой собачьей шапке. Ее джин сы заправлены в высокие сапоги. На сапогах позоло ченные цепочки. У девицы озабоченное выражение лица. Мимо проходит мальчик лет восьми с ранцем за спи ной. Пальтишко на нем перекосилось — оно неправиль но застегнуто. К тому же оно все белое,— видно, только что этот ребенок с наслаждением катался по снегу, ба 59
рахтался в снегу, зарывался в снег столоврю. Выраже ние лица у мальчишки радостно-задумчивое. Мимо проходит интеллигентная старушка в старень кой облезлой шубейке под морского котика и со старень кой кошелкой в руке. Она идет медленно — боится по скользнуться. Выражение лица у нее отсутствующее. Из кошелки торчит мордочка кудрявой болонки с чер ной, влажной пуговицей носа. Выражение мордочки неопределенное. Мимо проходит милиционер в таком же, как у куче ра, черном полушубке. Полушубок перетянут белыми ремнями. Заметив коляску, милиционер на секунду останавливается и потом следует дальше. Он тоже думает, что это киносъемка. Наконец появляется кучер. Я вижу его лицо. Он по хож на цыгана, на разбойника старых времен и на со временного террориста то ли из Южной Европы, то ли из Ближней Азии, то ли из Центральной Америки. Он импо зантен. Возраста непонятного. Он что-то жует. Из-за его кушака торчит кнутовище. Он подходит к лошади. Его рука протягивается к лошадиной морде. Теперь и лошадь что-то жует, время от времени фыркая и позвя кивая уздечкой. Кучер с лошадью что-то жуют. Вот прожевали. Кучер вытирает бороду рукавом, поправ ляет упряжь и взбирается на облучок. Застоявшаяся лошадь нетерпеливо переступает ногами. «Тпррр!»— говорит разбойник негромко. Жду. Сердце мое грохочет. Сердце меня распирает. «Лишь бы не вывалилось наружу! — думаю.— Пусть грохочет!» Мимо проезжает туристский автобус. Туристы смот рят на канал, на оседлавшие его мосты, на меня. Те, что с другой стороны, наверное, смотрят на коляску, навер ное, удивляются, наверное, восклицают: «Смотрите-ка! Смотрите!» В то мгновение, когда коляска скрывается за авто бусом, меня пронзает страх. А вдруг!.. Но вот автобус проехал. Коляска на месте. Кучер тоже сидит на своем месте. Сидит неподвижно, кажется, дремлет. Жду. Сердце мое не унимается. А ноги уже замерзли. Шевелю пальцами в ботинках. Дверь дома вздрагивает и начинает медленно, мед ленно, невыносимо медленно — о господи, до чего же медленно! — открываться. Вот она замирает. Ах, черт! Но вот она распахивается настежь. 60
H a-пороге швейцар ;— маленький человечек в чем-то зеленом с золотом. Лицо заспанное. Прикрывая ла донью долгий зевок, он делает шаг в сторону, кому-то уступая дорогу. В глубине дверного проема возникает тонкая жен ская фигура. Возникнув, она не движется. Женщина что-то делает со своими руками. Что она может с ними делать? Отчего она возится с ними так долго? Кажется, она натягивает перчатки. Да, конечно, она надевает перчатки. Ага, надела! Вот она сделала шаг вперед. Она выходит. Грохот в ушах смолкает. Мое гигантское сердце вне запно сжимается, обрывается, маленькой пятидесяти граммовой гирькой летит вниз и падает в снег к моим ногам. Не отрывая глаз от выходящей, приседаю, шарю рукой по снегу и, не нащупав гирьку (а ну ее, право!), распрямляюсь. Она стояла на крыльце, глядела на меня и улыба лась. Соболей не было. Был черный каракуль. Он лежал, свернувшись калачиком, на знакомых, пышных, темно- русых волосах. Он охватывал шею и затылок большим стоячим воротником. Туго обтянув грудь и тонкую та лию, он спускался на бедра, едва достигая колен. Era мелкие антрацитовые-колечки мерцали в свете неяркого дня, отливая то серебром, то бронзой, то зеленью, то синевой. Ниже колен ноги были прикрыты подолом чер ной суконной юбки. Придерживая юбку рукою, она стала спускаться по ступеням. Спускаясь, она продолжала смотреть на меня и улыбаться, показывая ровные, до странности ровные и до странности белые зубы. «Будто фарфоровые!» — подумал я и сделал несколько шагов ей навстречу. Серд ца во мне уже не было. На его месте ощущалась пустота. «После вернуться и отыскать все же гирьку»,— мельк нуло в голове. Я подошел к ней, уже спустившейся с крыльца. Так и не подаренная Знобишиным фотография ожила. Изображение стало объемным и цветным: бледный, молочно-белый лоб; темно-русые, как и волосы, брот ви; нежная розовость щек; светло-серые, теплого оттенка глаза; яркие карминные губы и уже виденные мною крупные капли изумрудов, повисшие на кон чиках мочек. Она протянула мне руку в узкой черной перчатке. — Здравствуйте! Все-таки выследили меня! Ваше 61
терпение вознаграждено — вы долго здесь стояли, я ви дела вас из окна. Озябли небось? Бедный! Рука ее была мягкой и теплой. Я чувствовал это сквозь тонкую кожу перчатки. И еще я чувствовал за^ пах, тот самый, тревожащий, таинственный запах, кото рый исходил от подушек в коляске. Рядом с нами возник кто-то третий. Повернув голову, я увидел, что это мальчик, вывалявшийся в снегу,— он вернулся. Мальчишка стоял, разинув рот, и глядел на Брянскую не мигая. Лицо его сияло восторгом. — Почему вы такая красивая? — спросил он вдруг. Она засмеялась. Смех был прозрачен, звонок и мело дичен. — А почему ты весь в снегу? — спросила она. — Потому что мы толкали друг друга в сугробы,— ответил он. — Потому что такая уродилась,— ответила она и коснулась пальцем лацкана моего пальто.— Вы любите кататься по городу? — Люблю,— сказал я. — Давайте покатаемся вместе! — Давайте! С удовольствием! Правда, мне ни разу еще не приходилось... в таком экипаже. — Вот и чудесно! Это будет в первый раз! Садимся! Я поддержал ее за локоть и, когда она забралась в коляску, уселся рядом с нею, подпихнув под свой бок голубую подушку. — Хорошая коляска, не правда л и ?— сказала она.— Совсем новая. Месяц как куплена. На аукционе. — А лошадь? — спросил я. — А лошадь эта у меня уже давно. Года два меня возит. Ее Кавалером зовут. Она не лошадь, а конь, же ребец. Брянская тронула рукой кучерово плечо. — Поехали, Дмитрий! Кучер встрепенулся и выпрямил спину,— видимо, он и впрямь задремал. Выпрямил спину и обернулся, и сверкнул на меня глазами, и улыбнулся как-то загадоч но, и пошевелил вожжами, и сказал басом: — Н-н-ноо! И так же, как тогда, у Михайловского сада, Кавалер с места взял рысью. Мальчишка бежал следом и орал: — А я! А я! Меня-то забыли! Я глядел на кушак кучера, боясь взглянуть на свою соседку, все еще опасаясь какого-то подвоха, какой-то 62
каверзы, какой-то злой шутки судьбы. Я глядел на ши рокий голубой кушак кучера и мысленно уговаривал себя не удивляться. Коляска покачивалась. Рядом со мною сидела женщина, которая умерла лет семьдесят тому назад. Она была молода и прекрасна. От нее струи лось сказочное благоухание. И я почти не удивлялся этому. Мы катили по набережной. Брянская положила ногу на ногу и скрестила руки на колене. «Любит так си деть»,— подумал я. — Тогда, в Михайловском саду, вы меня перехит рили. — Да, в Михайловском вы были нерасторопны, и я без труда от вас улизнула. Но сейчас вы взяли реванш, и я поздравляю вас с успехом. Вам, натурально, кажет ся странным мое поведение? Я то и дело появляюсь пред вами, интригую вас, не даю вам покоя. Вас это, навер ное, немножечко раздражает? Признайтесь! Но мне нравятся ваши стихи. Мне безумно нравятся ваши сти хи. Случайно купила у букиниста ваш сборничек за двугривенный, полистала и разволновалась. Ничего похожего никогда, нигде, ни у кого... Вы небось и сами не знаете, кто вы такой! Вам когда-нибудь говорили, кто вы такой? Послала письмо в издательство. Мне от ветили. Сообщили ваш адрес и номер вашего телефона. А в книжке есть ваша фотография. Вы не только талант ливы, но еще и красивы! Дайте-ка я как следует на вас погляжу! Она повернулась и приблизила свое лицо к моему. — О, какой вы! У вас необычные глаза. Они слои стые. Я вижу два слоя. Нет, кажется, три. А там, даль ше... Вы злой или добрый? Отвечайте! Впрочем, не надо, и так узнаю. Но вы умный. Это видно. И по стихам за метно. Я люблю умных мужчин, но попадаются больше глупые. Почему-то они меня обожают. За мною ходит целая свита глупых мужчин. Все высокие, статные, усатые. Все красавцы, как на подбор. К несчастью, гос подь обделил их умом. Я их вам покажу. Они мне не про тивны. Я часто любуюсь ими. Но мужчина должен быть умным, не правда ли? Умным и талантливым. А они бесталанны. Они заурядны. Они блистательно бесталан ны и очаровательно заурядны. Или нет — они очарова тельно бесталанны и блистательно заурядны. Так лучше. Признаться, я не большая любительница поэзии, хотя читывала ее. Пушкина, натурально, Жуковского, 63
Майкова, Бенедиктова, Полонского, Апухтина. Пробо вала читать декадентов — Брюсова, Бальмонта, но они меня утомляют. У меня от них как-то кисло во рту. Не правда ли, смешно? Вы их любите? Еще Блока сейчас многие хвалят, он в моде. Я его почти не знаю, а это почему-то запомнилось: Н о в м и р н ой б е з р а з д у м н о й сини О ч а р о в а н ь е д о ц в е л о , И в от — о с т а л а с ь н е ж н о с т ь л и н и й И в н и м б е п еп е л ь н о м ч ел о. Правда, красиво? «И в нимбе пепельном чело»! Но ваши стихи!.. Они меня подхватывают под руки и куда- то уводят. Я бессильна пред ними, я не могу им сопро тивляться! Они уводят меня куда-то туда, где я ни разу еще не была. Скажите, куда же они меня уводят? В ка кую страну? В какие пределы? Вы же небось живете там постоянно, вы там давно поселились. А у вас много поклонниц? Письма вам пишут, да? Я тоже хотела по слать письмо, но после передумала и решила позвонить. Кто это подходил к телефонному аппарату? Ваша... эко номка? Или кто-нибудь из родственниц? Ах, это была ваша матушка? У нее такой молодой голос! Вероятно, она еще совсем не стара. А вы любите цыганские роман сы? Вам нравится Варя Панина? Вы ни разу не слыша ли, как она поет? Как странно! Она ведь очень известна! Очень! Она хорошо поет, только чуть старомодно, слишком уж по-цыгански. Так пели и пятьдесят лет тому назад. Но вы ее все же послушайте. Рекомендую. Мно гие от нее без ума. Я смотрел ей в лицо. Я видел, как шевелятся ее губы, как подрагивают ее ресницы, как покачиваются на ушах изумрудные капли. Я смотрел ей в лицо и слушал музы ку ее речи. Сердце мое вернулось на свое место. Оно билось ровно и не слишком громко. С сердцем моим все обошлось. Я был до смешного спокоен. В вихре неве роятного я уже обрел удобное место. Непостижимость происходящего уже не пугала меня. Непостижимость происходящего доставляла мне удовольствие. Брянская откинулась на спинку сиденья. Подраги вал в воздухе острый носок ее ботинка. Подпрыгивал голубой бант на хвосте Кавалера. Дергались локти чер нобородого террориста. Мимо проплыла колоннада Ка занского. Проплыл и Кутузов. Своим маршальским жез лом он указывал на отлично известное мне величест- 64
венное сооружение, украшенное бронзовыми скульпту рами и увенчанное продолговатым, яйцеобразным стек лянным куполом. На куполе поблескивал стеклянный глобус. На глобусе была четкая надпись — ЗИНГЕРЪ. Странно! Почему я раньше не замечал эту надпись? Ниже, над витринами, надпись повторялась многократ но: ЗИНГЕРЪ, ЗИНГЕРЪ, ЗИНГЕРЪ, ЗИНГЕРЪ. Удивительно! Ведь не было же этой надписи! Никогда я ее здесь не видел, хотя когда-то она непременно должна была здесь быть! Опять шалости киношников? Свернули на Невский. Нас обгоняли троллейбусы, автобусы и такси. Мы останавливались у перекрестков, пропуская пешеходов. На нас не обращали внимания. Было даже обидно: такая прекрасная коляска! Моя спутница молчала. Я косился на ее профиль. Он смущал меня своим благородством. Легкая горбинка носа дели катно напоминала о тягучих веках просвещенного фео дализма, о белых колоннадах барских дворцов и о псо вой охоте. У Литейного горел красный свет. Пришлось еще раз остановиться. Кавалер бесцеремонно поднял хвост. Я стыдливо отвернул голову и увидел на тротуаре рядом с коляской Знобишина. Он глядел на меня, на совершен- . но живую Брянскую, на страшного Дмитрия, на изуми тельного Кавалера, на элегантнейший экипаж. Лицо его было бледным до голубизны. Глаза были вытаращены. Рот был полуоткрыт. Кучер дернул вожжи, и мы поехали дальше, оставив Знобишина в прескверном состоянии. «Может быть, остановиться, выйти, объяснить? — по думал я.— Жалко все же человека. Шампанское с ним пили недавно...» Тут я заметил, что фасады домов сплошь завешаны вывесками, большими, крикливыми, яркими вывесками. Обосновавшись на нижних этажах, они подымались все выше и выше. Они заполняли простенки между окон, забирались на карнизы и аттики. Т А Б А К Ъ И Б У М А Г А . В . А Н Д Р У К О В И Ч Ъ С Ѣ В Е Р Н Ы Й З Е М Е Л Ь Н Ы Й Б А Н К Ъ И Н Ж Е Н Е Р Ъ Р . Э . Э Р И Х С О Н Ъ . У с т а н о в к а п о д ъ е м н ы х ъ м а ш и н ъ Т О В А Р И Щ Е С Т В О М . С. К У З Н Е Ц О В А М О Д Ы М А Р И Д О Н А Т Ъ Заметил я также, что рядом с нами ехала коляска, очень похожая на нашу, только кучер был рыжебородый 3 Г. Алексеев 6 5
и у него был красный кушак, а лошадь была серая в яб локах. Навстречу нам двигались другие коляски, похо жие и непохожие на нашу, с одной лошадью или двумя. Мимо прогрохотал вагон трамвая, очень смешной вагон трамвая с открытыми площадками, огороженными узор ными железными решетками. На площадках стояли люди, сошедшие с фотографий журнала «Нива» за 1906 год (подшивку я недавно просматривал с любо пытством). По тротуарам двигались такие же люди. На углу стоял толстый городовой при усах и при сабле. Я изо всех сил старался сохранить только что обре тенное драгоценное, хотя и противоестественное спокой ствие. Моя спутница поглядывала на меня с улыбкой. — Какой у нас год? — спросил я. . Она засмеялась. На сей раз смех был еще прозрач нее, еще звонче, еще мелодичнее. — Ой, уморили! Она вытащила из-за перчатки маленький кружевной платочек и стала вытирать нос. У нее это получалось на редкость изящно. Кончик носа чуть-чуть покраснел. — Ну и память же у поэтов! Живете в неведомо ка ком году, в неведомо каком веке, на неведомо какой планете! У нас тысяча девятьсот восемьдесят третий! Не верите? Вам хотелось бы оказаться вдруг в восемьде сят третьем? Нет? Но отчего же? А мне вот хотелось бы. В восемьдесят третьем мне стукнет сто десять лет. Не так уж много. К счастью, на дворе тысяча девятьсот восьмой. Направо, Дмитрий! Мелькнули купола какой-то церкви. «Ах, да, Знамен ская!» — вспомнил я. Свернули на Лиговку. Высунув шись из-под верха, я взглянул назад. Посреди площади возвышался монумент: на очень упитанной, мощной ломовой лошади восседал очень упитанный плечистый человек, похожий на только что виденного городового. Вокруг монумента медленно и сонно, как завороженные, кружились трамваи, набитые публикой с иллюстраций «Нивы». Через несколько минут коляска остановилась. — Мне думается, что нам следует немножко по греться,— сказала Брянская,— у меня руки замерзли. Напрасно я не взяла муфту. Перед нами было знакомое мне маленькое кафе, рас полагавшееся в полуподвальном этаже большого ше стиэтажного дома. Я неоднократно посещал его во вре мя своих блужданий по городу. Над входом была, одна ко, незнакомая надпись: 66
Г О Л У Б О Й Ж И Р А Ф Ъ т р а к т и р ъ М а т в е я К о в ы р я х и н а Мы вошли. В крохотном вестибюльчике нас встретил длиннорукий, кривоногий, волосатый горбун в причуд ливом одеянии, напоминавшем одновременно ливрею, кафтан петровских времен и еще что-то. — Ксения Владимна! Ксения Владимна! Королева ты наша! Красавица ты наша! Бесподобная ты наша! Ангел ты наш златокрылый! — запричитал он, сладко осклабясь и суетливо помогая Брянской снимать шубку. — Много народу, Пафнутий? — Почти никого! Человек пять-шесть. И все трез вые. Воздух свежий, чистый, хороший. Еще не накурено. Еще не успели дыму этого смрадного напустить. В уютном зале с низкими крутыми сводами все было как-то не так. Стены и потолок были выкрашены в голу бой цвет. С потолка свисал сделанный из папье-маше большой голубой жираф. За стойкой возвышался огром ный резной буфет в русском стиле, уставленный много численными фарфоровыми чайниками, все они были го лубые. Тут же сиял свежевычищенной медью пузатый самовар. Чуть поодаль на высоком табурете красовался граммофон с гигантским цветком гофрированной и тоже голубой трубы. От стойки отделился высокий, тощий, узкоплечий, светловолосый, безбородый человек в синей шелковой рубахе с белой подпояской. Согнувшись в три погибели, он приблизился к нам. — Какая честь, Ксень Вдимна! Какая радость! Ка кой подарок! Какой праздник! Давненько не навеща- ли-с! Чуть ли не с Рождества! Думал, грешным делом, уж и запамятовали нас совсем! Извольте вот сюда! В а ше любимое место. Никого не сажаем. Все ждем: вдруг вспомните-с, снизойдете-с, заглянете-с? Вдруг облаго детельствуете и предстанете взору-с? Вдруг озарите чуланчик наш светом своим дивным? Что прикажете подать? — Кофе,— сказала Брянская.— Покрепче, погорят чее. И с коньяком. — Сию минуту-с! Она сидела, напротив меня, сцепив пальцы рук на скатерти, и спокойно смотрела мне в глаза. На ней была та самая белая кофточка со стоячим узким воротничком. 3 * 6 7
На груди лежало то самое ожерелье из крупного жем чуга. — Я люблю здесь бывать одна. Это мое тайное при бежище. Здесь хорошо. Здесь мне всегда рады. Здесь все голубое — это любимый мой цвет. j Люди, сидевшие в отдалении за столиками, начали оглядываться. Оттуда доносился шепот: «Брянская!.. Брянская!» Трактирщик принес кофе и коньяк. Чуть задержав шись у столика, скользнул по мне взглядом. ! Она подняла рюмку. — Что ж, выпьем. Со свиданьицем, как говорит моя кухарка Стеша! і — Со свиданьицем! — сказал я и сделал глоток. Коньяк был неплохой, кажется, французский. Трактирщик между тем на цыпочках подкрался к граммофону и стал крутить ручку. Послышались звуки рояля — аккомпаниатор играл вступление. И вот зазву чал женский голос. Он проступал, просачивался, про бирался сквозь шипенье, сипенье, потрескиванье, по стукиванье, как бы сквозь некую завесу, за которой пря талась невидимая певица. Голос был красивый и страстный. Голос был грудной, теплый, мягкий, удивительно женственный. Голос был чистый и сильный. Голос был диковинный. Он тревожил и завораживал. Он то лился широко, густо и мощно, все затопляя, то журчал прозрачно и нежно, мягко обтекая невидимые преграды и устремляясь куда-то .в запредель- ность. В нем было томленье и ликованье. В нем таилась надежда. В нем сквозила печаль. В нем слышались от звуки каких-то несчастий и предчувствия грядущих бед. Казалось, что кто-то, захлебываясь от радости бытия и глядя в необозримые, озаренные солнцем пространст ва, стоит на самой кромке жизни, на самом краю черной бездны. Женщина пела о любви. О любви капризной и самозабвенной, о земной, грешной, сладостной и горь кой любви, о жарких объятиях, о встречах и прощаниях, о черных муках ревности, о тоске разлуки. Манера пения была для меня неожиданной, а то, что пелось, я никогда ранее не слыхал. Мелодия была про ста. Стихи были наивны. В интонации чудилось что-то цыганское, однако цыганки поют по-другому. Слова произносились старомодно, с дворянским шиком, немно го в нос, будто певица с детства знала французский ничуть не хуже и даже лучше русского. Голос был цели- 68
ком во власти певицы. Он был ее послушным рабом. Он был расторопен и ловок. Он делал все, на что был способен. Голос был вышколен и звучал безуко ризненно. Я глядел на Брянскую. Она сидела предо мною вся светлая, жемчужно-кружевная, полупрозрачная на аквамариновом фоне стены. Она сидела, опустив рес ницы. Пальцы сжимали рюмку. В рюмке желтел коньяк. — Кто это? — спросил я, кивнув на граммофон. На ее губах появилась усмешка и тут же исчезла. Пальцы выпустили1 рюмку и легли на скатерть. Они чуть подрагивали. Ресницы взлетели вверх, и я снова увидел ее глаза. В них таилось нечто похожее на испуг. — Это я,— ответила она тихо. Пластинка кончилась, но продолжала вращаться. Из . трубы исходило шипение. Трактирщик кинулся к граммофону. — Хватит, Матвей Матвеич, лучше принесите гита ру,— сказала Брянская. Ковыряхин убежал и через несколько секунд по явился с гитарой в руках, на грифе которой, как я и ожидал, был огромный голубой бант. Люди сидев шие вдалеке, перебрались за соседние столики. Трак тирщик пристроился рядом с нами, сделал соответ ствующее выражение лица и взял первый аккорд. И я сразу понял, что играет он как бог, точнее, как дьявол. Брянская встала и прижала руки к груди. Коляска остановилась у Садовой. «Я позвоню вам,— сказала она, стягивая с пальцев перчатку.— Я буду телефонировать вам на этой же неделе,— повторила она, протягивая мне руку. Мы помолчали. Ее рука доверчиво белела на моей ладони.— Я позвоню непре менно!» — сказала она в третий раз, и я, наклонившись, поцеловал эту белую руку, снова ощутив запах стран новатых, пряных духов. Сойдя, я обернулся. Из-под козырька коляски мне махала перчаткой прелестная женщина лет тридцати в элегантной каракулевой шубке. Дмитрий взглянул на меня строго и дернул вожжи. Коляска тронулась, и тот час ее закрыл громоздкий желтый автобус с прицепом. Когда он проехал, коляски уже не было. 69
Мама встречает меня на пороге. — Тебе три раза звонил Знобишин. Он был очень взволнован. Кажется, с ним что-то случилось. Вхожу в свою комнатушку и закрываю за собою дверь. Меня слегка трясет. И немножко ломит спину. Стою у окна, гляжу на улицу. По тротуару идет жен щина. Она держит за руку двоих очень тепло одетых ребятишек неопределенного пола. Один чуть крупнее другого. Рядом трусит серенький крапчатый спаниель. Его длинные уши волочатся по обледеневшему ас фальту. Плюхаюсь в кресло. Голова кружится. Трясет все сильнее. «Надо смерить температуру»,— думаю и опус каю веки. Предо мною возникает лицо Брянской — оно нестерпимо прекрасно. С испугом открываю глаза. Теперь предо мною зияет распахнутое настежь окно. Над окном болтаются занавески. У окна спиной ко мне' стоит кто-то черный, совершенно черный — ни одного пятнышка, ни одного светлого блика. «Кажется, негр,— думаю.— Почему он торчит у окна? За кем он так вни мательно наблюдает? Что его так заинтересовало там, за окном? И как он здесь, в моей комнате, очутил ся?» Ко мне заглядывает матушка. — Тебе нездоровится? Простудился? Отыскиваю градусник, меряю температуру. Она нор мальна. Она даже чуть меньше, чем требуется. Но озноб не проходит, и голова по-прежнему не в по рядке. Кресло мое вдруг подпрыгивает и вместе со мною взлетает к потолку. Взлетев, оно начинает медленно кружиться вокруг люстры. Однако люстра не моя. Она большая, хрустальная, со множеством сверкающих граненых подвесок. «Как в филармонии»,— думаю я и тут замечаю, что подо мною и впрямь зал филар монии. Он пуст, но все люстры почему-то горят. «Для чего,— думаю,— по какому поводу?» На эстраде рояль. За роялем сидит полноватый человек в черном. У рояля стоит стройная женщина в белом. «Кажется, Брян ская»,— думаю и подлетаю поближе. «Надо брать на октаву выше,— говорит человек за роялем,— вы сполз ли вниз, дражайшая Ксения Владимировна. Давайте еще раз!» Кресло перемещается к окну с занавесками. Негр не шевелится. Он не отрываясь глядит вдаль. Осторожно проскальзываю у него над головой и лечу 70
дальше, в бесконечность. «Зачем? — думаю.— Мне же нечего там делать, мне же совсем нечего делать в бес конечности!» Оглядываюсь. Далеко-далеко позади в прямоугольнике окна все еще маячит дурацкая черная фигура. Над ней по-прежнему висят жалкие занавески. «Почему,— думаю,— почему, почему, почему не дает мне покоя это окно? Почему меня сводит с ума этот безнадежно черный тип? Почему он с таким маниа кальным упорством уставился вдаль?» Где-то в отдаленнейших областях галактики звонит телефон. Затем оттуда доносится голос моей матушки. — Нет, к сожалению, не может. Он захворал. Не вчера, а сегодня. Не знаю, не знаю. Вполне ве роятно, Ну что вы, простуда, конечно! Хорошо, я скажу... Кресло возвращается в комнату и опускается на свое место. Ухватившись за подлокотники, с трудом подымаюсь и покачиваясь бреду в прихожую. Мама смотрит на меня испуганно. — Тебе немедленно надо ложиться! Ты ужасно выглядишь! В трубке голос Знобишина. — Я, брат, едва не спятил. Объясни, ради бога. Откуда лошадь? Откуда колымага? И кто была эта... в каракуле? Мне померещилось... Или я просто... А ты, я вижу... В тихом омуте... — Прости, Знобишин,— говорю я,— мне и впрямь как-то нехорошо, я и впрямь вроде бы простудился. Коляска-то открытая была, а пальто у меня не зимнее, Демисезонное... Все собирался зимнее купить, да так вот и не купил почему-то. А в коляске-то было прохлад но, конечно. Верх был поднят, но что с него проку? Он только от снега... или от дождя. Прости! После я тебе все объясню, все растолкую. Тут, знаешь ли, та кие дела... Ложусь на тахту. Матушка набрасывает на меня халат. По-прежнему знобит. В комнату входят какие- то люди. Их много. Их очень много. Почему их так много? Почему они пришли? Что им от меня нужно? Я их не звал. Я их не приглашал. Они пришли без приглашения. Какая бесцеремонность! Бесцеремон ность, доходящая до наглости! Удручающая, непро стительная бесцеремонность! Люди рассаживаются на стульях, в креслах, на письменном столе, на подоконнике и прямо на полу. 71
Все они хихикают. Тихонько, но довольно противно хихикают. Над кем, над чем, по какому поводу они хихикают? Они пришли ко мне, чтобы всласть и безо всякого повода похихикать! Они набились в мою ком натенку, как сельди в бочку, и в этой жуткой тесноте они непрерывно, без устали, безо всякой причины по- идиотски хихикают! Среди них трактирщик Матвей Ковыряхин. Он сидит на столе и болтает ногами. В его руках гитара с гигантским голубым бантом. Он сидит, болтает ногами и щиплет струны. Осторожненько так, почти незаметно щиплет струны. И гитара тоже похи хикивает. От щекотки. Из глубин нашей звездной систе мы до меня доносятся голоса. Два женских голоса. Первый постарше, кажется, мамин: «Лежит. Темпера туры нет, но выглядит плохо. Я как увидела его, так прямо испугалась — бледный, глаза горят, губы поси нели... Есть такой грипп — бестемпературный. От него, говорят, иногда помирают». Второй помоложе, кажет ся, Настин: «Да, да, это опасный грипп, опасный! Д а вали ему что-нибудь? Лучше всего аспирин и чаю с малиной». В комнату входит Настя. В ее голубых глазах го лубая тревога, голубая-голубая тревога. Я отбрасываю халат и сажусь. — Прости, Настя! У меня так много народу. Какие- то странные люди. Я их не звал. Честное слово! Пришли сами. Пришли и расселись, как дома. Сидят, хихикают. Над чем они хихикают? Чего смешного? Не понимаю. Мне плакать хочется, а они смеются. Даже зло берет. Но хорошо, что ты пришла. Вот этот человек с гита рой — трактирщик Ковыряхин. Играет, как сам сата на. Даже лучше. Трактир называется «Голубой жи раф». Хороший кофе, отличный коньяк и старинные пластинки. Потом сходим. Это недалеко. Матвей Мат веич, познакомьтесь. Моя невеста — Анастасия. Я ее обожаю. А трактир, Настасья, симпатичнейший! Под потолком жираф болтается. Действительно, голубой. Весь трактир голубой, как твои глаза. Стены голубые, чайники голубые, граммофон голубой... Сыграйте нам что-нибудь, дорогой Матвей Матвеич! Сыграйте нам что-нибудь синенькое! Снова ложусь. Настя заботливо укрывает меня ха латом. Из-за ее спины выглядывает матушка. Из ма тушкиных глаз текут крупные слезы. Чего она плачет? Что случилось? 72
— Что произошло?! — кричу я, вскакивая с тахты.— Да скажите же мне, наконец, что стряс лось? — Успокойся! — говорит Настя.— Ради бога, успо койся! — Ты болен! — говорит мама.— Ты серьезно бо лен. Ты заразился гриппом. Тебе надо лежать. Ло жись, пожалуйста, я тебя прошу! Я очень тебя прошу! Ложись, пожалуйста, и лежи спокойно, не вскаки вай. Да, я болен. Но это не грипп, конечно. Какая-то странная болезнь. Хотя и похожа немножко на грипп. И как-то сразу, неожиданно я заболел. Как-то внезап но я свалился. Пришел домой, и на тебе. Хорошо еще, -что раньше, в коляске, в трактире... А может быть, и коляска, и жеребец Кавалер, и кучер Дмитрий, и швейцар Пафнутий, и трактирщик Ковыряхин и сама бесподобная — все это и есть моя болезнь, мой горя чечный бред? Впрочем, горячки-то нет. Значит, слу чается бред и без горячки. Не часто, но случается. И он опаснее, коварнее, чем горячечный, потому что непонятно, отчего бредишь и что вообще с тобою тво рится. И конечно, уже тогда, тогда, в электричке был я нездоров. А после все хуже и хуже мне стано вилось. Собирался ведь к врачу, да не пошел по лености. Звонок. Мама спешит в прихожую. В комнату вхо дит врач — женщина немолодая и серьезная. — На что жалуетесь? Голова не болит? А грудь? А поясница? А горло? А живот? Дайте руку! Раздень тесь до пояса! Дышите глубже! Не дышите! Откройте рот! Скажите «а»! Ложитесь на спину! Чем болели в детстве? А после чем болели? Курите? Алкоголем не злоупотребляете? Усевшись за мой письменный стол, врачиха выпи сывает больничный лист и рецепты на лекарства. — Выздоравливайте! — говорит она на прощанье и энергичным, твердым, мужским шагом покидает мое жилище. Настя садится рядом со мной на тахту и долго глядит на меня с жалостью. — Не валяй дурака и лечись! Завтра я принесу тебе апельсины и твое любимое овсяное печенье. А сей час прими снотворное и выспись как следует. Я тебя умоляю! 73
Настасья уходит. Матушка приносит стакан воды. Я глотаю таблетку снотворного и быстро засыпаю. Мне ничего не снится. Через два дня я уже вполне здоров. Хожу на служ бу. Уходя из дома, говорю матушке: — Если кто-нибудь позвонит, спроси, что передать. Скажи, что в пять часов я буду дома. Или: — Если мне позвонят, скажи, что я на службе, что через два часа я вернусь домой. Или: — Если мне позвонит женщина — не Настя, а та, другая, которая называет меня господином,— скажи, что я ушел по делам, что я жду ее звонка, и, если она скажет, когда позвонит в следующий раз, я не пременно тогда буду дома. Возвращаясь домой, я спрашиваю: — Ну что, звонили? И мама отвечает: — Нет, никто не звонил. И мама отвечает: — Звонил Знобишин. Спросил, когда будешь. И мама отвечает: — Звонила Настя. Спросила, как ты себя чувству ешь и какие лекарства принимаешь. Вечером еще по звонит. И мама говорит: — Звонил редактор издательства. Просил зайти к нему завтра. Обязательно завтра! Отправляюсь к редактору. С тяжелым сердцем, с пудовым, тянущим меня вниз, сгибающим меня серд цем поднимаюсь на лифте. Сейчас скажет, что надо выбросить еще пять-шесть стихотворений, или что в этом году книга даже в сокращенном виде не будет издана, или что в книге слишком много прошлого и маловато настоящего и следует добавить настоящего, добавить как можно больше настоящего, не скупиться на настоящее, не жадничать, или... Вхожу в кабинет. Здороваюсь. Редактор, не поды мая головы, отвечает мне «здравствуйте». Стою у сто 74
ла. Редактор увлечен чтением какой-то бумаги. Редак тору не до меня. Лев Толстой сегодня очень сердит. Борода его сов сем растрепалась, а глаза едва заметны под нависши ми бровями. Кажется, редактор уже изрядно ему на доел. Еще немного, и старик, выйдя из себя... Голова редактора подымается. — А, это вы! Простите, я тут увлекся. Любопытная бумаженция. Садитесь, пожалуйста. Могу вас обрадо вать. Мы посовещались и решили, что вам все же надо дать два с половиной листа. Три не выйдет, а два с половиной натянем. Так что возьмите снова рукопись и добавьте стихов из тех, которые были изъяты. Выби райте любые. Пишете вы крепко, слабых стишков у вас нет. И торопитесь! Через неделю я вас жду. Сердце мое мгновенно становится легким, как праздничный воздушный шарик. Вырвавшись из моей груди, оно взмывает к потолку, стукается об основание люстры и отскакивает в угол. Там оно висит, чуть подрагивая, розовое, округлое и довольно приятное на вид. «Ну вот,— думаю,— теперь его доставать придет ся, лестницу придется искать». Редактор глядит на потолок, замечает сердце и улыбается доброй, вполне человеческой, нередактор ской улыбкой. — Возьмите палку! Вон она там, в другом углу. Мы ею шторы раздвигаем. А Брянская не звонит. Зато звонит Настя. — Как ты там? Ты все еще неважно себя чувству ешь? — Нет, я уже поправился, вполне поправился. И у меня хорошая новость — в книгу добавляют стихи. Бу мага нашлась! — Ну-у! Поздравляю тебя, мой дорогой! Поздрав ляю, поздравляю! Есть еще справедливость на свете! Сохранились еще ее остатки! Ликую вместе с тобой! А я взяла билеты в Малый оперный на балеты Стра винского — на «Петрушку» и «Весну священную». Ка жется, ты их не видел? — Нет, не видел. Спасибо, что взяла. Ты у меня, Настасья, молодчина! Если б не ты, я нигде бы не побывал и ни черта бы не увидел. Ты меня шевелишь и не даешь мне уснуть. Ты у меня прелесть, Настасья! Ты у меня просто сокровище! ?5
Иду по набережной канала. Снег уже растаял. Множество воробьев расселось на ветках тополей и на чугунной ограде. Они неумолчно, громко верещат. Ра дуются весне. Останавливаюсь у моста, у того самого моста. Гля жу на мост. По мосту проезжает «скорая помощь» с красным крестом на боку. По мосту проезжает огромный, длин ный автофургон с финскими яйцами. По мосту проно сится красивый, новенький красный мотоцикл. За ру лем сидит парень в какой-то невиданной куртке со множеством карманов, застежек и пряжек и в роскош ном красном шлеме с прозрачным козырьком. На лице у парня большие очки. Парень похож на инопланетя нина. За его спиной сидит девица в такой же куртке, в таком же шлеме И' в таких же очках. Она тоже ино планетянка. О ее принадлежности к прекрасному полу свидетельствуют ее длинные льняные волосы, которые выпущены из-под шлема и развеваются, как знамя, у нее за плечами. По мосту проезжает телега, запря женная громадным, откормленным битюгом с толстыми лохматыми ногами и длинной гривой, будто сошед шим с полотна Васнецова. Битюг светло-коричневый, а грива у него совсем светлая, как волосы прелестной мотоциклистки. Упряжь на битюге великолепная. Ши рокие кисти свисают до самой земли. «Надо же! — думаю.— Оказывается, есть еще в городе такие лоша ди и такая упряжь!» Но телега, которую шутя влечет за собою удивительное животное, до крайности прими тивна: просто голая, плоская деревянная платформа на вполне современных колесах с резиновыми шинами. На телеге несколько ящиков с картошкой. А возница и вовсе невзрачен. Он в каком-то бесформенном, бес цветном, грязном балахоне. Из-под капюшона торчат рыжая, всклокоченная бороденка и кончик недокурен ной сигареты. Проводив взглядом телегу, перехожу мост и со стра хом приближаюсь к знакомому, стилизованному под Растрелли фасаду. Двери закрыты. Ворота — тоже. Шторы на окнах опущены. Никаких признаков жиз ни. Стою на набережной и, опершись на ограду, гляжу на фасад. Проходит десять минут, пятнадцать, два дцать пять. Вот, кажется, одна штора зашевелилась, кажется, даже приподнялась... Нет, это только кажет 76
ся. Все неподвижно. Подойти к парадному и позво лить? Набравшись духу, подымаюсь по ступеням, подхо жу к двери, останавливаюсь в нерешительности. На конец берусь за медную ручку звонка и дергаю ее. За дверью тихо. Еще и еще раз дергаю. За дверью послышалось какое-то постукивание. По том что-то звякнуло. Дверь приоткрылась. Из нее вы сунулась голова швейцара. — Ксению Владимировну... госпожу Брянскую мож но видеть? Швейцар долго и бессмысленно смотрел на меня, беззвучно шевеля тонкими губами. — Их высокоблагородие в отсутствии. В отъезде изволят быть. — А когда она вернется? — Не могу знать! Голова исчезла. Дверь затворилась. За дверью сно ва звякнуло. Спускаюсь с крыльца, отхожу к ограде, опять гля жу на фасад. Шторы на окнах по-прежнему недви жимы. Бесцельно шатаюсь по городу, захожу в магазины, разглядываю лежащий на прилавках товар, интере суюсь, сколько он стоит, любуюсь хорошенькими про давщицами, пью пиво у ларьков, подолгу торчу на перекрестках, размышляя, куда мне идти — прямо, на лево или направо, захожу во дворы, гляжу на бранд мауэры, наблюдаю за играми детей, подымаюсь по незнакомым лестницам и рассматриваю остатки витра жей на лестничных площадках. Внезапно обнаружи вается, что я на Лиговке и предо мною «Голубой жи раф», то есть кафе-мороженое № 61 Городского управ ления общественного питания. В кафе входят обыкно венные, вполне современные люди. Точно такие же люди из него выходят. Нет смысла туда заглядывать. Нет смысла огорчаться понапрасну. • Иду дальше. Отхожу от кафе метров на сто. Вдруг останавливаюсь, поворачиваюсь, бегом возвращаюсь, рывком открываю дверь, сбегаю вниз по деревянной лесенке и внимательно озираю помещение. Стены не голубые, а желтые. Столы и стулья алю миниевые. Стойка — тоже. Голубого жирафа нет. Са мовара нет. Граммофона нет. Чайников нет. За стой кой не Ковыряхин в синей рубахе с белой подпояской, 77
а пухлая блондинка в зеленом платье и белом перед нике. Подхожу к стойке. Блондинка наливает мне стакан гурджаани. Сажусь за ближайший столик, медленно пью. ...Не позвонила и уехала. Куда-то зачем-то уехала. А ведь не говорила, что собирается уезжать. Надолго ли уехала и далеко ли? Одна или с кем-то уехала? По делу или просто так уехала? Хорошее вино гурд жаани. В меру кислое, в меру терпкое и с тонким аро матом. Отличное вино гурджаани. А ведь сказала: «Позвоню непременно!» И я поверил. Доверчив я, как ребенок. «Но ваши стихи!.. Они подхватывают меня под руки и куда-то уводят». Будто трудно было по звонить и сказать два слова. Мол, уезжаю, скоро вер нусь, когда приеду — позвоню. Тоже мне фифа! Наивен я, как малое дитя. Прекрасное вино гурджаани. Выхожу на улицу, иду дальше, неведомо куда. За моей спиной — топот: кто-то бежит, кто-то торопится. Оглядываюсь — Ковыряхин! Без пальто, без шапки, в ультрамариновой своей рубахе! — Ох, еле-еле догнал вас, сударь! — Матвей Матвеич! Голубчик! Это вы! Как я рад, дорогой мой! Как я рад! Значит... А я-то думал... Обнимаю трактирщика, и с нежностью гляжу в его невзрачное, топорное лицо, и готов расцеловать его с любовью. — У меня к вам, сударь, порученьице. От нее, от богини нашей. Велела передать, если заглянете нена роком в «Жирафа», что она уехала по срочному делу в Москву на недельку или того менее. Вернется и тут же, без промедления, будет вам телефонировать. Сла ва богу, я вас догнал-с! — А когда уехала-то? — Позавчера-с. Стою у подъезда Малого оперного. Жду Настю. Подкатывают такси. Из них выходят прилично одетые, степенные мужчины и принаряженные женщины. Подъ езжает заграничный автобус. Из него высыпает пуб лика, одетая на удивленье небрежно. Эти люди поче му-то очень веселы. Они хохочут, громко разговари вают и энергично жестикулируют. «Пьяные, что ли?» — думаю я. 78
Подъезжает еще одно такси. Из него выскакивает Настя. Она элегантна до неправдоподобия и хороша до невероятности. Иностранцы затихают и смотрят на нее. Смотрят, как она божественной походкой прибли жается ко мне, как снимает перчатку и сует мне руку для поцелуя. Не обращая внимания на замешатель ство иноземцев, но притом явно чувствуя на себе их восхищенные взгляды, Настасья берет меня под руку, и мы направляемся к дверям театра. В гардеробе, отдав мне пальто, шарф и шапочку, Настя долго поправляет перед зеркалом прическу, хо тя поправлять-то, собственно, нечего — прическа в пол нейшей сохранности. Покупаем программку. Настя тщ а тельно изучает ее и делает комментарии, демонстри рующие ее немалую осведомленность о балете Малого оперного театра. Слышится звонок. Направляемся в зал и отыскиваем свои места в партере. Представле ние начинается. Декорации живописны. Костюмы красочны. Музы ка изысканна. Арап чудовищен. Балерина грациозна. Петрушка трогателен. Настя вся розовая от удовольствия. Она непре рывно хлопает. Слежу за нею незаметно. Наслаждаюсь и балетом, и Настей. — Ты что не аплодируешь? Не нравится? — спра шивает она. — Нравится. Но ты сегодня мне нравишься боль ше, чем Стравинский, Бенуа и Фокин, вместе взятые. — Чудак! — говорит Настасья, явно довольная.— Пришел в театр, а смотришь на меня. Смотри на сцену, я тебя умоляю! В антракте Настя с аппетитом уплетает мороже ное и запивает его шампанским. За соседним столи ком сидят наши знакомые иностранцы. Они что-то го ворят по-французски и не спускают с Насти глаз. ...Выходим из театра. Идем пешком. Вечер теплый, совсем весенний. Подходим к Настиному парадному. Я останавли ваюсь. — Ты что? — спрашивает Настя.— Пошли, пошли! Еще лишь десять часов! Я не трогаюсь с места. — Да что с тобой? — удивляется Настя.— Жень ка уже спит. Посидим. Ты мне стихи почитаешь. Ты ведь уже давно не читал мне своих стихов. 79
Я по-прежнему неподвижен. — В чем дело? — уже тревожится Настасья и вни мательно смотрит мне в лицо. Я гляжу в сторону. — Ты еще не вполне здоров? Ты еще неважно себя чувствуешь? Или ты устал? Я как-то по-дурацки молчу. Я чувствую, что выгля жу нелепо, и это начинает меня злить. Настя тащит меня за рукав. — Ну пошли же, пошли! Чего мы торчим здесь, у парадного, как школьники? Вон соседи уже глядят на нас из окна! — Я не пойду к тебе, Настасья, сегодня,— говорю я наконец, глядя в асфальт.— Ты уж прости, но сегод ня не могу. Мне надо поработать перед сном. Хочется написать о Петрушке. Не о самом, конечно, Петрушке, а о любви. О самоотверженной, пылкой, чистой, на стоящей и гибельной любви. Я давно уже не писал ни чего подобного. И вот сейчас пришло время... Мне немедленно нужно сесть за стол, сосредоточиться, все остальное забыть, от всего отключиться... Понимаешь? До утра это во мне может не сохраниться, может уйти, растаять, исчезнуть навеки. Такое со мною случалось. — Ну, если так,— говорит Настя неуверенно.— Только очень жаль, конечно. Очень жаль. Ну, пока! Настя целует меня и исчезает в открытых дверях парадного. — Позвони мне завтра или послезавтра! — кричит она уже с лестницы. Стоя на автобусной остановке, думаю о Стравин ском, о французах, о Насте и о Брянской. Вдруг меня осеняет: ведь можно пойти в Музыкальный музей! Там наверняка есть что-нибудь. Какие-нибудь старые афи ши, фотографии, журнальные статьи, газетные замет ки. Там уж конечно знают дату ее смерти. Однако при чем тут смерть? Какая, к дьяволу, смерть? Я же видел ее! Я ехал с нею в коляске! Я слышал ее живой голос! Я целовал ее руку! Она жива! Она жива-живехонька! Она молода. У нее цветущий вид. Она вовсе не соби рается умирать. Никуда я не пойду! И незачем мне знать дату ее смерти. Она будет жить долго-долго. Она еще меня переживет. Дряхлой старушкой будет вспоминать меня, будет рассказывать кому-нибудь: «Был у меня один поклонник. Поэт. Умница и таланта отменного. Только как-то ему не везло. Слишком уж 80
необычно он писал. И притом был слишком скромен. Его почти не печатали. А. теперь и забыли его совер шенно. Однажды сидели мы с ним в «Голубом жира фе», он мне и говорит: «Вы долго жить будете, вы удачница, счастливица. Судьба у вас добрая, хоро шая». Он все руки мне целовал. Такой был милый!» Впрочем, часовня-то стоит. И построена она не позже середины девятьсот десятых... Может быть, сходить все же в музей? Влезаю в автобус, беру билет, сажусь у окошка. Кто-то легонько хлопает меня по плечу. Оборачи ваюсь — Знобишин. Улыбается. Жмет мне руку. — Слушай, что с тобой происходит? Звонил не сколько раз. То ты нездоров, то тебя дома нет. А я до сих пор в себя не приду. Скажи мне честно: что это была за повозка? И кто это сидел в ней с тобою рядом? Что "за краля? Мне, знаешь, показалось — смешно сказать,— что это была... Брянская, собствен ной персоной! Во всяком случае, дамочка поразитель но на нее похожая! Поразительно! Как же прикажешь все это понимать? Я подумал было — киносъемка. Сни мают фильм о тех временах, быть может, даже о самой Брянской. Вспомнили ее наконец-то. Но ты-то тут при чем? Ты же еще совсем недавно не знал о ней ни чер та. Или ты притворялся? Или ты уже давно ею пле нен, давно ею очарован, давно ходишь по ее следам? Стало быть, с тобою ехала актриса, играющая ее роль? Не могла же Брянская воскреснуть? Чего молчишь? Но где разыскали такую актрису? Она же как две капли воды... Феноменально! А кучер каков! Зверь! Колоритнейший тип! Его бы написать. Выдать за ка кого-нибудь сибирского лесника и выставить. Народ сбежится смотреть. Честное слово! Чего ты все мол чишь? Скрытный ты стал какой-то. Завел шашни с покойницей и помалкиваешь. Думаешь, никто не заме тит. — Она не покойница,— говорю я.— Она жива. — Кто? Брянская? — Да, Брянская. Она действительно жива. Ей все го лишь тридцать с небольшим. Она дает концерты и ездит по городу в собственной коляске с собствен ными лошадьми и собственным кучером. Кстати, ку чера зовут Дмитрий. Знобишин криво усмехается. Он явно обижен. — Ты, старина, всегда относился ко мне ирони 81
чески, никогда не воспринимал меня всерьез. И правду ты мне не скажешь. А жаль. Я ведь тебя люблю, ты это знаешь. Я ценю твою живопись и твои стихи — это ты тоже знаешь. И собственная моя цена мне хорошо известна — ты и это отлично знаешь. И я не заслужил твоей иронии, твоего высокомерия. Злой ты какой-то, старина! Сказав эти слова, Знобишин встает, подходит к двет ри и, дождавшись остановки, не прощаясь выходит. «Ну вот,— думаю,— всех я обидел. И Настю, и Зно- бишина. И сам на Брянскую в обиде. Впрочем, теперь уже нет». Холостяцкая пирушка у Хорошо знакомого лите ратора. Помимо хозяина и меня за столом еще двое — Проста знакомый литератор и Еще один знакомый литератор. Оба прозаики. Оба печатаются. Просто знакомый мрачен и грубоват. Еще один знакомый, напротив, весел, вежлив и деликатен. — А нужна ли, вообще-то, литература? — произно сит хозяин, подбрасывая сухое полешко в угасающий огонь давно уже длящейся дружеской беседы.— В на ше время литература — анахронизм. Это искусство ис чезнувших эпох. Современному человеку некогда чи тать прозу, потому что он очень занят. Современному человеку не хочется читать поэзию, потому что она далека от его прозаичной жизни. Современному чело веку приходится читать только детективы, потому что на них не требуется свободного времени — их читают в метро, на работе и даже в уборной. — Вот именно! — говорит Просто знакомый.— На хрена мы пишем? Какого... мы просиживаем штаны за этим ...ским занятием? И хоть бы умели что-то писать! Ни... мы не умеем! Не Толстые мы и не Бальзаки! — Уж это точно,— говорю я,— не Гомеры мы и не Шекспиры. — Да, конечно, не Фолкнеры мы и не Маркесы! — вздыхает Еще один знакомый. — Увы, не Бабели мы и не Булгаковы! — заклю чает Хорошо знакомый.— На кой леший мы портим бумагу и изводим древесину? Право на существова ние имеет сейчас лишь прикладная литература. Надо писать сценарии для кино или куплеты для эстрад ных песен. 82
— Ясное дело, с литературой надо кончать, к рас- такой ее матери! — хрипит Просто знакомый и ловко выплескивает себе в рот содержимое стакана. — Нет, не скажите! — мягко возражает Еще один знакомый литератор.— Не стоит упрощать ситуацию. Читатель есть. Его, быть может, не так уж много, но он неплох. Он способен многое понять и способен на благодарность. Я, к примеру, частенько получаю пись ма от своих читателей и читательниц и вижу, что они в целом понимают меня. И могу признаться, это прият но, это чертовски приятно — знать, что тебя читают и воспринимают как надо. — Кретины они, твои читатели и почитатели! — рявкает Просто знакомый.— Только идиот будет писать незнакомому человеку и пускать слюни от восхище ния. Настоящий читатель сдержан, он никогда ничего не пишет. Вот я никаких писем не получаю и не скорб лю по этому поводу. Или у меня совсем нет читателей, и леший с ними, или у меня настоящие читатели, а не какие-то там восторженные дуры-девки! — Не все же девки непременно дуры,— осторож но замечаю я. — Большинство! — рычит Простой знакомый.— Только единицы кое-что соображают. Знаю я их! — Но стоит ли так заботиться о читателях? — про должаю я.— Не достаточно ли уже того, что мы добро совестно трудимся на ниве изящной словесности и ста раемся делать свое дело как можно лучше? Давно известно, что читателю столь же необходим талант, как и писателю. Будем уповать на одаренного, умно го, духовно развитого незаурядного читателя. — Писать для избранных — пижонство! — выкри кивает Просто знакомый и столь же ловко забрасы вает в рот оставшуюся в стакане водку. — Да, это снобизм! — соглашается с ним Еще один знакомый. — На мой взгляд, литература для немногих тоже имеет право на существование,— говорит хозяин дома. — Да на...ать мне на ваших интеллектуалов! — орет Просто знакомый.— Надо писать для нормальных людей! — Давайте лучше поговорим о женщинах! — пред лагаю я. Но разговор не клеится. Мы расходимся. 83
Час еще- не поздний, и я не тороплюсь домой. Половину пути иду пешком. На мосту останавливаюсь и долго любуюсь закатом. Он необычен. Его компози ция и его колорит кажутся тщательно продуманными. Он выглядит, как картина, как работа крупного мас тера. У горизонта, на спокойном, глубоком, благородном пурпуре сияет несколько слитков раскаленного, пышу щего жаром золота. Над золотом, как бы прикрывая и оберегая его, висит ровная, прямая горизонтальная полоса чистейшей киновари, а над нею, на бесконеч ном фоне лимонно-желтого, переходящего в светло- зеленый кадмий, и далее — в берлинскую лазурь, и еще дальше — в ультрамарин, располагаются аккуратно расставленные на одинаковом расстоянии друг от дру га небольшие лиловые, чуть подрумяненные снизу об лачка. «Не хватает только рамы,— думаю я,— большой, тяжелой, позолоченной старинной рамы в стиле роко ко. И пусть он всегда висит над заливом, этот ше девр». Не спеша подымаясь по своей лестнице, я прики дываю в уме, когда же закончится эта «неделька или того менее» и когда мне следует ждать телефонного звонка. На батарее, как всегда, поджав под себя ла пы, сидит Катя. Проходя мимо, глажу ее по голове. Не открывая глаз и, видимо, не просыпаясь, она томно тянет голову вверх, отвечая на ласку. Так же не спеша открываю дверь, путая ключи, которые плохо видны при свете неяркой лампочки. Вхожу. Включаю свет в прихожей... Запах! Знакомый запах необычных духов! Пряный, сильный, беззастенчивый запах! На вешалке черное пальто с собольим мехом! Тут же и соболья муфта! Тут же и соболья шапочка с цветком! В прихожую выходит мама. У нее озадаченный вид. Приблизившись ко мне, она шепчет мне в ухо: — У тебя гости! То есть гостья. Это та, которая называет тебя господином. Она звонила час тому на зад. Я сказала, что ты, наверное, скоро будешь. А че рез полчаса она явилась. Я даже испугалась. Говорю: «Вы подождите! Он сию минуту придет!» И вот она сидит уже полчаса в твоей комнате, тихо сидит, ее совсем не слышно. Я зашла и говорю: «Вам, навер ное, скучно? Давайте я включу проигрыватель? Д а 84
вайте поставлю голоса птиц? Будете сидеть как в. ле су». А она: «Благодарствуйте! Не беспокойтесь, ради бога! Я так посижу». Такая вежливая, деликатная! И слово такое старинное произнесла — «благодарст вуйте». Ты знаешь, она похожа на твою бабку, на мою мать в молодости. Такого же фасона платье, такая же прическа. Только бабка твоя не была такой кра сивой. Я правильно сделала, что пригласила ее остать ся? Может быть, я что-нибудь не то... — То, то! Милая мамуля! — говорю я тоже шепо том.— Ты сделала как раз то, что требовалось, как раз то самое! Ты у меня ужас как сообразительна! Поглядев на себя в зеркале и ощутив томление под ложечкой, вхожу в комнату. Она сидела под торшером в моем кресле с раскры тым журналом на коленях. На ней было строгое, плот но обтягивающее фигуру темно-серое платье с буфами на рукавах, с неизменным узким, стоячим воротнич ком, из-за края которого выступала белая полоска кружев. Никаких украшений, никаких драгоценностей. Только в волосах на самом затылке, где был плотно завязанный большой узел, поблескивал, лучился, брыз гался искрами какой-то небольшой, прозрачный каму шек. Она смотрела на меня и улыбалась. Тень от волос падала ей на лоб. Ровные зубы сияли знакомой фар форовой белизной. Я подошел к ней и поцеловал про тянутую мне руку. — Добрый вечер! — сказала она, не переставая улыбаться.— Где это вы гуляете так долго? И с кем? Небось с одной из своих бесчисленных поклонниц? Она, натурально, молода, наивна, восторженна и пре лестна? Не так ли? — Ну что вы! — ответил я, садясь в другое кресло напротив гостьи.— Мне пришлось провести вечер в об ществе довольно нудных мужчин, предаваясь доволь но унылым разговорам о литературе. Как выясняется, у меня полностью отсутствует интуиция. Я томился от скуки, но меня не тянуло домой, и никакие предчув ствия меня не волновали. Безмерно благодарен за сюрприз. Ковыряхин сказал, что вы пробудете в Мос кве неделю или больше. — О да, мои дела могли задержать меня в перво престольной на неделю. Но, к счастью, они как-то быстренько устроились, и вот я здесь. Временем я не 85
располагала, но съездила все же на Трубную и вы пустила птичку. — Какую птичку? — Вы что, не знаете? У москвичей есть такой ми лый обычай — двадцать пятого марта выпускают на волю комнатных птиц. Если у вас нет своей, вы можете отправиться на Трубную площадь, купить там птаху по своему вкусу и выпустить ее. Не правда ли, это очень трогательно? Я купила щегла. Он, дурачок, испу гался и не желал выбираться из клетки. Я его выта щила, посадила на ладонь. Так он, представьте себе, и не думал улетать! Сидит, поглядывает на меня и не улетает! Его небось еще птенчиком поймали, он о сво боде и понятия не имел. Потом я его подбросила в воздух, и он упорхнул. Еще подумала: «Может быть, зря я подарила ему свободу? Погибнет он с непри вычки на воле-то». Приехала. Позвонила. Ваша ма тушка любезно сообщила мне, что вы скоро явитесь, но я немножко поторопилась и пришла раньше, чем следовало. У вас милая комната и так много книг! Но ваша квартира несколько тесновата. Почему вы не снимете себе жилище попросторнее? — Сниму, Ксения Владимировна! Непременно сни му. И в ближайшее же время. Но мне очень неловко, что я заставил вас ждать. — Полно, полно! Я с удовольствием рассматри вала журналы. И еще я разглядывала картины. Они странные, непонятные. Но от них трудно оторваться. Это какой-то невиданный мир. В нем есть что-то зна комое, но он фантастичен. Где-то такой мир, быть может, существует. Мне даже кажется, что он мне однажды снился. Но как удалось художнику его уви деть? И кто он — автор этих полотен? Он ваш друг! Мне захотелось с ним познакомиться! — Вы угадали,— сказал я, скромно опустив глаза, как благовоспитанная барышня, которой восхищают ся впервые увидевшие ее далекие родственники.— Вы угадали, это мой лучший друг, мы дружим с ним пря мо-таки с пеленок. Без него я не делаю ни шагу. Он всюду со мной, и это даже немножко надоедает. Он и сейчас здесь. — Как — здесь? — удивилась Брянская и беспо койно оглянулась.— Я его не вижу. Или он в другой комнате? — Нет, он здесь. Но он не только мой лучший 86
друг, но и мой злейший враг, непримиримый, хитрый, опаснейший враг, с которым я тоже едва не с пеле нок сражаюсь непрестанно. Боюсь, что в конце кон цов он меня одолеет. На лице Брянской появилась нерешительная улыб ка. Вот она пропала. Вместо нее на лице уже было недоумение, которое тут же превратилось в изумление. — О-о! — произнесла она протяжно, и рот ее остал ся открытым, изображая эту самую букву «о».— Так вы, дружочек, к тому же и живописец! А вот у меня интуиция имеется. Прочитав вашу книжицу, я сразу догадалась, что вы человек примечательный. Ну по кажите, покажите мне ваши творения! Сначала я изу чала их самостоятельно, а теперь я хочу, чтобы ува жаемый автор представил их мне, и дал соответствую щие пояснения, и ответил на мои глупые вопросы, и немножко просветил меня в области современного ху дожества. У ваших картин есть названия? Правда? Как интересно! Давайте начнем вот с этой, она мне очень нравится. — Это «Поклонение». — Вот так, просто «Поклонение», и все? — Да, вот так, просто «Поклонение», и все. — Но кто же и кому здесь поклоняется? — А разве это важно, кто и кому? Это поклоне ние вообще. Это, так сказать, суть поклонения. Это поклонение в -чистом, оголенном виде, без деталей,' без подробностей, без случайных, необязательных черт. — А ведь и правда! Я, когда увидела, сразу по думала, что здесь чему-то поклоняются. И, между про чим, хорошо, что непонятно чему. От этого какая-то таинственность, какое-то волшебство. — Ну вот видите! Вы сразу обо всем догадались! Как славно, что вам понятна, да притом и приятна моя живопись! / — А это? — А это «Прелестная купальщица, или Рождение Венеры». — Ну, знаете! Хороша Венера! Ни глаз, ли носа, ни ушей, ни волос, ни грудей! Или она изображена со спины? Но тогда должны быть видны эти... выпук лости. А впрочем, заметно все же, что это женщина и она стройна, молода, Соблазнительна. Заметно да же, что это не просто женщина, а какая-то особен ная, может быть и впрямь богиня. А вода и небо 87
великолепны! Забавно, забавно. Я никогда не видела подобной живописи.-Это какое-то новое направление? Как оно называется? — У него еще нет названия. Оно недавно возник ло. Боюсь, что пока я единственный его представи тель. — Вот как? Брянская долго смотрела на меня, не произнося ни слова. В глубине ее расширившихся темных зрач ков отражался светлый абажур торшера. Потом она отвела взгляд и тряхнула головой. Из почти невиди мого камушка' на ее макушке вылетел целый сноп разноцветных искр. -- Пошли дальше. А это как называется? В дверь постучали. Дверь приоткрылась. Показа лась мамина голова. — Я сварю кофе. Или лучше чай? Вопросительно поглядел на гостью. — Предпочту чашку крепкого чаю,— сказала она. Мамина голова исчезла. Обойдя все четыре стены моей комнатушки, мы снова уселись в кресла. Спохватившись, я тут же вско чил, открыл дверцу своего крохотного бара и извлек из него непочатую бутылку венгерского токая, две рюмки и вазочку с шоколадными конфетами. Все это было поставлено на журнальный столик. — Вы всегда поклонниц так угощаете? — Как — так? — Вином и конфетами. — Нет, не всегда. В зависимости от обстоятельств. = — Какие же случаются обстоятельства? — А вы, оказывается, любопытны! — Все женщины любопытны, как кошки. Некото рые даже любопытнее. — Ну, например, в зависимости от содержания ко шелька. — И он часто бывает пуст? — Нет, не часто. Но и такое случается. А вы, ка жется, богаты? — Да, не бедна, грех жаловаться. Но в молодости и я копейки считала. — Разве вы уже старушка? — Не старушка, натурально, но и не девчонка. Дама бальзаковского возраста, Мне тридцать четыре. — А как пришел к вам успех?
— Не знаю. Я никогда не думала об этом. Как-то все само собой получилось. Сначала была фигурант кой в оперетке. После позволили мне петь на сцене один-единственный куплет. Потом рискнули и разре шили спеть целый романс. Кое-кому понравилось. Пред ложили учиться. Я сызмальства была миленькой, а в двадцать сделалась настоящей красавицей. Ни один мужчина не мог пройти мимо, не споткнувшись. По явились поклонники. Появились покровители. Правда, я и сама работала, как лошадь. Мне хотелось стать настоящей певицей. Мне хотелось славы. Покровителей становилось все больше. Они расчищали мне дорогу. И я шла по этой дороге, вернее, по этой лестнице, все выше и выше. Устроили первый концерт — успех. Потом — сразу несколько концертов и еще больший успех. Потом — приглашения в эстрадные театры. По том — первая гастроль в провинции. Меня заметили, обо мне заговорили. Дальше все пошло как по мас лу — цветы, деньги, бриллианты, беснование публики. Мужчины предо мной пресмыкаются. Даже противно. Женщины меня боятся и втайне ненавидят от за висти. Дуры. Газеты то восторгаются мною, то изде ваются надо мной. И все меня знают. Я получила то, что хотела. Брянская поднесла руку к волосам и положила на журнальный столик рядом с бутылкой токая длин ную, тонкую золотую булавку с тем самым скромным на вид, совсем бесцветным камушком, который обла дал странной способностью вдруг вспыхивать, играть лучами и сыпать разноцветными искрами. — Вот, возьмите. Этого вам хватит на поклонниц. Но не балуйте их, будьте сдержанны. Я ревнива. — Да что вы! — сказал я.— Не так уж я беден. Вы меня обижаете! — Не валяйте дурака! За ваши стихи и за ваши картины вам должны платить многие тысячи. Не пла тят по недомыслию. А я плачу. Я покупаю у вас «Поклонение». Вы можете продать мне эту работу? По знакомству, приватно? Булавка стоит пять тысяч. Я сразу делаю все дела, не откладывая. Денег у меня с собою нет, только на извозчика хватит. И я плачу булавкой. Согласны? Утром пришлю Дмитрия, он кар тину заберет. Я налил в рюмки токай. — Век не пила этого вина, а ведь оно мне нравит 89
ся,— сказала Брянская.— Жаль, что мне можно толь ко рюмку: вредно для голоса. Я пью за ваш талант, вернее, за ваши таланты. Дай бог вам успеха! Вы его давно заслужили! — Спасибо! — сказал я и медленно выпил вино, глядя в смеющиеся глаза своей нежданной гостьи.— А признайтесь, милая Ксения Владимировна, милая Ксения — можно, я буду вас так называть? — а при знайтесь: вам не хочется петь в опере? Ведь у вас сильный, большой, оперный голос! Вам не жалко тра тить его на цыганщину? Глаза Ксении стали серьезными. — Хочется, конечно хочется. Кому же не хочется оказаться на оперной сцене? Я уже пробовала. Хло пают для приличия и тут же требуют романсов. Публи ка не способна' воспринимать арии в моем исполнении. Она привыкла к моему эстрадному стилю — к заду шевности, к томности, к страстности, ко всяким голо совым эффектам. Я сама приучила публику к этому. Я сама виновата. Отучить будет трудно. К тому же я избалована успехом. Я уже не могу обходиться без этого грохота аплодисментов, без этих воплей «браво», без этой лавины цветов, которая меня непрестанно засыпает. Но не будем сейчас об этом. У меня еще ос тался токай, а вы себе налейте. Давайте выпьем за нашу дружбу. Ведь мы с вами подружились, не прав да ли? Мне давно хотелось иметь друга — мужчину. С женщинами дружить скучно. А мужчины мгновенно признаются мне в любви. Прямо тоска. Хоть бы один устоял! Вы устоите? — Постараюсь,— ответил я, немного погрустнев,— хотя не все от меня зависит. Если вы будете слишком соблазнительны, если вы будете вести себя неосто рожно, я могу и не устоять. — А вы стисните зубы и держитесь изо всех сил! — Даю слово! Стисну зубы и буду крепиться изо всей мочи! — Ну вот и прекрасно! Я на вас надеюсь. А после мы пили чай. И Ксения ела варенье, и при чмокивала от удовольствия, и облизывалась, и попро сила, чтобы я положил ей еще. — Кажется, час уже поздний, я у вас засиделась,— сказала она, посмотрев на мой будильник.— Прово дите меня до извозчика. Дмитрия я отпустила, знала, что задержусь.
Мы вышли в прихожую. Подавая Ксении пальто, я глядел на тонкие колечки волос, выбившиеся из ее прически и лежавшие на нежной белой шее за ушами. — Застегните мне, пожалуйста, воротник! — попро сила она.— Вот здесь, сбоку. Крючочек слишком ма ленький, плохо застегивается. Почти касаясь пальцами розовой мочки ее уха, я застегнул упрямый крючок. Вышли на улицу. Она оказалась совершенно незна комой. Мостовая была булыжной. Тротуары были вы ложены плитняком. Дома стояли редко. Между ними тянулись дощатые заборы. Столь же редко постав ленные старинные фонари горели неярко, как бы для себя, почти ничего не освещая. Однако было доволь но светло. С неба струился мягкий, рассеянный свет. То ли за облаками пряталась луна, то ли уже начи нались белые ночи, которые тихонько подкрались к городу и поселились в нем, оставаясь до поры до вре мени незамеченными. Где-то вдалеке прогрохотал трам вай. На углу стояла извозчичья пролетка. — Эй, извозчик! — крикнул я. Возница не пошевелился. — Он уснул,— сказала Ксения. Подошли к пролетке. Извозчик — молодой, скулас тый, веснушчатый парень действительно спал, уронив голову на грудь. Я тронул его за плечо. Он вздрогнул, как-то смешно хрюкнул и поднял голову. Увидев нас, он радостно заулыбался. — Милости просим, господа хорошие, в наш фаэ тон! А далеко ли поскачем? Я назвал адрес. Мы устроились в пролетке. — Провожу вас до дому, чтобы не скучно было вам ехать,— сказал я. — Н-н-но! Проснись, Дуняша! — произнес извоз чик и легонько хлестнул по спине свою лошаденку. Пролетка тронулась. Дуняша шла шагом, не спеша. Видимо, она еще не вполне проснулась. — Н-н-но-о! — опять сказал возница и ударил ло шадь посильнее, она побежала трусцой. Коляска под прыгивала на булыжниках. Проехали мимо городового. Он стоял под фонарем. Его усатое, круглое, желтое лицо казалось восковым. «Может быть, городовой и в самом деле сделан из воска? — подумал я.— На ночь ставят таких кукол на 91
улицах для острастки злоумышленников. А настоящие городовые мирно дрыхнут до утра». Ксения сидела рядышком. Руки ее, погруженные в муфту, лежали на коленях. Мне хотелось обнять ее за плечи. Мне хотелось поцеловать ее в ухо, в висок, в щеку. «А вы стисните зубы и держитесь изо всех сил». Я стиснул зубы. Я держался. Пролетку трясло уже поменьше. Булыжник стал бо лее мелким, и уложен он был, кажется, получше. Улицы, по которым мы ехали, были мне уже знакомы. На них стояли знакомые дома, стояли сплошь, тесно прижимаясь друг к другу боками. Заборы почти исчез ли. На многих домах виднелись яркие вывески, как тогда на Невском. У подъезда одного из домов стоял смешной, высокий, похожий на карету автомобиль, мерцавший начищенной медью, как ковыряхинский са мовар. — А почему.вы не хотите купить автомобиль?-- спросил я Ксению. — Не люблю я автомобилей,— ответила она.— Они железные. А от запаха бензина меня тошнит. То ли дело — лошадка! Она живая, от нее навозцем попахи вает. Мне это нравится. — А у вас один Кавалер? — Нет, что вы! У меня несколько лошадей. И эки^ пажей штук пять. Но я люблю Кавалера — это кра сивый, умный, послушный конь. И люблю ту коляску, в которой мы с вами ездили,— она, по-моему, очень мила.' Дмитрий хорошо содержит и Кавалера, и коляс ку. Он добрый, этот Дмитрий. А с виду сущий злодей. Его все боятся. Мне это тоже очень нравится. Он у меня за телохранителя. Выехали на набережную. Вдоль нее стояли шхуны с убранными парусами и пароходы с высоченными трубами. Моделями таких пароходов я любовался ког да-то в Морском музее. Подкатили к знакомому мос ту. Он выглядел незнакомо. Быков было больше, а фермы были другие, полегче и поизящнее. При въезде на мост стояла часовня. Около нее торчал еще один городовой. Он тоже был неподвижен. На площади за мостом возвышалась большая, мрачноватая церковь. Около нее обнаружился третий городовой. Этот был явно неподдельный. Он ходил взад и вперед, заложив руки за спину. Сабля его чиркала по булыжнику, изда вая неприятный, скрежещущий звук. 92
— Растяпа! — сказал я.— Подтянул бы ремень. Сабля по камням волочится. — Вы ошибаетесь, городовой не растяпа! — засмея лась Ксения.— Напротив', он подтянут и даже фран товат. Это же особый шик. Сабля вот так и должна волочиться, вот так и должна дребезжать отврати тельно! Подъехали к дому Ксении. Я полез было в кошелек, но рука моя застыла в нерешительности. Сколько пла тить? И какими деньгами? . — Что я должен тебе, приятель? — Три рублика! — поспешно отвечал извозчик.— Днем довез бы я вас, барин, и за два. А ночью, знамо дело, подороже берем. Я открыл кошелек. В нем лежали ассигнации с гербами Российской империи. «Ну и ну!» — подумал я, ощутив в себе еще не утраченную способность удив ляться. «Просто чудеса!» — подумал я и сунул парню голубенькую пятерку. — Сдачи не надо! — сказал я. — Спасибо, барин! Спасибо, господин хороший! — запел извозчик.— Дай бог тебе доброго здоровья, а ба рыне твоей еще пущей красоты, хотя и так у нее кра соты предостаточно! Больше-то небось и быть не мо- гёт!Мы покинули пролетку. — Э-э-эй, Дуняша! — вскричал парень и, раскру тив конец вожжей, лихо хлестнул ими по заду своей клячонки. Та вдруг вскинула вверх передние копыта и понеслась бодрой рысью, явно намереваясь перейти в галоп. — Какова, однако, Дуняша-то! — сказал я, прово жая глазами пролетку, которая тут же скрылась за углом. Поднялись по ступеням. — Спасибо вам за визит! — А вам спасибо за радушный прием, за картину и за варенье! Ну, поцелуйте меня, что ли, по-дружески! Я обнял Ксению за плечи. Она запрокинула белое лицо. Темно-красный приоткрытый рот был страшен. И страшны были почти черные, мерцавшие из-под рес ниц глаза. Сердце мое опять стало маленьким и тяже лым. Оно прыгало в грудной клетке и больно било по ребрам. Склонившись над мертвенно-бледным лицом, я при 93
коснулся губами к кровавому рту. Поцелуй был дол гим. Он длился минуту, а может быть, час, а может быть, год, а может быть, целое столетие. Черт его знает, сколько он длился. «Кажется, это конец,— по думал я,— спастись уже невозможно». Наконец наши губы разъединились. Ксения молча глядела на меня, вплотную приблизив свое лицо к моему, будто изучая его черты, будто стараясь их за помнить. На сей раз глаза ее были широко раскрыты и выглядели огромными, а губы были плотно сжаты. Помолчав, она взяла меня обеими руками за шею, пригнула мою голову, целомудренно, как-то по-мате рински поцеловала в лоб, перекрестила меня и напра вилась к дверям. Вдруг остановилась, обернулась, по махала муфтой. — Через неделю в пятницу, в четыре часа я буду в «Жирафе»! Дверь отворилась и затворилась, проглотив ее тон кую фигуру. Пройдя по набережной канала, сворачиваю за угол и вижу желтое такси с шашечками на боку. Шофер сам приветливо открывает предо мною дверцу. — Я решил подождать вас. Машину поймать сей час трудно, а через двадцать минут мост^ разведут. Садитесь! «Какой заботливый, какой обходительный шофер! — думаю я.— И как он похож на извозчика, который с Дуняшей!» Сажусь рядом с шофером. Мчимся по совсем уже пустынным улицам, взлетаем на горбатых мостах! Сердце — ух! — сладко замирает. «Ага,— думаю,— значит, не вывалилось, как давеча, значит, оно при мне!» — Ну и женщина была с вами! — говорит вдруг шофер.— Артистка, наверно? Где-то я ее видел, на какой-то открытке. И несовременная она какая-то. Те перь таких нет. Останавливаемся у моего подъезда. Лезу в коше лек. В нем обыкновенные, современные деньги. Даю шоферу трешку и вылезаю из такси. Шофер тоже вы лезает, обегает машину спереди, хватает меня за ру кав и сует мне трешку обратно. — Да вы что! — говорит он.— Вы мне только что дали пятерку, а на счетчике не было и двух рублей! — Какой вы! — говорю я и кладу трешку в кар- 94
ман. Такси уезжает. «То есть как — дал? — спохваты ваюсь.— Я же извозчику заплатил пятерку, а не ему! И где он видел меня с Ксенией? Ничего не поймешь! Все перепуталось!» Просыпаюсь часов в восемь. Просыпаюсь с испу гом — опоздал на службу! Но вспоминаю с облегче нием — сегодня день не служебный. А вчера я, кажет ся, поздно лег... Тут я сажусь в постели и окончатель но пробуждаюсь. В моих ушах звучит голос Ксении: «Где это вы гуляете так долго?.. И кто он, автор этих полотен?.. Вот так, просто «Поклонение», и все?.. Ну, знаете! Хороша Венера!.. Вы всегда поклонниц так угощаете?.. Сначала была фигуранткой в оперетке... Боже! Варенье из черной смородины!.. Застегните мне, пожалуйста, воротник... То ли дело лошадка!.. Вы оши баетесь, городовой не растяпа!..» В комнате пахнет ее духами. На журнальном сто лике лежит ее булавка. Портьеры задернуты. В полу мраке алмаз не вспыхивает и не лучится. В полумраке он сдержанно, скромно поблескивает гранями. После завтрака снимаю со стены «Поклонение» и ставлю картину на пол. Жалко, конечно, с ней расста ваться. Даже за двадцать.пять тысяч. Но почему Ксе нии приглянулось именно «Поклонение»? Отхожу в сто рону, гляжу на картину издалека. Фу ты черт! Да это же она! Столп загадочного света посередине — это же она сама! Это же ей поклоняются! Это пред нею сги баются в пояс, пред нею стоят, онемев от восторга! Выходит, что я, еще не зная о ней, написал ее порт рет! Она его и купила! Падаю в кресло и долго сижу перед картиной, вко нец озадаченный, обалдевший, с каким-то теплым ту маном в голове. Понемногу придя в себя, начинаю картину упако вывать. Оборачиваю ее большими листами бумаги. Об вязываю ее крепкой бечевкой. Для большей надеж ности подклеиваю бумагу клеем «Момент», который клеит все и навеки. Раздается звонок. Выбегаю в прихожую, открываю дверь. На пороге стоял Дмитрий. Он был прекрасен. Чер ная баранья шапка с голубым верхом, новенький чер ный кафтан, подпоясанный знакомым голубым куша 95
ком, синие штаны и черные сапоги бутылками. Черная борода лопатой едва не достигала кушака. Черные глаза посверкивали из-под широких, черных же бро вей. В руках было кнутовище. Дмитрий стянул с головы шапку и низко покло нился. «Каков театр! — подумал я, любуясь кучером.— Островский! Лесков! Мельников-Печерский!» — Здравствуй, Дмитрий! Проходи вот сюда и заби рай картину. Она только что упакована. Нести ее надо осторожно, а брать следует за самые края. Кучер вошел в комнату и остановился в нереши тельности, теребя в руках шапку. Кнутовище уже было засунуто за кушак. — Помочь тебе? — спросил я. — Ну что вы, барин! Не извольте беспокоиться. Дотащу. Не тяжелая ноша-то. Он взвалил «Поклонение» на плечо и стал спускать ся. Перед нашим подъездом стояла не та коляска, которую я ожидал увидеть. Эта была побольше, погру бее и не такая новая. И не Кавалер был запряжен в нее, а другая лошадь — вороная и не очень стройная, и вроде бы не очень молодая. Вокруг теснились ребя тишки. Они сбежались со всего нашего обширного двора и, наверное, из соседних дворов тоже. Некото рые, самые смелые, сидели на сиденье и подпрыгивали, чтобы убедиться в его мягкости. Другие же, как мухи, облепили лошадь, гладили ее по шее и по морде, ощу пывали зачем-то копыта и совали ей что-то съестное. Лошади были явно обременительно такое сверхъес тественное внимание к ее персоне. Она нервно мотала головой и переступала ногами. Завидя кучера с карти ной на плече, ребятишки бросились врассыпную. Один совсем маленький мальчонка, торопясь выбраться из экипажа, зацепился за что-то ногой и повис вниз го ловой. Его отчаянный рев разнесся под двору. Кое-где приоткрылись окна. Из них высунулись головы жен щин. Дмитрий снял картину с плеча, взял мальчишку за шиворот, оторвал его от коляски и поставил на асфальт. Поглядев на кучера, тот завопил еще громче. Картина была погружена. Кучер сел на облучок и, еще раз сняв шапку, поклонился мне на прощанье. Я помахал ему рукой. Повозка тронулась. Откуда-то снова появились ребятишки. Они окружили экипаж, как почетный эскорт. Они бежали впереди, с боков и 96
сзади. Они кричали, визжали, свистели и хохотали. Мое (увы, теперь уже не мое) «Поклонение» покачи валось на сиденье. Дмитрий тихонько ударил вороную вожжой. Ребятишки стали отставать. Проехав ворота, экипаж пропал из виду. Настя не звонит. Обиделась. Мне немножко со вестно. Я все время обижаю Настасью. А она меня любит, а она мне предана, а она меня по театрам, во дит. Набираю номер, звоню ей на работу. Мне говорят, что Анастасии Дементьевны нет, потому что у нее се годня отгул. Набираю номер, звоню ей домой. К телефону под ходит Женька и говорит, что мамы нет дома и он не знает, куда она ушла. ...Странно. Всякий раз, когда у Насти случались отгулы, мы проводили эти дни вместе. Или я к ней приходил, или Она ко мне,, или мы шли в кино, или отправлялись на какую-нибудь выставку, или мы уез жали за город. И всякий раз она заранее сообщала мне, что у нее будет свободный день. А тут не позво нила, не сообщила и к тому же ушла куда-то. Оби делась. " Через час я звоню снова. К телефону подходит соседка по квартире. — Ее нет. Позвоните попозже. Начинаю нервничать. Самолюбие мое уязвлено. Где-то шляется! Будто трудно было позвонить! Будто трудно сказать: мол, пошла туда-то и вернусь тогда- то, мол, не беспокойся, у меня дела. Обиделась! Но разве я не имею права на некоторые причуды, на кое-какие капризы, на легкое и безвредное сумасброд ство? Разве поэтическое вдохновение не стоит любов ного экстаза? Разве и впрямь не могло у меня воз никнуть неодолимое желание немедленно сесть к столу и писать, писать, писать? Не стану я ей больше зво нить. Проходит еще один час, и я звоню опять. К теле фону подходит Настя. — Где это ты шатаешься? Целый день терзаю те лефон! Тебя нет ни на работе, ни дома. Куда ты де лась? — Была у портнихи. Она шьет мне брюки. 4 Г. Алексеев 97
— Весь день просидела у портнихи? — Нет. После зашла к подруге. К Шурочке, ты ее знаешь. Потом пробежалась по магазинам. И вооб ще, я не обязана пред тобой отчитываться. Я не жена твоя, и ты мне не муж. — Но почему же не позвонила? Я даже не знал об отгуле! — А ты почему не позвонил? Ты помнишь, я про сила тебя позвонить? Я просила позвонить «завтра или послезавтра», а прошло уже две недели. Или ты все эти две недели сочинял свое стихотворение о ги бельной, настоящей любви? За это время можно было настрочить поэму, а то и две! Я тебя избаловала. Ты привык, что я непрестанно тебе звоню. Я тебя распусти ла. Я тебе все прощаю. Я слишком добрая, и мне не хватает самолюбия, недостает гордости. А ты поль зуешься моими слабостями, моим мягкосердечием, моей бесхарактерностью. А ты сидишь в своем кресле и ждешь моего очередного звонка. Ты, конечно, гений, но и гении должны быть внимательны к женщинам, особенно к преданным, любящим женщинам! Да, я ужасно тебя распустила, ты совсем отбился от рук. Я с тобой еще наплачусь. Так мне и надо, дурехе! Между прочим, что мы будем делать летом? Куда поедем — на Рижское взморье, в Палангу, в Ялту, в Коктебель? Или, может быть, в Закарпатье? Мы давно там не были. Я молчу. Покашливаю и молчу. Каждый год мы проводили с Настей наш отпуск вместе. — Ну что ты молчишь? Что ты кашляешь? Про студился? У тебя бронхит? Или начинается воспале ние легких? Надеюсь, что чахотки у тебя еще нет? Попроси матушку, чтобы она поставила тебе горчич ники, а еще лучше — банки, и все пройдет. И не пу гай меня больше своим кашлем. — Пока еще рано думать о лете,— говорю я,— вре мя терпит. — Вот, вот! Я так и знала, что ты не соизволил решить, что ты не соблаговолил подумать, что ты опять все свалил на мои плечи! Опять я должна обо всем думать и все решать! Когда ты придешь ко мне? Или стихи уже вполне заменяют тебе меня? Быть мо жет, они вообще заменяют тебе женщин? Уникаль ный случай сексуального извращения! Он спит не с женщинами, а со стихами! Кладет их на ночь под по 98
душку, и этого ему достаточно! И никаких претензий, никаких укоров, никаких слез, никаких истерик! И ни каких забот о возможных последствиях! Великолепно! — Ну, знаешь! — говорю я.— Это уже слишком! :— и вешаю трубку. На дверях висит табличка: «Покупка золота и драгоценных камней производится ежедневно, кроме понедельника с 10 до 18 часов. Обеденный перерыв с 13 до 14 часов». . У дверей стоит несколько стульев. На одном из них сидит очень тучная женщина неопределенных лет е сумочкой на коленях. На другом усаживаюсь я. Женщина достает из сумочки носовой платок и гром ко; старательно сморкается. Аккуратно сложив платок и спрятав его в сумочку, она обращается ко мне с вопросом: — Вы не знаете, принимают ли здесь жемчуг? У ме ня от матери осталась нитка натурального жемчуга. Вот надо бы его продать. В одном месте уже была, там не взяли. Послали сюда. — К сожалению, о жемчуге у меня нет никаких сведений,— отвечаю я.— Вы бы заглянули в эту ком нату и спросили. Может быть, вам не стоит и сидеть? — Да ладно уж, я не спешу,— говорит женщина. Из дверей выходит статный, высокий старик с пал кой в руке. Он выпятил нижнюю губу — явно чем-то расстроен. Женщина скрывается за дверью и через ми нуту появляется снова. — Й здесь не берут! — произносит она, сокрушен но махнув рукой. Вхожу. У окна за небольшим столом сидит чело_- век в белом халате, похожий на врача. — Что у вас? Вынимаю из кармана булавку и кладу ее на стол. — Хм,— произносит человек и берет булавку в ру ку. Он вертит ее в пальцах. Он разглядывает камень на свет. Он рассматривает его в лупу. Снова разгля дывает на свет. Снова хватает лупу. Снова хмыкает.— Любопытно! — говорит ювелир.— Оч-чень любопытно! Видите ли,— продолжает он, поглядывая на меня с явным интересом,— это редкая и весьма дорогая вещь. Купить мы ее у вас не сможем. Мы покупаем совре 4 * 99
менные ювелирные изделия, а эта булавка старин ная, если я не ошибаюсь, начала прошлого века, быть может, даже конца позапрошлого. К тому же алмаз очень крупный. Нам разрешено покупать алмазы толь ко до определенного размера, точнее, до определен ного веса. Ваш камень намного превосходит нашу норму. Попробуйте обратиться в антикварный. Там есть ювелирный отдел. Не исключено, что примут, если... если у них хватит денег. Забираю булавку, осторожно кладу ее в карман* выхожу на улицу. Как это понять — «если у них хва тит денег»? Неужели булавка такая дорогая? Ксения сказала — пять тысяч. Это много. Никогда в жизни я не держал в руках пяти тысяч. Но ведь это по курсу и на деньги 1908 года! А сейчас это, наверное, и рав няется двадцати пяти тысячам — мама не, ошиблась; Но разве в антикварном магазине, да к тому же в ювелирном отделе, не наскребут такую сумму? Вполне вероятно, однако, что в девятьсот восьмом булавка стоила больше. Вполне вероятно, что Ксения нароч но не назвала настоящую цену, чтобы меня не сму щать. Но какой жест! Не раздумывая, не колеб лясь, вытащила из волос и подарила мне целое состояние! А мы с нею и виделись-то всего два раза. Кто я ей? От волнения у меня горит лицо. Ничего себе — «если у них хватит денег»! Стало быть, это круп ный бриллиант, а он показался мне совсем не большим. Захожу в скверик, отыскиваю пустую скамейку, сажусь, вытаскиваю булавку, кладу ее на ладонь и долго гляжу на алмаз. В его глубине вспыхивают и гаснут разноцветные огни. Он похож на хрустальную люстру в зале филармонии. Мне даже чудится, что я слышу музыку, какую-то тихую музыку. Кажется, играет струнный оркестр... А если булавку у меня не купят, где я возьму пять тысяч, чтобы вернуть долг? Правда, скоро выйдет книжка, будет гонорар. Но мне заплатят меньше, куда меньше. Нет, пожалуй, сегодня в антикварный я не пойду. Пусть булавка еще побудет у меня. Полюбуюсь ею. Наступает долгожданная пятница. С утра я на служ бе. Меня вызывает начальство. Оно говорит мне: 100
— Надо сделать вот это и вот это к следующей пятнице. Нет, лучше к среде. Нет, ко вторнику. Не пременно ко вторнику! Меня требует к себе другое начальство. Оно гово рит мне: — Надо написать отзыв, подробный, содержатель ный отзыв вот на эту рукопись. Он должен быть готов через две недели. Нет, через полторы! Мне передают бумагу от третьего начальства: «Вам надлежит явиться на заседание в четверг. К заседа нию подготовьте следующее...» Мне грустно. Как спастись от надоедливого на чальства? Куда бежать, где укрыться от вездесущего начальства? Мне тоскливо. Существует ли какое-ни будь средство от неуемного начальства? Мне одиноко и неуютно. Я беззащитен перед всемогущим началь ством. Расстроенный, покидаю свое учреждение и выпи ваю рюмку водки в ближайшей рюмочной. Веселее мне не становится. Ксения скажет: «Сударь, еще дале ко не вечер, а от вас уже попахивает! Не ожидала! Вы меня разочаровали. Вы безвольный, слабый чело век, раб своих низменных желаний. Вы ничего не добьетесь». Да, что-нибудь такое она и скажет. И я загорюсь от стыда. Я вспыхну и буду гореть от стыда на ее глазах, пока не сгорю весь дотла. «Как быстро сгорел! — удивится Ксения.— Какой был стыдливый!» Пешком двигаюсь в сторону Лиговки. Поглядев на часы, прибавляю шагу. Еще раз взглянув на часы, бросаюсь к трамваю. Пафнутий меня, кажется, не узнал. Снимая с меня пальто, он громко сопел, приговаривая: — Вот так! Вот таким манером! Теперь картузик извольте! В зале было многолюдно. Подбежал Ковыряхин. — Желаю здравия, сударь! Взял под локоток, подвел к знакомому столу, уса дил на Стул, нагнулся к моему уху, прошептал: — Ксень Вдимна вот-вот прйбудут-с! Велите что- нибудь подать? — Нет, пока не надо. Спасибо. -- Как угодно-с! Я разглядывал публику. 101
За соседним столом, подперев щеку рукою, сидел уже изрядно выпивший- красномордый детина в чер ной суконной поддевке и в желтой шелковой косово ротке. Он что-то вяло, без аппетита жевал. Глаза его, наполненные пьяными слезами, остановились на пустом графине. Время от времени он жалостно хлю пал носом. Далее располагалась компания студентов, кажет ся путейцев. Они были веселы, смеялись, громко чо кались, произносили какие-то тосты. Еще далее сидел тощий прыщавый юноша с курча выми рыжими волосами и рыжим пушком на впалых щеках. К нему прижималась некрасивая, плохо при чесанная, потасканного вида девица. Она гладила мо лодого человека по рукаву, а тот был серьезен и на девицу не глядел. Еще чуть подалее... Тут я увидел Ксению. Она спускалась по лестнице. На ней было то же самое се рое платье. На голове была надета черная шляпка с длинной, опущенной на лицо вуалью. Стаскивая с рук перчатки, она прошла между столиков. Я поднялся ей навстречу. Отбросив с лица вуаль, она села рядом со мною. — Я опоздала, но я не виновата. По Невскому проезжал шведский король, и полиция задерживала все экипажи. От этих августейших гостей одно не удобство. — Шведский король? — удивился я. Но тут же по правился: — Ах, да! Я и забыл о нем вовсе! Он ведь еще не уехал. — Говорят, скоро уедет,— сказала Ксения,— счаст ливого ему пути. — Что заказать? — спросил я. — Закажите бутылку легкого вина и апельсинов. Рядом с нами возник трактирщик. — Счастлив снова лицезреть вас, несравненней шая Ксень Вдимна, в своей жалкой харчевне-с! Счаст лив видеть вас во здравии и благополучии! — Выслу шав заказ, он удалился. Она сидела, положив подбородок на сцепленные пальцы, и смотрела на меня неподвижными, широ ко открытыми глазами. Смотрела точно так же, как тогда, на крыльце. Только тогда, ночью, глаза были темными, а сейчас они были светлы. — Я повесила вашу картину в гостиной на самом 102
видном месте. Все спрашивают: «Что это? Кто автор?» А я отвечаю: «Догадайтесь!» Все, натурально, заин тригованы. Все. теряются в догадках. А вы слышали новость? В Москве наводнение! По улицам плавают на лодках! Представляете? Все думали, что наводне ния — это привилегия Питера, и вдруг — в Москве! И ведь совсем еще недавно случилось наводнение в Киеве! Странный какой-то год, тревожный. Не к добру все это. Вернулся Ковыряхин с подносом. Налил нам в бо калы мозельского. Снова удалился. — Знаете, вы мне сегодня приснились,— продол жала Ксения.— Будто стоим мы с вами над красивой рекой с высокими зелеными берегами. Река неширо кая, но видно, что глубокая,— отмелей нет, камыши у берегов не растут, и вода такая темная, тихая. «Чего же вы хотите?» — спрашиваю я вас. «Я хочу дойти до устья этой реки и узнать, куда она впадает»,— отвечаете вы. «Так идите,— говорю,— кто же вам не велит? Ступайте к устью!» Вы сбегаете вниз по склону и идете вдоль берега. Вы машете мне рукой и уходите все далыііе и дальше. И вот вас уже не видно, вас уже нет. «Зачем я его отпустила? — Думаю.— Зачем я ему разрешила?» Но вот вы уже возвращаетесь, вы все ближе и ближе. Вы снова машете мне рукой. Вы поды маетесь по зеленому склону. Вы смеетесь. «Ну как,— спрашиваю,— добрались до устья?» — «Нет, не до брался,— отвечаете.— Это очень смешная речка. У нее нет устья, она никуда не впадает. И она никуда не течет. Она. неподвижна».— «Так чего ще вы теперь-то хотите?» — спрашиваю. И вы говорите: «Я хотел бы прожить остаток жизни на берегу этой речки, которая никуда не течет и никуда не впадает. Я хотел бы бро^ дить по ее берегам и валяться в траве на этих зеленых склонах». Странный сон, не правда ли? И река стран ная, хотя вроде бы и обыкновенная... И эти высокие зеленые берега... До сих пор они стоят перед глазами. Сегодня здесь много народу, и меня могут узнать. Вон тот студент с бородкой уже поглядывает в мою сто рону. Подвиньтесь чуть вправо и закройте меня пле чом. — Вы боитесь публики, которая вас боготворит? — Да, боюсь. Ее любовь слишком велика. Это жад ная, ненасытная, хищная, беспощадная любовь. Публи ка истязает меня на концертах. Публика охотится 103
за мною на городских улицах. Публика преследует меня повсюду. Мне от нее не убежать. Мне от нее не спрятаться. Ее восхищение безгранично. Ее восторг безумен. О, как я мечтала когда-то о таком восторге! И я его добилась. Я победила публику, я ее покорила. Я упиваюсь ее восторгом и трепещу перед ним. Време нами он поистине страшен. Иногда мне кажется: еще чуть-чуть — и публика растерзает меня, разорвет в клочки, и, захлебываясь, будет лакать мою кровь, и, урча, будет пожирать куски моей плоти. Но все же я не смогла бы жить без моей публики. Она мне необходи ма. Я тоже хищница, и публика тоже жертва, моя жертва. Я тоже ее мучаю, довожу ее до исступления, до умопомешательства. Я из нее веревки вью. О как мне жалко бывает мою бедную публику, которая бесну ется на моих концертах, которая бьется предо мною в истерике, лишенная воли, рассудка, позабывшая все приличия, вопящая, ревущая, стонущая, плачущая, сокрушающая мебель, стучащая ногами об пол и до бо ли отбивающая себе ладони! «Господи!— думаю я иногда.— Что с нею творится? Неужто это я, слабая, добрая, мягкосердечная женщина, довела ее до такого состояния?» Вот так мы и живем с моею публикой, терзая друг друга. Но что делать? Всевышнему было угодно возложить тяжкое бремя славы на мои хрупкие, узкие плечи. А вас не утомляют восторги ваших чита телей? — Нет, не утомляют. Потому что читатели мои не столь многочисленны. — Но ведь они, натурально же, пишут вам длин ные послания и рассыпаются в комплиментах! Особенно девицы. Ну скажите, скажите мне, сколько у вас кор респонденток? И какие они? Красивые, умные, образо ванные? Я ревную вас к ним. Я чувствую к ним не приязнь. Это дурно, но я ничего не могу с собой поде лать. Если бы могла, я бы их всех оттолкнула в сто рону и одна осталась рядом с вами. Вы согласны променять их всех на одну меня? Ладно, ладно, не отвечайте! Натурально, скажете, что согласны. Но я вам, натурально, не поверю. — Нет, я так не скажу. Мне хотелось бы, чтобы все они по-прежнему писали мне свои письма, хотя то, что говорите вы о моих стихах, меня волнует куда больше. Но если вы предъявите ультиматум, мне при дется согласиться. 104
— Какой вы, однако, хитрый! И жадный! Хотите всего сразу! А я вот возьму и в самом деле предъ явлю вам ультиматум: забыть о всех поклонницах И сжечь все их письма! Пепел показать мне! Если имеются фотографии — тоже сжечь! ^ — Я не верю, что вы столь ревнивы и столь бес пощадны. — И правильно делаете, что не верите. Это я так. Это я в шутку. Пустъ пишут. Пусть усердствуют. Пусть пишут как следует, чтобы вам приятно было читать. Но ведь есть, вероятно, и такие, которым нет резона писать, потому что они видят вас, потому что вы встре чаетесь с ними, потому что они живут тут, поблизости, в Петербурге? Вот этих я особенно боюсь. От них можно ждать что угодно! — Есть и такие. Точнее, были и такие. Теперь меня, уже не тянет с ними встречаться. — Это хорошо. Это мне нравится. Это должно про должаться и впредь. Вот видите, как много я предъ являю вам требований. Стою^ ли я того, чтобы им подчиняться? — Стоите! — Это меня успокаивает. Сейчас этот юноша, этот студент бросится ко мне с моей фотокарточкой и потре бует автограф. Вот он уже шепчется со своими при ятелями, и все они смотрят на меня. Пора удирать. Ксения опустила вуаль. Я положил на стол деньги. Мы поднялись и пошли к выходу. Студент выскочил из-за стола и преградил нам дорогу. — Одно мгновение, один росчерк, и я буду осчастли влен вами на всю жизнь! — Упав на колено, он протянул Ксении фотографию и карандаш. Не подымая вуали, она расписалась и поставила дату. Когда мы подыма лись по лестнице, сзади раздались аплодисменты. Я ог лянулся. Все четверо студентов стоя аплодировали. «Слава Брянской!» — крикнул тот, что получил авто граф. Рыжий молодой человек, позабыв о своей девице, привстал со стула. Задрав подбородок и выпучив глаза, он смотрел на Ксению. — Вот видите,— сказала она,— мы вовремя ретиро вались. У дверей трактира, как я и ожидал, стояла зна комая коляска, в которую был впряжен красавец Ка валер. На облучке восседал величественный и грозный Дмитрий. Я с ним поздоровался. 105
— Здравия желаю, барин! — степенно пробасил кучер. Мы ехали по городу. Был отличный солнечный день. Была весна 1908 года. Коляска покачивалась. Копыта Кавалера мягко стучали по торцовой мостовой. «Как быстро я освоился в девятьсот восьмом! — думал я.— Прямо-таки удивительно». Ксения прервала молчание. — Семнадцатого мая у меня сольный концерт в Павловском вокзале. Начало в семь часов вечера. Вот вам билет. В антракте жду вас в артистической; Конечно, будет полиция. Скажите, что вы адвокат Корецкий,— вас пропустят. После концерта мы можем прогуляться по парку. Запомнили? Адвокат Корецкий! У антикварного магазина стоит несколько машин. Около входа прохаживаются отлично одетые люди сред них лет и неопределенной социальной принадлежности. Держатся они уверенно, с чувством собственной зна чительности. Их движения плавны, неторопливы и не лишены благородной грации. Их лица спокойны и не много надменны, в меру, не вызывающе, не отталкива юще надменны. Притом они и приветливы, опять-таки в меру. Остановившись у витрины и делая вид, что разгля дываю китайскую фарфоровую вазу с зубастым, когтис тым, глазастым, огненно-красным драконом, с любопыт ством наблюдаю за этими привлекательными людьми. Иногда они подходят друг к другу и о чем-то негромко говорят. Иногда они останавливают входящих в мага зин и о чем-то их спрашивают. Время от времени кто-то из них, взяв под руку о чем-то спрошенного, скрывается с ним в ближайшей подворотне. Огненно- красное пучеглазое чудище глядит на меня плотоядно. Я вызываю у°него аппетит. На исключено, что драконы этой породы питаются'именно стихотворцами-неудачни- ками, гонорары которых никогда не достигают пяти тысяч. Вдоволь налюбовавшись вазой и подмигнув на про щанье дракону, направляюсь ко входу в магазин. Меня тут же ласково берут под руку. «Что несете?» — спрашивают нежным полушепотом. «Сердце в груди и голову на плечах»,— отвечаю уклон чиво. Меня отпускают и что-то говорят мне в спину, но уже не столь нежно. 106
На двери табличка: «Принимаются только часы и ювелирные^ изделия, изготовленные не позже 1910-х годов». Как раз то, что мне надо! Смело распахиваю дверь. Небольшая комнатушка сплошь заставлена часами все возможных размеров и фасонов. Все часы тикают. Каждые на свой манер. Остановившись на пороге, внимаю хору разнообразнейших металлических голо сов. Хор звучит стройно. Часы явно спелись, стикались. «А хорошо у них получается! — думаю.— Быть может, у них есть дирижер? Быть может, существуют такие дирижеры, которые специализируются на часах? Быть может, имеются и композиторы, сочиняющие часовую музыку? Но почему не устраиваются часовые концерты? Слушатели наверняка бы нашлись». Старинный стол с львиными лапами на концах ножек. На столе старинная лампа под зеленым абажу ром, старинные настольные часы с кокетливо улыбаю щимся позолоченным Эротом и вполне современный красный телефон. За столом сиДит человек в белом ха лате, точно такой же, как тот, в ювелирном мага зине. И обращается он ко мне с точно таким же вопросом: «Что у вас?» Но, увидев булавку, он произ носит не «хм» а «о-о-о». Далее следуют уже знакомые мне манипуляции: появляется лупа, камень подносится к самой лампе, отодвигается от нее в тень, снова под носится. Это сопровождается кряхтеньем, сопеньем, причмокиваньем, шмыганьем носом, скрипом стула и постукиваньем ноги об пол, что неплохо вписывается в звучание хора часов. Зорко на меня поглядев, антиквар набирает номер телефона и просит зайти к не му какого-то Федора Филипповича, который немедлен но является и оказывается плешивым стариком в боль ших очках с массивной оправой под черепаху. Он берет двумя пальцами булавку и долго смотрит на нее сквозь очки. После он подымает очки на лоб и смотрит прищурясь, уже без очков. Потом он тоже берет лупу и сразу откладывает ее в сторону. — Простите за нескромность,— обращается он ко мне,— но каким путем попала к вам эта вещь? Мой вопрос чисто профессионального, так сказать, свойства, поймите меня правильно. — Это... своего рода семейная-реликвия,— отвечаю я, слегка запинаясь.— Но в нашей семье никто уже толком не помнит, откуда она взялась. Кажется, она 107
принадлежала моей прабабке, которая давным-давно померла. А как она ей досталась, узнать уже невоз можно. Впрочем, если бы за это дело взялся профес сиональный историк... — Так, так,— говорит Федор Филиппович, как бы задумавшись.— Стало быть, от прабабки... Наступает пауза, во время которой я чувствую себя как-то нехорошо. Мне начинает казаться, что я приобрел булавку нечестным путем, что я украл ее где-то, что я кого-то ограбил, а может быть, даже убил, что булавка ни в коем случае не должна, мне принад лежать, и то, что она у меня, вопиющая несправед ливость. — Мы не сможем купить у вас булавку,— продол жает Федор Филиппович, глядя на меня испытующе.— Это не просто антиквариат, это ценность музейного масштаба. Предложите ее Эрмитажу. Если они вам откажут, приходите к нам снова. Между прочим, у нас и денег таких сейчас нет. Они появятся недели через две, не раньше. — Простите меня тоже за нескромность,— говорю я, весь напрягшись,— но сколько же... сколько же она может стоить, хотя бы приблизительно? — Затрудняюсь вам сказать,— отвечает Федор Фи липпович,— право, затрудняюсь. Мне редко попадались вещи такого класса. — Ну а все-таки? — настаиваю я. — Ну, если уж вы так хотите, если вам необходи мо...— Федор Филиппович снимает очки и тщательно протирает их замшевой тряпочкой, предварительно вы нутой из нагрудного кармана пиджака.— Ну, если уж вы так настаиваете... От сорока до шестидесяти тысяч. Полагаю, что на большее алмаз не потянет. Хотя... как знать. Ежели дело дойдет до покупки, нам придется вы звать эксперта из Эрмитажа. Он определит точную цену. Федор Филиппович медленно и явно нехотя кладет загадочную булавку мне в руку. — Советую вам быть осторожнее,— добавляет он.— Этот алмаз может причинить вам крупные непри ятности. По возможности никому не показывайте булав ку. И не ходите с нею по улицам. «Как интересно! — размышляю я, направляясь к ав тобусной остановке.— Дьявольски интересно! Ксения не дает мне скучать. Цена сверкающего камушка стре мительно растет. Уже шестьдесят тысяч!» 108
Кто-то трогает меня сзади за плечо. Оглядываюсь, чуточку испугавшись. Рядом стоит тот антиквар, что был в белом халате. — На минутку! Давайте отойдем в, сторону.— Отходим,— У меня к вам деловое предложение. Хотите завтра же получить за булавку три с полтиной? — Не понимаю,— говорю я. — Тридцать пять тысяч,— поправляется анти квар.— Я дам вам телефон одного человека. Назначите ему свидание, где хотите. Лучше без свидетелей, конеч но. Он придет с деньгами. А с Эрмитажем дело затя нется. И вообще, неизвестно, как там все обернется, в Эрмитаже-то. Вам небось придется вспомнить, кто была ваша прабабка. Благодарю антиквара за предложение, записываю номер телефона. В автобус не сажусь. Долго иду пешком, время от времени оглядываясь. Оглянувшись в последний раз и не заметив ничего подозритель ного, кидаюсь в метро. Сидя в вагоне, исподтишка разглядываю соседей: люди как люди, опасений не вызывают. Немного успокаиваюсь, как бы невзначай кладу руку в карман пиджака, и нащупываю бесцен ную булавку. Она на месте. ...Жулику ее продавать не хочется, с жуликами луч ше не связываться. А в Эрмитаже и впрямь могут спросить о «прабабушке». Быть может, в Эрмитаже знают о. существовании этой булавки? Не исключено, что сохранились фотографии Ксении, где хорошо виден алмаз. Влипну я, как кур в ощип. Лучше раздобыть как-нибудь пять тысяч. Будет гонорар. И часть тех де нег, что дала Ксения, я, наверное, не истрачу. Конечно, конечно не истрачу! Как же я сразу не сообразил? Булавку же оставлю себе на память. Ксении скажу, что, слава богу, продал за ... за восемь тысяч. Или за девять. Для большей естественности за девять, а не за десять. Дома, прежде чем снять пиджак и повесить его на спинку стула, я снова засовываю руку в карман. Он пуст! Ощупываю пальцами все уголки и складки карма на — пустота! Выворачиваю-карман — из него выпада ет старый, пожелтевший троллейбусный билет. Вывора чиваю все остальные карманы пиджака — булавки нет. Бросаюсь к пальто и обшариваю его карманы. Булавки нет! Сажусь в кресло, вытираю пот со лба и пытаюсь 109
успокоиться. Что за чертовщина? Что за наваждение? Куда она делась? Украли? Когда? Где? Каким образом? Как удалось? Закрываю лицо руками и припоминаю еще и еще раз, как ехал в метро, как подымался на эскалаторе, как шел по улице, как шел по двору^ как вошел в парадное, как ехал в лифте. Какой я кретин! Ведь сказали мне— будьте осторожны! Ведь предупреди ли — будьте начеку! Катастрофа — булавка пропала! - Караул — булавка исчезла! И никому не скажешь об этом! И в милицию не заявишь. Хватаю пиджак и трясу его изо всех сил, верчу его так и сяк, подкидываю его к потолку, швыряю его на пол, в ярости кусаю его воротник. Но тщетно. Ни чего не вываливается из пиджака. Остается одно — спокойно, без истерики начать все сначала. Почти спокойно опускаю руку в злосчастный кар ман. Пальцы скользят по гладкой материи подкладки. Но вот мизинец за что-то зацепился, куда-то провалил ся. Дырочка! Маленькая дырочка в кармане! Быстро ощупываю полы пиджака. Вот что-то твердое и продолговатое с утолщением на конце. Она! Хватаю ножницы, отпарываю подкладку. Булавка_с легким звоном падает на пол. Приседаю и смотрю, как спокойненько, скромненько лежит на полу уникаль ная драгоценность музейного масштаба. Ночью снятся всякие ужасы. Мне угрожают, меня преследуют, за мною гонятся, в меня стреляют, но, к счастью, не попадают: я бегу зигзагами, не так-то прос то меня подстрелить. Погоня продолжается. Пытаюсь спрятаться, но неудачно. В меня снова стреляют и на сей раз попадают в плечо. Я весь в крови. Кровь течет по мне потоком. «Как много во мне крови! — удивляюсь.— Все течет и течет! Когда же она вся выте чет?» Кто-то говорит мне в ухо: «Советую быть осто рожнее. Эта кровавая рана может причинить вам круп ные неприятности, огромные неприятности, колоссаль ные неприятности...» И вот я наконец-то прячусь в ка ком-то темном, пыльном чулане среди ржавых тазов и ведер, среди дров и старых толстых книг в доброт ных, но грязных переплетах. Открываю один из томов, натыкаюсь на портрет автора и узнаю в нем себя. «Не читают! — думаю с тоской.— Собрание моих сочи нений вышвырнули в чулан! На растопку!» От не переносимой жалости к себе просыпаюсь. Приподымаю ПО
голову, гляжу: в ночной темноте на журнальном сто лике непостижимым образом светится бриллиант. Опус каю ноги с дахты, нащупываю ногами тапки, шлепаю к столику, беру булавку, возвращаюсь к тахте, кладу булавку под подушку и снова ложусь. «Нет, никому ее не продам,— думаю засыпая,— ни за сорок, ни за шестьдесят, ни за сто... ни за двести... ни за пятьсот тысяч ... ни за какие деньги... ни за... какие...» ГЛАВА ТРЕТЬЯ мая (17 по старому стилю). Шесть часов вечера. Витеб ский вокзал. Автомат похож на цикло па. У него один-единственный зеленый глаз (правда, не уверен, что у циклопов были зеленые гл аза). Автомат гля дит на меня многозначитель но, будто намекая на что-то такое, что известно только ему и мне. Кормлю его моне тами. Проглотив пятак и два гривенника, он выплевы вает мне в руку розовенький билетик до Павловска. Подхожу к большому табло с расписанием пригородных поездов, нахожу нужный мне поезд. «Как раз успею,— думаю,— как раз успею к началу!» Тут же замечаю висящую под табло небольшую бумажку. Читаю: «Поезда до Павловска на 18.20, 18.48, 19.10 и 19.25 отменяются по техническим причинам». О проклятье! Я обречен на опозданье! Приеду лишь ко второму отделению! Да и ко второму-то, наверное, не поспеть! Скрипя зубами от злости, хожу взад и вперед по перрону. Неподалеку кто-то кричит: «Жареные пирож ки с капустой! Горячие жареные пирожки с капустой!» Вспоминаю, что с утра ничего не ел, покупаю пару пирожков и с каким-то остервенением их жую. Теперь мне хочется пить. Покидаю вокзал и забираюсь в ма ленькое привокзальное кафе, битком набитое нетрез выми мужчинами. Беру бутылку «адмиралтейского» пива и устраиваюсь на уголке высокого, предназна- 111
ченного для стояния стола. Надо мною на стене висит табличка с тривиальным текстом: «Приносить с собой и распивать спиртные напитки КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ» . " Рядом со мною расположились два приятеля. У одного лицо длинное, носатое, бледное, но уши, как ни странно, ярко-розовые, довольно красивого оттенка. У другого лицо круглое, курносое, кирпично-красное, уши же, как ни поразительно, совершенно белые, какие-то гипсовые, ненастоящие. У длиннолицего голос низкий, хриплый, прокуренный, испитой. У круглолицего же голос высокий и на удивленье чистый. Водка находится в кармане у длиннолицего. Не вынимая бутылку из кармана и прикрываясь пиджачной полой, он ловко разливает водку в стаканы. Приятели чокаются, пьют, крякают, проводят рукавами по губам и закусывают размазанной по тарелкам кабачковой икрой совершен но непристойного цвета. Я гляжу то на них, то на пивную пену в своем стакане. Злость моя проходит. Длиннолицый подмигивает мне дружественно и, рас пахнув пиджак, тычет пальцем в бутылку. — Спасибо,— говорю я,— нет настроения. — Хлопнешь полстакана — и настроение прибе жит! — настаивает длиннолицый. — В другой раз! — говорю и, поглядев на часы, снова отправляюсь на перрон. Электричка как электричка. Вагоны как вагоны. Пассажиры как пассажиры. Еду. За окнами обычный современный пейзаж. «Напрасно поехал,— думаю,— приеду к шапочному разбору. А после концерта к Ксении будет не пробиться». Выхожу. Хорошо знакомый вокзал, давно уж не но вый, но притом и не старый. Где же здесь поют? Где здесь зрительный зал? Непонятно. Обхожу вокзал кругом. Захожу внутрь. Вестибюль, залы ожидания, буфет, кассы. Все, как положено. Все, как на обычном вокзале. В недоумении сажусь на скамейку. Ксения, конечно, хороша! Ничего не объясни ла! Павловский вокзал, и все! И вдруг меня осеняет: ведь старый вокзал стоял на другом месте, в парке, напротив дворца! Срываюсь со скамейки, бегом пересекаю вокзаль ную площадь, торопясь, то и дело переходя на бег, топаю по аллее. 112
Впереди меня шли двое. На ней. -было- платье знакомого покроя — длиное, узкое в талии, с буфами на плечах. На нем — узкие коротковатые брючки, уакий пиджачок и котелок. Ага! Вот то, что мне надо! Обогнал парочку, поспешил дальше. Предо мною уже двигался господин в зеленом чиновничьем мундире и в фуражке, с тростью в руке. Чудесно! Я не ошибся! Из-за деревьев показался старый вокзал. Я узнал его, я видел его на фотографиях. Он был весь проз рачный, ажурный, почти сплошь стеклянный. У перрона стоял поезд с .маленькими смешными вагончиками и с маленьким паровозиком, у которого была, однако, боль шая толстая труба конусом. Паровозик сердито пыхтел. Белый пар клубился у его колес. У входа теснилась толпа. Протискался вперед. На крыльце стояли полицейские. Человек шесть или семь. Спросил стоявшую рядом девицу, началось ли уже вто рое отделение. — Полчаса как началось, скоро уж кончится,— ответила она. Из зрительного зала доносился искаженный прегра дами, еле слышный голос Ксении. Пение прерывалось шумом аплодисментов. Вот аплодисменты стали громче. Они длились долго-долго. Слышались какие-то крики. — Второе отделение кончилось, 'сейчас начнется третье,— сказала девица. — Разве в концерте три отделения? — удивился я. — Нет, просто Брянская сейчас станет петь на «бис»,— пояснила всезнающая девица. Я все стоял в толпе перед вокзалом, а Ксения все пела и пела. И аплодисментам не было конца.- А паровозик, слышно было, все пыхтел. Он тоже ждал окончания концерта, чтобы отвезти публику в Питер. Но вот он дал гудок, ему надоело ждать. Поезд от правился, а концерт все продолжался. «Сколько же можно петь? — думал я.— Зачем так баловать публи ку? Зачем ей так потакать? Сама же говорила, что публика ее истязает!» Наконец аплодисменты стихли. Двери отворились. Люди стали выходить. У всех были возбужденные лица, все что-то говорили и усиленно жестикулиро вали. «Чего же я здесь стою! <— спохватился я.— Надо караулить Ксению у артистического подъезда!» Растол кал толпу, выбрался на волю, обежал здание вокзала И З
и увидел другую толпу у других дверей. Уже выходили музыканты — сегодня Брянская пела в сопровождении оркестра. Вот музыканты вышли. Толпа притихла. Почему-то я приготовился увидеть Ксению в чем-то сверкающем. Почему-то мне казалось, что она выйдет на крыльцо, как на сцену. Не удивился бы, яаверное, если бы при этом она еще и запела, хотя сегодня она спела уже достаточно. Но Ксения была одета екромно: после концерта она, естественно, переоделась. На ней была коричневая, плотно обтягивающая бедра юбка, коричневая, недлинная, но широкая пелерина с высоким, упиравшимся в подбородок воротничком и коричневая небольшая шляпка с черными матерчатыми цветами. Остановившись на крыльце, она принимала восторги самых страстных, самых фанатичных своих обожателей. Она махала им рукой и посылала воздуш ные поцелуи. Полицейские, образовав цепь, с трудом сдерживали натиск неистовых поклонников и поклон ниц. Собравшись с силами, энергично работая плечами и локтями, я протиснулся вперед. Ксения заметила моня, заулыбалась мне радостно. Сделав последнее от чаянное усилие, я прорвался к полицейским. Они меня пропустили. Ксения бросилась ко мне. — Где вы? Что с вами? Что случилось? Я ждала вас в антракте и даже с опозданием начала второе отделение! — Простите, ради бога! Вины моей нет! Глупая слу чайность! Отменили сразу четыре поезда! Я слушал вас на улице, кое-что было слышно. — Ж аль, что так вышло. Для вас я бы постаралась. Для вас я бы спела как следует. Давайте убежим в парк! Взяв меня под руку, Ксения храбро двинулась на толпу. Полицейские расчищали нам проход. Вокруг были лица, множество человеческих лиц — мужских и женских, молодых и старых. Лица были выразительны. Они выражали возбуждение, любопытство, изумление, воодушевление, восхищение, умиление. Лица двига лись, колебались, раскачивались, закрывали друг друга. Лица сливались в одно огромное, лишенное конкретных черт, расплывчатое лицо взбудораженной толпы. Разрезав толпу надвое, мы заторопились. Полицей ские нас прикрывали. Ксения подхватила юбку, и мы пустились бежать со всех ног. Ксения хохотала: 114
— Ой, сейчас я упаду! Сейчас умру! Сердце за шлось! Сто лет так не бегала! Ха-ха-ха! Тысячу лет так не бегала! Ха-ха-ха! Никогда в жизни так не бегала! Ха-ха-ха-ха-ха! Толпа скрылась за деревьями. Мы перешли на шаг. Наконец, остановились. — Жарко! — сказала Ксения и сняла шляпку. Рас стегнув воротник, она повернулась ко мне спиной и сбросила пелерину мне на руки, оставшись в совсем простой белой кофточке с широкими рукавами. Медленно шли по безлюдной аллее. Вечер был теп лый, светлый, совсем летний. Листва на деревьях была' еще негустая, светло-зеленая, прозрачная, а трава была еще невысокой. В траве желтели одуванчики. Несмотря на поздний час, летали бабочки и стрекозы. В кустах свистели и щелкали птицы. В неподвижной, еще не покрывшейся ряской воде Славянки отражался дворец; — Господи, благодать-то какая! — прошептала Ксения, глубоко вздохнув.— Я все пою и пою, и ничего не замечаю. А на земле весна. Одуванчики цветут, нташки щебечут. — Вы и впрямь распустили свою публику,— ска зал я.— Сколько романсов вы сегодня спели на «бис»? — Не так много. Восемь романсов. И еще одну небольшую арию из «Летучей мыши». — Но ведь это же целый концерт! Вместо одного вы дали два концерта в один вечер! — Увы, я кроткая, покладистая женщина. Они про сят, они требуют, они настаивают, они ненасытны. И я пою. Нехорошо отказываться, если просят. Нехорошо упираться, если настаивают. Не по-христиански. — А ваш муж слушает вас на концертах? — Слушает. Иногда. Когда не играет в карты. — Он картежник? — Да, увлекается. Собственно, он мне уже не муж. Я с ним рассталась, хотя еще и живу с ним в одном доме. Он надеется, что я вернусь. Ходит за мной по пятам, умоляет, унижается, укоряет, угрожает. Но я не вернусь. Жаль, что он этого не понимает. — Вы его разлюбили? — Разлюбила. А впрочем, наверное, и не любила никогда. Только казалось мне, что любила. Он хороший, благородный, вполне достойный человек. Но не хватает ему чего-то. Какого-то света в душе. На жизнь он гля дит, как на плац для военных учений. К тому же 115
зверски ревнив. Никого не подпускал ко мне ни на шаг, ни на два шага. Три раза из-за меня стрелялся; Слава богу, никого не убил. Только ухо прострелил своему лучшему другу. Тот на балу слишком долго со мною танцевал, а после слишком усердно целовал мне руку. Перед нами на фоне зелени белела колоннада Храма Дружбы. Перед нами возвышался прекрасный призрак давно погибшей Эллады. Из-за колонн выбежали две юные нимфы. Складки хитонов струились по их телам. Смеясь и подпрыгивая, они бежали по лужайке. Останавливались, нагибались, срывали одуванчики. Смеясь и подпрыгивая, бежали дальше, пока не скрылись за пригорком. Оттуда, из-за пригорка, еще слышался их беспечный смех. — Счастливые нимфы! — сказала Ксения.— Я им завидую. — Люблю павловский парк,— сказал я.— Здесь мне легко и спокойно, как после смерти, как в Садах блаженных. — Но вы же еще не пробовали умереть,— улыб нулась Ксения.— Вдруг после смерти вам станет тяже ло и тревожно? Вдруг не понравятся вам Сады бла женных? — Все может быть. Но если обнаружится, что они хоть чуточку похожи на павловский парк, я буду вполне удовлетворен. Однако стало прохладно. Не пора ли нам вспомнить о пелерине? — Вы правы, уже нежарко,— сказала Ксения, под ставляя мне свою спину. Я задержал руки на ее плечах. Она повернулась. Мы поцеловались. Солнце уже спряталось за деревья. Птицы пели не умолкая. Над Славянкой повисла тонкая пелена вечернего тумана. В небе над нами распласталось облако необычных очертаний, похожее на того дракона, которого я видел недавно на китайской вазе. — Какое диковинное облако! — произнесла Ксения, подняв глаза к небу. — Да, странноватое облако,— согласился я и при влек ее к себе. Мы еще раз поцеловались. Пелерина распахнулась. Ксения прижалась ко мне. Я чувствовал ее грудь под тонкой кофточкой, ее колени под суконной юбкой. Из-за пригорка выбежали знакомые нимфы. Они 116
направлялись прямехонько к нам. В руках они держали венки из одуванчиков. Ксения легонько от меня от странилась. Нимфы приблизились. Одна из них возло жила золотой венок на волосы моей возлюбленной (теперь я уже знал, что это она, теперь уже не было в этом сомнений). А другая надела венок на мою го лову. Так, с венками на головах, мы и пошли обрат но, к вокзалу. На перроне было еще многолюдно. Я поглядел на часы — половина одиннадцатого. Что это они до сих пор не уехали? Что они здесь околачиваются в столь позд ний час? Едва мы поднялись на перрон, на нас стали огляды ваться, за нашими спинами стали шушукаться. Стояв шие вдалеке стали подходить поближе. — Плохи наши дела! — прошептала Ксения.— Те перь они нас живыми не отпустят. Они ждали. Они знали, что мы вернемся. И полиции уже нет. О господи! Перед нами появилась девица, та самая, которая стояла рядом со мною в толпе. Молитвенно сложив ла дони, она не мигая глядела на Ксению круглыми сумасшедшими глазами. — Умоляю вас! — простонала она.— Умоляю, умо ляю, умоляю вас! Позвольте мне поцеловать край ва шей одежды! Не дождавшись разрешения, девица нагнулась и впилась губами в уголок пелерины. Ксения испуганно отшатнулась, и я увидел совсем рядом лица, те самые лица, которые глядели на нас из толпы час тому назад. Со всех сторон протягивались жадные растопы ренные пальцы. Они хватали Ксению за рукава, за плечи, тянулись к волосам, ощупывали ее, как вещь, как куклу. — Не сметь! — крикнул я.— Опомнитесь! Это бе зумие! Рядом возник высокий человек со светлыми воло сами. Расставив руки, он стал отодвигать, толпу в сто рону. «Успокойтесь, господа! Успокойтесь, господа! — повторял он настойчиво.— Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, господа!» «Ковыряхин! — подумал я.— Откуда он взялся?» Бледная, трясущаяся Ксения сделала резкое дви жение, и шляпка выпала из ее рук. Это было спа сение. Толпа набросилась на шляпку. Слышался треск рвущейся материи и пыхтение потерявших рассудок
почитательниц. В их руках мелькали несчастные чер ные цветочки. Кому-то досталась подкладка, кому-то — ленточка. Мы бегом спустились по ступеням и кинулись к ближайшему извозчику. — Гони!— крикнул я ему.— Живее! В Царское село! Через час мы были в Питере. На площади перед вокзалом толпилось множество извозчичьих пролеток. Мимо не спеша проползали уже виденные мною допотопные трамваи. Я держал Ксению за руку. Я чув ствовал, что она все еще дрожит, все еще не успоко илась. Вдруг она рассмеялась. — Как они терзали шляпку! Какая прелесть!. Все цветочки растащили по одному! Но ты, милый, проявил отвагу и сообразительность! Ты меня спас! «Но ты, милый»,— повторил я про себя. «Но ты, милый». Стало быть, мы уже на «ты»! — А знаешь,— продолжала Ксения,— после всех этих увлекательных приключений я ужас как проголо далась! Не поужинать ли нам где-нибудь вместе? Снова взяли извозчика и отправились в «Евро пейскую». У ярко освещенного подъезда гостиницы выстрои лись в ряд автомобили и экипажи. Вращающаяся дверь пропустила нас в вестибюль-. Гардеробщик, поклонившись, принял из моих рук пелерину Ксениж Поглядев в зеркало, я вспомнил о венках из одуван чиков. Мы потеряли венки при бегстве из Павловска. «Ж аль,— подумал я,— их следовало сохранить на па мять». По устланной ковровой дорожкой лестнице подня лись в ресторан. Свободных мест почти не было. Публи ка была отборная: золотые погоны, белые крахмаль ные воротнички, голые спины женщин, запах цветов, духов и дорогих сигар. На эстраде, на фоне боль шого витража, изображавшего колесницу лучезарного Аполлона, расположился небольшой оркестр — звучали популярные мелодии из оперетт. Подскочил, изогнувшись, метрдотель во фраке. По смотрел на Ксению с затаенным восторгом. Конеч но, узнал. — Господа, вполне свободных столиков, к моему 118
величайшему огорчению, нет! Прошу следовать за мной! Усадил нас рядом с юной парочкой. Молодой че ловек был с тонкими чертами лица, с высоким блед ным лбом. У барышни были иссиня-черные тяжелые волосы и темные усики над уголками нежного рта. Взглянув на Ксению, молодые люди покрылись румян цем и опустили глаза. И все время, пока мы сидели пред ними, они молчали, лишь изредка произнося ше потом отдельные слова. «Черт подери! — подумал я.— Все ее тут же узнают, все млеют, обмирают, крас неют, бледнеют, а после начинают кидаться на нее, как дикие звери!» Метрдотель подал карточку. Я заказал шампанско го, самого дорогого французского коньяку, каких-то немыслимых закусок, каких-то неведомых блюд, анана сов, шоколаду и еще чего-то. Метр ушел, но тут же вернулся с большим букетом белых гвоздик в высокой хрустальной вазе. Ваза была поставлена перед нами. — От кого? — спросила Ксения. — Не велено сообщать! — потупясь, ответствовал метр. «Ну вот,— подумал я,— конца этому не видно!» Появился официант с подносом. За ним следовал второй, тоже с подносом. За вторым показался третий, естественно, с подносом. Весь стол был заставлен бу тылками, тарелками, соусниками, салатницами... Мне стало неловко — молодые люди ужинали скромно, без вина, с сельтерской и кофе. Снова прибежал метрдотель.- Он поставил перед Ксенией узкий хрустальный бокал с каким-то при чудливым, серебристым и вроде бы даже неживым цветком. «Орхидея!» — догадался я, совсем помрачнев. Ксения погладила меня по руке. — Не злись, милый! Ну что поделаешь, если я так знаменита! Это и есть бремя славы. Ты видишь —; нигде нет покоя. Не ходить же мне в маске? Но ведь и в маске меня начнут узнавать! Официант налил в бокалы шампанское. Я глядел, как лопаются в хрустале прозрачные пузырьки. Не о такой ли известности мечтал я в отрочестве? Не о ней ли я бредил в юные годы? Не ее ли я жажду и теперь, переступив черту своего сорокалетия? — Да, конечно, слава обременительна,— сказал Н 9
я.-—Без нее живется спокойнее. И все же я хочу выпить за твою славу, радость моя, за нынешнюю и будущую твою славу! За вечную, неувядающую, бессмертную твою славу! Мы чокнулись и выпили. Девушка с усиками броси ла на меня быстрый взгляд. Она изнемогала от любо пытства: «Кто этот человек? Кто этот счастливчик? За что удостоен он такой чести?» Опять появился метр с цветами. На сей раз это был букет нежнейших бледно-желтых нарциссов. На столе места не оказалось. Вазу поставили у ног Ксении. «Что же это делается! — думал я уже весело.— Через пол часа нас не видно будет из-за цветов!» Неподалеку сидела компания молодых щеголеватых офицеров. Они держались несколько развязно. Пух логубый стройный блондин с наглыми выпуклыми гла зами то и дело оглядывался и беззастенчиво разгля дывал Ксению. Я снова стал злиться. — Если он оглянется еще раз, я подойду и отвешу ему оплеуху! — сказал я сквозь зубы. — Ты с ума сошел! — громко зашептала Ксения.— Он же застрелит тебя на месте! Или зарубит саблей! Ты не знаешь нравов этих военных! — Выходит, я должен терпеть его наглость? — Да не гляди ты на него! Он того не стоит. Глупый, самовлюбленный мальчишка. Я с ним знакома. Он из компании Одинцова. Адъютант. Гвардеец. С очень громкой фамилией. — И конечно, влюблен в тебя без памяти? — Натурально, влюблен. Все мужчины в меня влю блены. И ты тоже. — Ты сравниваешь меня с этим породистым жи вотным? — Нет, милый, не сравниваю. Успокойся. Давай лучше выпьем за то, чтобы и к тебе пришла за служенная слава. Она где-то заблудилась, потеряла дорогу. Выпьем, чтобы она больше не блуждала! Я налил себе коньяку, а метрдотель уже тащил большой букет красных тюльпанов в расписном фаян совом кувшине. Тюльпаны разместились на полу, рядом с нарциссами. Я сказал: — А не открыть ли нам цветочный киоск? Куда нам столько цветов? — Я уже подумала об этом,— ответила Ксения.— Но жалко продавать цветы, я их очень люблю. Лучше 120
мы откроем книжную лавочку и начнем торговать твоими сочинениями. — Не возражаю! — согласился я и, выпив коньяк, закусил чем-то невероятно вкусным. То ли это было мясо, то ли это была птица, но, кажется, это была не рыба. И снова приблизился неугомонный метр. — Ксения Владимировна! Вы наше божество! Мы все в вас души не чаем! Не откажите! Посетители ресторана слезно просят вас спеть романс, один-един- ственный романс, какой вы сами захотите! — Придется петь,— вздохнула Ксения,— столько цветов надарили! Она встала, поправила юбку и волосы и пошла к эстраде. Сияющий, величественный, вполне античный и вполне прекрасный Аполлон несся ей навстречу на квадриге великолепных длинногривых коней. За его плечами подымалось солнце, раздвигавшее клубящиеся облака. «Вот мужчина, достойный Ксении!» — подумал я. Сидевшие за столиками начали привставать и вы тягивать шеи. Ксения шла медленно, опустив руки вдоль бедер и слегка покачивая плечами. Ее простая, будничная одежда среди нарядов ресторанных дам вы глядела почти изысканно. Взойдя на эстраду, она что-то сказала музыкантам. Те понимающе закивали головами. В зале стало тихо. — Романс «Мы одни»,— объявила Ксения и запела: К а к б л а г о с т н ы , п р о зр а ч н ы в еч ер а ! К а к р а д о с т н ы , б л а г о у х а н н ы д н и ! К а к у п о и т е л ь н а в е с е н н я я п о р а ! Н а с т о л ь к о д в о е в м и р е , мы о д н и ! Я сидел и слушал затаив дыхание. И все в ресторане сидели и слушали не дыша. Только официанты с пе реброшенными через руку салфетками и импозантный метрдотель в своем безукоризненном фраке слушали стоя у стены, но, разумеется, тоже затаив дыхание. П о с л у ш а й — ч т о -т о ^ш епч ет н а м т р а в а . А в о т ц в еты н а м у л ы б а ю т с я — в згл я н и . О , к ак к р у ж и т с я , м и л ы й , г о л о в а ! Н а с т о л ь к о д в о е в м и р е, мы од н и ! И н е б о с в о д б е з д о н н о -г о л у б о й , И з в е з д п о л у н о ч н ы х б е с с ч е т н ы е огн и — В с е э т о , м и л ы й , л и ш ь д л я н а с с т о б о й . Н а с т о л ь к о д в о е в м и р е , мы од н и ! 121
Ксения спела и поклонилась. Все сидевшие встали и долго хлопали. Я крикнул «браво!», и тут же со всех сторон понеслось: «Браво! Браво! Брависсимо!» Ксения вернулась, и мы выпили за ее талант, то есть выпил я, а она лишь сделала глоток шампанско го. Вслед за этим принесли сразу три больших буке та — еще один из гвоздик, только розовых, еще один из нарциссов, только белых, и третий — из чайных роз. Выбрав самую крупную розу, Ксения протянула ее барышне с усиками. — Это вам! Вы очень милы! Вы мне нравитесь! Девица вся зарделась, щеки и ,уши ее запылали, глаза увлажнились, рот приоткрылся. Видимо, она на меревалась произнести слова благодарности, но у нее это не вышло. Погрузив лицо в желто-фиолетовые лепестки, она замерла. — Спасибо! — сказал за нее молодой человек.— Мы сохраним эту розу до конца наших дней! Я позвал официанта. Он выписал счет. Я поло жил на стол несколько бумажек. Ксения взяла счет, пробежала его глазами, отобрала три четвертных, а остальные деньги сложила и сунула мне в кар ман. — Откуда у тебя этот купеческий шик? — сказала она сердито. — Найдите нам, пожалуйста, извозчика поприлич нее! — обратился я к официанту. — Будет сделано! — ответил тот и поспешно напра вился к выходу, но тотчас вернулся: — А не желаете ли таксомотор? У гостиницы как раз стоянка. — Так уж и быть, прокатимся разочек на автомо биле! — покорилась Ксения. Шофер открыл перед нами дверцу. Уселись на мяг кое сиденье с высокой, как у дивана, спинкой. Офици ант притащил огромную охапку цветов и положил ее рядом с нами. Ксения зевнула и склонила голову мне на плечо.; — Я все пою и пою,— забормотала она в полу-, дреме,— мне все хлопают и хлопают... И не надоело им хлопать... И не наскучили им мои романсы... И не противно мне еще петь... Куда мы едем? — спросила она, подняв голову. — Ко мне,— ответил я.— Куда же нам еще ехать? — И правда,— послушно согласилась Ксения,— 122
куда же нам еще ехать? А твоя матушка? — спро сила она опять и опять подняла голову. — Матушка на даче, уже неделя как на даче. — У тебя славная матушка! — сказала Ксения. Вошли в квартиру. Я положил цветы на стул в при хожей. Несколько тюльпанов упало на пол. Подойдя к Ксении, я снял с нее пелерину. Потом я обнял ее. Целуя, я почувствовал, как послушно ее тонкое мягкое тело. Провел Ксению в комнату, усадил в кресло. — Я совсем засыпаю,— сказала она и закрыла глаза. Пошел в ванную, взял большой таз для стирки белья, налил в него воды, принес из прихожей цветы и поставил их в воду. Получился гигантский разно цветный букет. Притащил таз в комнату, водрузил его на письменный стол. Ксения открыла глаза и вскрик нула: — Ой, что это? — Это твои честно заработанные цветы,— ответил я и принялся стелить постель на тахте. Постелив, поднял Ксению и поставил ее на ноги. — Милый,— шептала она,— ты прости, что я такая сонная, такая квелая. Я так устала, я так нервнича ла там... в Павловске... на перроне. Я так перепуга лась. Они ведь... они совсем обезумели, совсем... озве рели... Какой это был ужас! Какой... ужас! Дрожащими пальцами я стал расстегивать ее коф точку, но она почему-то не расстегивалась. Ксения тихо смеялась: — Ну вот, какой ты у меня неловкий! Ты совсем не умеешь раздевать женщин! Это хорошо. Это значит, что ты чистый, что ты... не распутник. Сейчас я сама. Ничуть меня не стесняясь, она принялась раздевать ся, аккуратно складывая одежду на кресло. И вот на ней остались только чулки, черные ажурные чулки с узкими синими подвязками. Она повернулась ко мне лицом. Я прищурился — ее нагота слепила. Глубокие ямки ключиц. Небольшие, совсем девичьи груди с розовыми сосками. Мягкая округлость живо та. Маленький пупок. Упругие, но плавные линии бедер. Темный, ровный треугольник лобка. Чистая, гладкая, белая кожа... — Ну как, не безобразное ли у меня тело, не 123
старое ли оно? — спросила Ксения.— Может быть, тебе нравятся женщины в другом стиле? ...Ночь была бредовая, фантастическая, непереноси мая. На меня обрушилась вся сила женственности — этой непобедимой слабости, этой необоримой мягкости, этой бесстрашной робости, этой неотразимой покорнос ти. Я блуждал в знакомом и неведомом — натыкался на податливые преграды, проваливался в манящие про пасти, скользил по гладким пологим склонам, взбегал на крутые высокие холмы и повисал над бесконеч ными неоглядными равнинами. Я терял рассудок и обре тал его снова. Я распадался на куски и тут же сливался воедино. Я покидал себя и тотчас в себя возвращался. Я исчезал и возникал заново. Во мне что-то вспыхи вало и гасло. Я горел, как маяк над ночным морем. Я корчился от счастья. Хорошо знакомая мне грамма тика любви вдруг усложнилась до невероятия. Мне открылось, что в сакральных текстах Эроса я читал до сих пор не главы и даже не фразы, а лишь отдель-. ные бессвязные слова. Непостижимая сложность неж ности предстала предо мною. И в этой непостижимости поджидало меня упоение на грани безумия и гибели. Под утро я проснулся. Было уже светло. Я увидел на стенах свои картины. Я увидел книжный шкаф и в нем, за стеклом, мои книги. Я увидел свою простень кую, дешевенькую люстру, свисающую с потолка. Я увидел знакомое пятно на потолке. Повернувшись на бок, я увидел совсем рядом лицо Ксении. Она крепко, мирно спала. Дыхания ее не было слышно. Бледное лицо казалось мраморным, но на виске еле заметно пульсировала голубая жилка и ноздри чуть-чуть шеве лились в такт дыханию. Сердце мое заныло от любви и восторга. Полчаса я пролежал неподвижно, боясь пошевелиться. Потом я тихонько встал, на цыпочках подошел к креслу и стал разглядывать то, что на нем лежало. Подобных предметов женского туалета я никогда не видел, разве что на рекламе в старинных журналах и иногда, мель ком, в кино. Нижняя юбка, белая, длинная, с кружевами по по долу. Сорочка, тоже белая, тонкая, с узкими лямочка ми, с кружевными прошивками на груди и на боках. Панталончики. Трогательные, какие-то детские, доволь- 124
но длинные бледно-голубые панталончики, почти сплошь кружевные. А где же корсет? Неужели в девятьсот восьмом женщины уже не носили корсетов? Впрочем, певицы, наверное, их вообще никогда не надевали — давит на грудъ, затрудняет дыхание. Да, конечно, певицы не должны были их носить! Возвратился в постель. Снова стал глядеть на мра морное лицо. Незаметно заснул. Когда проснулся, Ксе ния глядела на меня и улыбалась. — С добрым утром, милый! — сказала она и пбце^- ловала меня в переносицу. — С добрым утром, моя радость! — сказал я и по- целовал ее в уголок рта. Уже одетые, сидели за журнальным столиком и пили- кофе. — Будто ты жена моя! — сказал я. — А разве это не так? — ответила Ксения и погля дела на меня как-то строго.— Пред богом я теперь жена твоя, хотя мы и не венчаны, хотя с Одинцовым я еще не разведена, хотя еще никто на свете не знает о том, что случилось сегодня ночью на этой тахте. Между прочим, она довольно мягкая, но не мешало бы ей быть немножко пошире. Забыла сказать тебе, ми лый: скоро я опять уеду по делам в Москву, мне заказали там несколько концертов. А из Москвы я соби раюсь направиться прямо в Крым — надо как следует отдохнуть перед гастролями в приволжских городах, где меня давненько поджидают. А ты не хочешь по нежиться в Ялте? У меня там есть небольшая дача. Приютить тебя я, к сожалению, не смогу — может нагрянуть мой бывший супруг с приятелями. Но ты устроишься в каком-нибудь приличном пансионе. Их там великое множество, на любой вкус и на любой карман. — Да, да,— встрепенулся я,— мне уже обещали пу тевку... то есть место в специальном пансионе для литераторов! И как раз на это время! — А я и не знала, что бывают такие пансионы! — удивилась Ксения.— Вот и чудесно! Пелерина была надета. —; Какое бесстыдство! — усмехнулась Ксения.— Возвращаюсь домой утром и к тому же без шляпки. — А цветы? — спросил я. — Пусть остаются здесь и напоминают обо мне! 125
Довез ее на извозчике до дому. — Я напишу тебе из Москвы, дай мне твой адрес,— сказала она. Вырвав листок из записной книжки, записал адрес. Ксения сложила листок и спрятала его в маленький кармашек на юбке. Долго стою перед ее домом. Шторы на окнах, как всегда, опущены. Упитанные гипсовые купидоны, сидя щие над окнами, поглядывают на меня с ухмылкой. В душе моей полнейший разгром. Все сдвинуто с места, все разбросано, разворочено,^опрокинуто, смя то, скомкано, перевернуто вверх дном, вывернуто на изнанку, рассыпано, перемешано и перепутано. Все две ри и дверцы распахнуты настежь. Все ящики, шкатул ки и коробки пусты — их содержимое свалено в кучу. С ужасом гляжу на свою разоренную душу. Что же мне с нею делать? Все еще торчу перед домом Ксении. Дверь парад ного открылась. Появился знакомый швейцар. Он рас пахнул дверь пошире и склонился подобострастно. Быстро вышел высокий, статный, плечистый, усатый офицер со шпорами на сапогах и с шашкой на боку. Пуговицы его сияли, шпоры звенели, шашка бренчала по ступеням. — Эй, извозчик! — крикнул он. Проезжавшая мимо извозчичья коляска останови лась. Офицер сел в нее, поставив шашку между ног. Коляска уехала. Одинцов! Вот он какой! Эффектен! И рост, и осанка, и усы... И шпоры позвякивают так музыкально... Шатаюсь по городу. Гляжу по сторонам. Стараюсь не глядеть в свою разгромленную душу. Замечаю свое отражение в стекле витрины: рост средний, плечи уме ренной ширины, пиджачок заурядный, брюки поглаже ны неделю тому назад, ботинки не слишком модные, шпоры отсутствуют, шашка — тоже, в лице некая грусть и некая неуверенность, и даже некая винова тость... Что она во мне нашла? На кого променяла своего гвардейца? Любопытно, как бы я выглядел со шпорами на пятках и с шашкой на бедре? Навер ное, это утомительно — весь день таскаться с шашкой. Она тяжелая, длинная, за все цепляется, того и гляди, где-нибудь застрянет. 126
Неожиданно для себя забредаю в издательство. Мне говорят, что я вовремя явился, что я легок на помине, что уже есть корректура моей книжки, что ее надо немедленно забрать, тщательно прочитать, испра вить все ошибки и опечатки, подписаться, поставить дату и поскорее вернуть ее обратно. Приятная но вость не производит на меня впечатления. Спокойно засовываю корректуру в карман и продолжаю слоняться по городу. Ночное дежурство в учреждении. Никто не любит дежурить. И я — тоже. Дежурить скучно, тоскливо, неприятно, утомительно. Дежурить ночью — вдвойне утомительно. Спать нельзя, да и негде, но под утро нестерпимо хочется вздремнуть. Приходится сражаться со сном. А после дежурства весь день спать почему* то не хочется, но голова становится чугунной, глаза слезятся и ноги как-то плохо удерживают тело в вер тикальном положении. И все же в ночном дежурстве есть некие пре имущества. Ночью в учреждении безлюдно и тихо. Делать дежурному решительно нечего. Разве что прой тись по лестницам и этажам, погасить две-три на* прасно горящие лампочки и убедиться в том, что вах тер у главного входа пребывает на своем посту и не подвластен коварному Морфею. В течение восьми часов можно спокойно читать, писать, размышлять и даже рисовать. Ты предоставлен самому, себе, никто тебя не беспокоит, никто не нарушает твоего уединения, никто не помешает твоим вдохновенным занятиям или твоему постыдному безделью. Во время этих вынужденных ночных бдений я пишу стихи или письма знакомым, предаюсь воспоминаниям о минувшем и мечтам о несбыточном. Меня забавляет причудливость ситуации: все спят, а я — нет. Меня волнует романтика ночи. Передо мною на столе три телефона — белый, чер ный и красный. В любой момент мне могут откуда-то позвонить, что-то спросить или приказать. Но телефоны молчат. Никто,.разумеется, не звонит, не спрашивает, не приказывает. Я и сам, между прочим, могу кому- нибудь позвонить, кого-нибудь потревожить, разбудить, напугать ночным звонком, поднять с постели и спросить, как спится и хороши ли сны. Но я, конечно, никому 127
не звоню и не задаю издевательских вопросов в столь поздний час. Я сижу перед тремя телефонами, под перев ладонью лоб, и размышляю. ...Со мною случилось нечто непоправимое. Много лет моя лодка дремала в тихой заводи у прибрежных кустов. И вот меня подхватило течением и понесло, и завертело, и закружило, и закачало. И вот меня несет черт знает куда. Удастся ли мне спастись? Лодчонка у меня утлая, а весла на берегу остались. Да и зачем оно мне — спасение? Пусть уносит меня в океан, в без брежность, в простор бесконечный! Пусть утону я в этом океане! Встаю из-за стола, подхожу к окну. Белая' ночь беззвучна и неподвижна. Похожа на привидение. Как все привидения, она светла, холодна и прозрачна. Давно когда-то была она, вероятно, живой, теплой, темной, звездной ночью. И вот теперь бесшщтным светящимся фантомом появляется каждый год на севе ре, тревожа всех робких, изумляя всех впечатлитель ных и восхищая всех восторженных. Пишу заявление о предоставлении мне очередного отпуска на неделю раньше запланированного срока: Указываю причину: имею путевку в Дом отдыха литераторов. Лгу, потому что путевки у меня еще нет. Но желанный отпуск мне дают. Мне верят. Добываю путевку. Добываю с великим трудом. Все сроки уже давно прошли, все путевки уже давно разо: браны. Прошу, умоля'ю, выдумываю какую-то чепуху, доказываю, что мне смертельно необходимо в Ялту на конец июня и весь июль, что от этого зависит мое здоровье, которое вдруг странно пошатнулось, моя творческая судьба, которая меня тревожит, моя лич ная жизнь, которая у меня не устроена,— словом, все у меня повисло на волоске: или путевка, или я погиб. Сначала мне говорят, что на путевку нет никакой надежды, что раньше надо было пошевелиться и по хлопотать, что лучше мне не терзать себя понапрасну, а успокоиться и позабыть о Ялте. После признаются, что одна свободная путевка все же есть, но на нее претендует ветеран и инвалид и у меня нет ни малей ших шансов. Но тут обнаруживается, что ветеран серь езно заболел и ехать на юг не в состоянии, что мне здорово повезло и я завтра же могу приходить с день 128
гами; Назавтра я прибегаю с деньгами, и мне объяв ляют, что произошла ошибка, что, хотя ветеран и за^ хворал, путевки все же нет, потому что кто-то уже пе рехватил ее, кто-то раньше пронюхал о болезни инва лида, кто-то оказался проворнее меня. Тут я впадаю в отчаянье, пытаюсь рвать на себе волосы, но вовремя спохватываюсь — мало того, что я не обладаю шашкой и шпорами, у меня и волос не будет! Ксения скажет: «Как быстро ты, милый, облысел!» И бросит меня к ле шему. Но приходит чудесное спасение — совершенно неожиданно отыскивается вторая свободная путевка, и мне ее торжественно вручают. Звонит Настя. — Ну как, ты решил что-нибудь с отпуском? — Да, решил. Поеду в Ялту, в Дом отдыха литера торов. — А я? — А тебе советую отдохнуть на Рижском взморье. Для твоего организма это полезнее. — Благодарю за дружеский совет! — говорит Нас тасья и вешает трубку. Звонит А. Спрашивает, как дела, какие новости. Давно не встречались мы с А. Нехорошо. А. я люблю. Он не дурак. Он все понимает. У него нет предрассуд ков. И душа у него всегда чистая, без паутины по углам. Договариваемся с А. о встрече. Еще один звонок. К телефону подходит матушка и говорит мне: — Она! — Кто — она? — Твоя артистка! Голос Ксении доносится издалека-издалека, с дру гого конца земли, откуда-то из Австралии, из Арген тины, с островов Туамоту. — Здравствуй, миленький мой! — Здравствуй, радость моя! — Как поживаешь, миленький мой? Думаешь ли обо мне? — Хорошо поживаю, радость моя. Только и думаю, что о тебе. — Напрасно, напрасно, миленький мой, думаешь ты только обо мне! — Отчего же напрасно, радость моя, объясни тол ком! 5 Г. Алексеев 129
— Оттого напрасно, миленький мой, что устанешь ты скоро думать обо мне. — О нет, никогда, радость моя, не устану я о тебе думать! Вот увидишь! — Ну, коли так, то я разрешаю — думай, пожалуй ста, только обо мне, обо мне, обо мне! А цветы еще не завяли? — Нет, цветы еще совсем свежие. Благоухают. Ма тушка не может на них наглядеться. А я видел твоего Одинцова. Изумительный мужчина. Одна шашка чего стоит! — Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха! — хохотала Ксения где-то на Мадагаскаре.— Ой, со мной от смеха грех может случиться! Не смеши меня больше! Ты знаешь, что я хочу тебе сказать... — Знаю. Хочешь сказать, что ты от меня без ума, и... — Ну надо же! Как ты догадался? Какой умница! И еще я хочу назначить тебе свидание в Крыму, в Ялте, у отеля Левандовского 14 июня в 11 часов утра. Запиши, а то забудешь! Я взял записную книжку и записал. — А теперь ступай к своему письменному Столу и сочиняй обо мне стихи. Ты должен воспеть меня наи лучшим образом. Привет твоей матушке. Я до сих пор не могу опомниться от ее варенья. Поцелуй меня на прощанье! Целуешь? — Целую! — А как целуешь? — Нежно, страстно и продолжительно. — Вот, правильно! Так и всегда меня целуй. Ну, до свиданья, милый! По утрам, как проснешься, сразу вспоминай меня! Слышишь? — Слышу. — И весь день на хорошеньких женщин смотреть не смей! Слышишь? — Слышу. — Жди моего письма из Москвы! — Жду- Вешаю трубку. Продолжаю сидеть на стуле у теле фона. Мама выходит из своей комнаты. — А как же Настя? — Не знаю, мамочка, не знаю... Продолжаю сидеть у телефона. В моей руке раскры тая записная книжка. В ней запись: «14 июня 11 ч. 130
гост. Левандовского». Господи! У меня же путевка толь ко с 25-го! Но тут же вспоминаю: это по старому сти лю! Зачеркиваю написанное и пишу заново, крупно и аккуратно: «ЯЛТА. ГОСТИНИЦА ЛЕВАНДОВСКО ГО. 27 ИЮНЯ. П ЧАСОВ УТРА». Встретившись с А. у входа в зоопарк, мы идем с ним по аллее. — Куда ты пропал? — говорит А.— Месяца три тебя не видел. Звонил несколько раз, и все матушкин голос, и все «его нет», «не знаю», «позвоните завтра». Дела? Или очередная стрела этого кудрявого мальчу гана, этого стервеца, этого малолетнего преступника засела в твоем покрытом шрамами сердце? Зря ты Настю мучаешь. Женился бы, угомонился бы, устро ился бы поудобнее и посвятил остаток жизни святому искусству. Настя — баба хоть куда и души в тебе не чает. Немножко взбалмошная, но это пикантно. Тихие, кроткие женщины скучноваты. Мимо нас, как бы иллюстрируя слова А., громко цокая каблуками, проходит миловидная блондинка, не множко похожая на Настасью. Я провожаю ее взгля дом. И А. провожает ее взглядом. Он тоже неравно душен к голубоглазым блондинкам. — В лице твоем появилось нечто новое,— про должает А.,— что именно, пока не понимаю. Ты не сомненно чем-то обеспокоен, озабочен, озадачен, а мо жет быть, даже потрясен, так сильно потрясен, что никак не можешь прийти в себя. В общем, если я не ошибаюсь, ты здорово сбит с панталыку. Но чем? Или кем? Это тайна? Садимся на скамейку, закуриваем, и я, опуская подробности, рассказываю свою историю. Сначала А. поглядывает на меня иронически, со скрытой улыбкой. Она прячется в его глазах, в его губах и даже в подбородке — он недоверчиво подраги вает. Потом ирония исчезает. В лице появляется ка кая-то странная неподвижность, мертвенность, окамене лость. Таким лицо А. я, пожалуй, еще никогда не видел. В конце же моего рассказа лицо А. наполняют всевозможные чувства, которые он не в состоянии скрыть: изумление, растерянность, страх, восхищение и еще что-то, и еще... — Ну вот,— говорю я.— Теперь и ты обеспокоен, 5 * 131
озабочен, озадачен. Теперь и ты потрясен, так силь но потрясен, что никак не можешь прийти в себя. Словом, совершенно очевидно, что теперь и ты пол ностью сбит с панталыку. Проглоти-ка парочку пилюль валерьянки. Тебе вредно так волноваться. С остановившимися глазами, бледный и весь какой- то взъерошенный, А. машинально глотает пилюли, ма шинально раздавливает в пальцах окурок, машинально закуривает новую сигарету. — Вот тебе моя тайна,— говорю я.— О ней знаем только мы с тобой. И немножко Знобишин. Но он не верит, конечно, не верит. И не мудрено. В такое трудновато поверить. У матери моей тоже появились, наверное, некоторые подозрения. Небось еще тогда, когда она в первый раз услышала голос Ксении по те лефону. — По телефону? — вскрикивает совсем одуревший А.— Она звонит по телефону из тысяча девятьсот восьмого года? Невероятно! — Разумеется, невероятно,— соглашаюсь я, стара ясь вконец не разнервничаться вместе с ним.— Исто рия, брат, неслыханная. Представляешь, каково мне? Тут еще Настя психует, устраивает истерики. — Но послушай,— продолжает А.,— но послушай, разве она не замечает... некоторых странностей? Разве ее не удивляет современный вид города, современ ные автомобили, метро наконец? Ты ,же видел ее в метро! — Это для меня непостижимо. Перемещение во времени, как известно, теоретически возможно. Фантас ты давно уже успели побывать и в отдаленном прошлом, и в неведомом будущем. Но там все ясно — прошлое так прошлое, будущее так будущее. А здесь прошлое как бы слегка наползает на настоящее. Не полностью, заметь, а только одним краешком, одним уголком. И настоящее в этом уголке ненадолго, обрати внимание, проваливается в прошлое. И есть в этом некая од носторонность. Я-то понимаю, что болтаюсь между про шлым и настоящим, я-то сознаю, что творятся вопи ющие чудеса, а она остается там, в тысяча девятьсот восьмом году, хотя и ездит в метро. Кстати, непонят но, зачем ей метро, если у нее несколько отличных экипажей. Да и на такси денежек ей хватило бы. Видимо, ее привлекает передвижение под землей. Но, признаюсь, я не могу поклясться, что видел в метро 132
именно, ее. Она была от меня далеко, да и толпа была плотная... Мы оставляем скамейку и движемся к Петропав ловке. А. все не может успокоиться. Он размахивает руками, сдвигает шляпу на затылок, нахлобучивает ее на лоб, снимает ее, снова надевает. Проходим по деревянному мосту, идем вдоль кир пичной крепостной стены, входим в крепостные ворота. На площади перед собором несколько, кучек туристов. В центре каждой кучки — экскурсовод. Его не видно, только иногда над головами показывается рука, делаю щая красивый указующий жест. А. идет задумавшись,, глядя на булыжник, которым замощена площадь, и дер жа шляпу за спиной. Из ближайшей кучки выбирается тоненькая девушка с коротко подстриженными соло^ менными прямыми волосами. ... — Сейчас мы с вами осмотрим пушку, которая стреляет в полдень,— произносит девушка.— На этом - наша экскурсия окончится. — Ниночка! — кричит А. и бросается к светловоло сой девушке. Через минуту он подводит ее ко мне. Зна комимся. — Хотите еще разочек побывать в соборе? — обра щается Ниночка и к А., и ко мне одновременно. .— Хотим,— отвечает А. .— Тогда подождите меня вон там, у ограды,— говорит Ниночка и возвращается к туристам. — Итак,— продолжает А. прервавшийся разго вор,— ты являешься стороной пассивной. К тебе при ходят «оттуда», тебя уводят «туда», тебе показывают Петербург начала века, тебя возят в шикарной коляске, тебе поют романсы и дифирамбы тоже, в тебя уже, кажется, влюбились (и кто влюбился!), а ты для этого и пальцем о палец не ударяешь. Везет же тебе! Но берегись. Подполковник Одинцов не простит тебе твоих шалостей. — Но откуда тебе известно, что он подполков ник? — недоумеваю я. — Да ты же мне сам только что сообщил, что, судя по погонам, он подполковник гвардии! — Ах, да! Я уже забыл. Что-то с памятью у меня стало плохо. — Так вот, подполковник Одинцов застрелит тебя! Просто так застрелит, «в состоянии аффекта», или вы зовет на дуэль.
— Пусть вызывает! — говорю я.— В конце кон цов, я тоже немножко военный — лейтенант запаса. И даже стреляю сносно. Приглашу тебя в секун данты. Ты знаешь, каковы обязанности секунданта? Не знаешь. Вот то-то. Посмотри литературу, под готовься, чтобы не попасть впросак, чтобы не осра миться. — Но у тебя же нет пистолета! — Зато у. Одинцова наверняка имеются приличные дуэльные пистолеты: он отъявленный дуэлянт. Ксения говорила, что из-за нее он уже трижды стрелялся. Один раз кому-то ухо прострелил. — Все это чертовски интересно! — восклицает А. и снова закуривает „сигарету. Прибегает Ниночка. Входим в совершенно пустой собор — музей уже закрылся. В окна бьют косые жел тые лучи вечернего солнца. Солнечные пятна лежат на плитах пола. Тихо бродим между надгробиями рос сийских императоров и императриц по двум не очень тихим векам российской истории. Издалека доносятся пушечная пальба, звон сабель, звон бокалов, конское ржанье, крики «ура», крики «долой», хрипы повешен ных, русские протяжные песни, французская речь, ма терная ругань, стук топоров, скрип уключин, взрывы самодельных бомб, церковное пение, колокольный звон, гудки паровозов, музыка духовых оркестров, скрежет железа о железо и опять пушечная пальба, и опять звон сабель, и опять звон бокалов. — Давайте я покажу вам чердак! — предлагает Ниночка. Подымаемся по неширокой каменной лестнице, от крываем толстую, обитую большими гвоздями дверь и оказываемся в огромном полутемном зале. Высокие кирпичные арки. Контрфорсы. Мощные, почерневшие от времени деревянные балки. Золотистая пыль в узком оранжевом солнечном луче. — Эффектно! — говорю я.— Похоже на Пиранези. — Пошли дальше! — говорит Ниночка. Возвращаемся на лестницу и подымаемся по ней еще выше. Выходим на широкую площадку, посреди которой возвышается причудливое металлическое со оружение, состоящее из гигантских зубчатых колес, каких-то рычагов, втулок и крюков. С колес свисают толстые цепи, а наверху, над колесами,, висят колокола, большие и маленькие. 134
— Это башенные часы! — объявляет Ниночка.— Их бой разносится над всем городом! «Вот оно, время! — думаю я.— Вот оно какое жут кое! Вот эти самые колеса, эти зубья и перемалывают нас! Вот они-то и перетирают все на свете в мелкий порошок, в пыль, в ничто!» Самое большое колесо рывком поворачивается. Сдвигаются с места и колеса поменьше. Что-то громко звякает. Что-то обо что-то стукается. Что-то скрипит и скрежещет. И вдруг над самым моим ухом оглуши тельно ударяет колокол, ударяет всего один раз и умол кает. Помещение до отказа наполняется звуком. Пол мелко-мелко дрожит, и колеса тихо гудят, вторя коло кольному звону. — Четверть седьмого! — провозглашает А., взгля нув на свои ручные часы. — Восемнадцатое июня! — добавляю я. — Тысяча девятьсот восемьдесят третьего года! — продолжает Ниночка. — Новой эры! — заключает А. Подхожу к небольшому окошку. Предо мною река, мосты, купола, шпили и крыши, крыши, крыши до само го горизонта. По мостам ползут машины и трамваи. По реке в разные стороны плывут буксиры с баржами и речные катера. Город! Здесь, в вышине, грозное, зубчатое, металлическое, неумолимое и необоримое время царит над городом. Через каждые пятнадцать минут колокола напоминают городу о власти времени, о его немыслимом могуществе. Спускаемся. Никто не произносит ни слова. — Ох уж это время! — говорит наконец А., нарушая молчание.— О нем ходят легенды. О нем сочиняют не былицы. Его воспевают. Им ужасаются. Его жаждут понять. О нем пытаются позабыть. Некоторые утвер ждают, что его и Нет вовсе, что это фикция, самообман, смешное, но опасное заблуждение. Кто-то выдумал его. Выдумка понравилась, и пошло: время! время! прокля тое время! прекрасное время! у нас так мало времени! о, мы живем в такие времена! пользуйтесь полуфабри катами — экономьте время! как безрассудно мы тратим свое время! не спорьте со временем! не заботьтесь о времени! не пеняйте на время! времени не вернешь! время не остановишь! не отставайте от времени! ва ше время уже прошло! делу время — потехе час! а времечко-то бежит! — и так далее, и тому подобное. 135
А другие твердят, что только время и ‘ существует, а фикция — все остальное, и всем остальным можно без наказанно пренебречь. Одни верят, что время — это лента, у которой нет ни начала, ни конца. А дру гие убеждены, что время — это кольцо, это бублик с дырой посередке, и тот, кто проваливается в эту дырку, тот и бессмертен. Одни полагают, что время — это слои стый пирог с разнообразнейшей начинкой: первый слой — мясо, второй — капуста, третий — грибы, чет вертый— варенье, и тут кому как повезет — кто всю жизнь сидит в грибах, а кто весь свой век давится капустой. Другие же совершенно уверены в том, что время — это гигантская куча песка: каждая песчин ка — человеческая жизнь, у каждого смертного свое личное время, а общее время не стоит и искать — бес смысленное занятие. Но послушай! — шепчет мне А.— Тебе же придется делать ей дорогие подарки! Где ты возьмешь деньги? Я уже открываю рот, чтобы рассказать романтиче скую и почти детективную историю о бесценной булавке, но почему-то все же ее не рассказываю, воздерживаюсь. — Она не дура,— шепчу я.— Она понимает, что я бедный стихотворец, что я не люблю и не умею добы вать деньги, что богатый поэт'— это нонсенс и не приличие. ' — Что вы шепчетесь? — обиженно спрашивает Ниночка.— Шептаться при даме нехорошо! — Простите, дорогая Ниночка, тут одно очень ще котливое дельце,— отвечает А. — Да, да, простите нас, пожалуйста! — под хватываю я.— Тут и впрямь обстоятельства несколько необычные, несколько даже зловещие. — Не пугайте меня,— говорит Ниночка,— я очень пуглива. Письмо из Москвы. На конверте марка с двуглавым орлом. У орла довольно хищный, неприятный вид. Ко сой, торопливый, знакомый уже почерк. Старая орфо графия — еры и яти. «С.-Петербург, Васильевский остров, ... линия, дом № ..., квартира ..., господину...» Разрываю конверт. 136
«Здравствуй, милый! Соскучилась по тебе безумно! А прошло-то всего две недели, как мы расстались! Москва хороша. Здесь все такое русское, беспоря дочное, бестолковое и веселое. Днем езжу по улицам и хожу по церквам. Вечером пою. Сегодня была в Крем ле* смотрела на Царь-пушку и Царь-колокол. Зашла в Успенский собор, помолилась, попросила Царицу небесную простить мне мои прегрешения. Состоялось уже три концерта. Как всегда, успех. В Москве кричат еще громче, чем в Питере. А ногами так колотят об пол, что просто страшно. Все жду: вот- вот пол провалится и будут из-за меня человеческие жертвы. • Делаешь ли то, что я тебе велела? Напоминаю: • 1) меня надо вспоминать каждое утро, едва про снешься; 2) на молодых привлекательных женщин смотреть запрещается; 3) весь день следует сидеть за письменным столом и писать обо мне прекрасные стихи. На последнем концерте произошел курьезный слу чай. Какой-то купец прорвался в антракте в мою комнату и стал требовать, чтобы я продала ему туфлю со своей ноги за тысячу рублей. Сбежался народ, стали его выталкивать. А он всех расшвырял (сильный ока зался мужчина), выхватил из кармана револьвер (тут я чуть в обморок не свалилась) и заорал: «Если не продадите — застрелюсь! И грех падет на вашу душу!» Я, натурально, перепугалась до смерти и отдала ему туфлю безвозмездно. Хорошо, что у меня с собою была еще одна пара. А наутро в гостинице подают мне пакет, и в нем — тысяча. Ну, думаю, раз мне выпало такое счастье... Поехала на Кузнецкий и купила туалет ный прибор из хрусталя с серебром самого модного стиля. Но теперь меня совесть гложет — следовало бы эти дурные деньги нищим раздать. О господи, до чего же я по тебе соскучилась! Даже удивительно! Твоя К- Не забудь про 14 июня!» Сижу в аэропорту. Мой ночной рейс откладывается. Симферополь не принимает самолеты, там густой туман. 137
Давно замечено, что часы длительного ожидания, часы вынужденного томительного безделья благотвор ны для души и интеллекта. Организм ожидающего стремится компенсировать свою неподвижность мозго вой работой и внутренней эмоциональной активно стью. В такие часы посещают нас порою блистательные мысли или приходит к нам раскаянье в совершенном неправедном поступке. И как бы сами собою решаются головоломные задачи, казавшиеся абсолютно неразре шимыми, и возникают намерения, представлявшиеся совершенно невозможными, и исчезают сомнения, от ко торых было не отвязаться. С глаз спадает некая пелена, а сердце освобождается от привычной, будничной, ско вывающей его скорлупы. Просидев часов пять в аэропорту и вдоволь нагля девшись на торчащие за окнами хвосты неподвижных самолетов, блудные мужья хватают чемоданы и бро саются к своим зареванным женам и ничего не сообра жающим по малости лет ребятишкам; чрезмерно щепе тильные, обидчивые невесты, опомнившись, убегают к своим вполне достойным, но не слишком тактичным женихам; почившие на мягких, но явно незаслуженных лаврах живописцы устремляются вдруг в покинутые ими комфортабельные мастерские и начинают тороп ливо выдавливать из тюбиков краски на тщательно вы мытые скипидаром палитры, а еще не закоренелые, сохранившие человеческий облик правонарушители, выплюнув недокуренную сигарету, идут сдаваться в уголовный розыск. В эти часы люди сильные, становясь еще сильнее, решаются на отчаянные поступки, а лю дям слабым открывается вся безнадежность их про тивоборства с неумолимым роком. Одним словом, иногда весьма полезно проторчать на аэродроме ночь или день, или даже целые сутки, помня, однако, что это и небезопасно. Сдав свой чемодан в камеру хранения и подремав полчасика в удобном кресле, я отправляюсь гулять по залам ожидания, разглядывая сидящих на диванах людей, сувениры в витринах киосков и многочисленные светящиеся табло со всевозможными объявлениями, разъяснениями и предписаниями. ...Что же получается? Я влюбился в призрак, в тень, в женщину, которой давно уже нет и которая всеми забыта. С какой стати? Разве мало вокруг безусловно живых и достойных внимания представительниц неж 138
ной половины человечества? Странный казус! Непости жимый курьез! Но какова тень! Она живее всех живых женщин, которых я знал! Или все это только мнимость, иллюзия, мираж? Или мне только мерещится, что я влюбился? Но каково обаяние мнимости! Какова сила ил люзорности! Сколь правдоподобно, убедительно то, что мне мерещится, кажется, чудится! Или все это мой собственный вымысел, порождение сорвавшейся с цепи оголтелой фантазии? Я в свой вы мысел уверовал, я в него погрузился с головой, и он мне дороже, чем любая реальность? Но какой причудливый, диковинный вымысел! И от чего с такой готовностью я в него погрузился? Я раздваиваюсь. Я живу в настоящем и в прошлом, в реальности и в мечте, в существующем и в призрачном. Меня целого уже нет. Мое бытие фрагментарно. Однако конверт с маркой, на которой запечатлен двуглавый орел, вполне реален, и это можно прове рить — он у меня в чемодане. ...Лучше не думать об этом. Лучше любить Ксению, целовать ее, писать ей стихи и ни о чем не думать. Лучше спокойно пребывать в начале и в конце двадцатого века одновременно и не изумляться. Мало ли чего не случается? Мало ли чего не бывает? Ну, чудо! Ну и что? Побродив по залам аэровокзала, я снова усажи ваюсь в кресло. Рядом со мною вдоль балконного па рапета стоят корытца с комнатными растениями. Не смотря на явный недостаток света, они не выглядят хилыми. Их листья зелены и мясисты. Кое-где даже виднеются бутоны и распустившиеся цветы. Эти рас тения терпеливы, как мой приятель — филодендрон. Им ничего не остается, как только смириться, покориться, приспособиться. И они смиряются. Но ни один луч солнца к ним не проникает, ни одна капля дождя не падает на них и ни одно дуновение ветерка их не шевелит. Объявляют посадку на мой рейс, и я отправляюсь в камеру хранения за чемоданом. Просыпаюсь от голоса стюардессы: «С добрым ут ром, граждане пассажиры! Наш самолет совершает посадку на крымской земле. Температура воздуха в 139
аэропорту города Симферополя — плюс двадцать: гра дусов. Прошу пристегнуть ремни!» Смотрю в окошко. Подо мною проплывает бесг- конечная равнина. Она поделена на квадраты, полосы и прямоугольники, раскрашенные в серый, желтый, коричневый и зеленый цвета. Квадраты и прямоуголь ники становятся все крупнее и движутся все быстрее. Где-то там, внизу, только немножко южнее, только в тысяча девятьсот восьмом году, в спальне своей ял тинской виллы безмятежно спит знаменитая певица Ксения Брянская, которая никогда не видела таких огромных, фантастических самолетов. Если бы увидела, испугалась бы, перекрестилась и наотрез отказа лась лететь. Сказала бы: «После слетаю». Солнце еще только взошло. Его лучи пронизывают самолет насквозь. Я подымаю ладонь — она розовая, ярко-розовая, как малиновый сироп. Подношу ладонь к носу — увы, малиной она не пахнет. Любит ли Ксения малину? Конечно, любит! Какая женщина не любит малину? Земля уже бешено несется мимо окон. Все слилось в разноцветные полосы. Немножко страшно. Что-то подкатывает к горлу. При посадке всегда немножко страшно. Вот толчок. Быстро сбавляя скорость, само лет катится по бетону. Еще одно воздушное путешествие закончилось благополучно. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ се уже было создано: и небо с солнцем, луной и звездами, и зем ная твердь с равнинами и горными хребтами, и колеблемые ветрами океанские воды, и деревья, и тра вы, и-благоуханные цветы. Остал ся незаконченным и вроде бы про пущенным по ошибке лишь кусок земли рядом с морем, не такой уж большой, между прочим, кусок земли рядом со вполне удавшимся сине-зеленым, на удивленье проз рачным морем. И сказал Бог: «Отдохнем немного!» И вытер лицо рукавом, и напился из родника, и прилег на траву в тени тамариска. 140
И приснился ему сон. Синие, зубчатые, грозные горы возносятся к обла кам. Их склоны отвесны и чисты — ничто не может рас ти на них. Они, как стены гигантской, неприступной и вечной крепости, охраняют море. У их подножия растут деревья сказочной красоты, журчат ручьи и шумят водопады. А еще ниже из моря вздымаются скалы. Они неслыханно живописны. Волны бьются о них с глухим сдавленным стоном. Розы и гли цинии оплетают их. Чайки садятся на их уступы. Дель фины резвятся около них. И солнце смотрит на этот зем ной рай с удовольствием. И проснулся Бог, и взялся за дело. И сотворил Бог все точно так, как видел во сне. Из моего окна открывается вид на парк. Раскиди стая, царственно-величавая пиния стоит под охраной черных, прямых, неподвижных кипарисов. К ней тя нутся голубые, плоские ветви растущего поблизости ливанского кедра. Ксения где-то рядом. Где-то за этой пинией или чуть подальше, чуть правее, чуть левее. Ксения уже совсем рядом, и она ждет меня. Сегодня двадцать пятое, или двенадцатое по старому стилю. На автобусе еду в Ливадию. Сижу под старым каш таном, гляжу на дворец. Он белый, такой же белый, как павловский Храм Дружбы, даже еще белее. Он вопию ще, беззастенчиво, вызывающе белый. Он сияет на фоне голубого неба, синего моря и темно-зеленых магнолий. Цветы магнолий — осколки его белизны. Вокруг дворца бродят толпы экскурсантов. Им что- то говорят, что-то рассказывают. Они благоговейно слу шают. После они фотографируются: первый ряд сидит на корточках, второй ряд стоит. Они бесстрашно фото графируются на фоне невыносимо белых дворцовых стен. Медленно обхожу дворец. Долго гляжу сквозь ре шетку на итальянский дворик. Он тоже белый. По нему летают ласточки. Они свили гнезда под сводами га лерей. Подхожу к фонтану, разглядываю тонкую вязь араб ской надписи. В наполненной водою мраморной чаше ле жат монеты. Таков обычай: побывавший в Ливадии бросает сюда пятак или гривенник. Я бывал здесь неод 141
нократно, но ни разу ничего не бросал. Достаю из ко шелька полтинник, держу его над чашей, любуюсь игрой светлых бликов на ее дне. Разжимаю пальцы. С тихим всплеском полтинник падает в воду и, скользнув по на клонному краю чаши, ложится на дно. Светлый блик дрожит на полтиннике. Отхожу от дворца. Оглядываюсь. Белоснежный, как айсберг, возвышается он под кобальтом знойного неба. Увидит ли его Ксения? Ведь он еще не построен. Его воз двигнут через шесть лет. Не спеша спускаюсь к морю. Восхищаюсь пиниями, удивляюсь секвойям, глажу ветки земляничного дерева, подбираю шишки крымской сосны. Спускаюсь все ниже и ниже. Дорожка петляет. Снизу, с пляжа, уже доносит ся гомон. В просвете среди листвы показывается море. По нему шныряют катера. На горизонте темнеет силуэт грузового судна.. Покупаю билет, вхожу на пляж, отыскиваю свобод ное местечко, раздеваюсь и располагаюсь на гальке* сложив рядышком свою одежду. Неподалеку спиной ко мне сидит женщина, чем-то напоминающая Ксению: прическа похожа, и линия плеч, и локти... Встаю, ковы ляю к воде (трудно с непривычки ходить босиком по крупной гальке), оборачиваюсь: у женщины некраси вое, грубое лицо, на носу бумажка от загара. Не торопясь плыву, глядя на горизонт, на грузовое судно. Оно заметно переместилось в сторону и уменьши лось. У ржаво-красного буйка останавливаюсь. Что-то скользит по ноге. Гляжу в зеленую, неправдоподобно прозрачную воду. Вокруг меня множество медуз. Их бледные, студенистые тела парят над темно-синей пу гающей бездной. Ловлю одну, подымаю руку над водой. Медуза похожа на кусок тающего на солнце льда и, так же как лед, холодит руку. Ее края беспомощно свисают с моей ладони. Отпускаю ее. На моих глазах она погру жается все глубже и глубже и растворяется в синем мраке. Вечером выхожу на набережную, заполненную пуб ликой. Публика совершает ритуал вечернего гулянья. Публика священнодействует. Два потока курортников движутся навстречу друг другу. Два потока друг друга разглядывают и при этом показывают себя. Дамы и девицы в лучших своих нарядах. И не просто 142
в лучших, а в специально сшитых, приобретенных, раз- добытых для этой цели — для ежевечерних торжествен ных гуляний по знаменитой, фешенебельной, вечно ма нящей, волнующей и что-то сулящей ялтинской набе режной. Дамы, которым далеко за сорок, а может быть, и за пятьдесят, облачены в длинные платья из шелка, барха та, парчи или тюля. Плечи и спины их обнажены, хотя они вряд ли способны кого-либо соблазнить и лишь едва напоминают о прошлой своей соблазнительности. В ру ках у некоторых дам веера, которыми они усердно обма хиваются. Девицы, а также и дамы, не достигшие критического возраста, одеты в соответствии с наиновейшей модой. Все они в пикантных комбинезончиках, декольтирован ных спереди и сзади ровно на столько, на сколько это физически возможно. Лямочки, на которых держатся их одеяния, почти невидимы. Кажется, что комбинезон- чики вовсе ни на чем не держатся, что вот еще секун да — и они падут к ногам своих очаровательных владе лиц. При этом все женщины скажут «ах!», а мужчины воскликнут «черт подери!», наслаждаясь зрелищем поч ти ничем не защищенной обольстительной наготы. На ногах и у дам, и у девиц субтильнейшие, изящнейшие туфельки на чрезвычайно высоких и невероятно тонких каблуках преимущественно серебряного или золотого цвета. «Как они ходят, бедняжки?» — недоумеваю я, глядя на ступни женских ног, находящиеся в совершен но вертикальном положении и опирающиеся только на кончики пальцев. Молодые, а также и еще не старые мужчины красу ются в белых, плотно обтягивающих зады брюках. Их торсы прикрыты разноцветными, расстегнутыми до пояса рубашками или трикотажными безрукавками с разнообразными надписями, чаще всего на англий ском языке. Насладившись зрелищем гуляющей ялтинской пуб лики, я беру в киоске бокал холодного рислинга. Подой дя к парапету, маленькими глотками потягиваю вино и наблюдаю, как причаливает к пирсу теплоход «Айвазов ский». Он величав и белоснежен, как Ливадийский дво рец. Около него суетятся два портовых буксирчика. Они осторожно разворачивают корабль и подтаскивают его к берегу. Вдоль борта «Айвазовского» выстроились ту ристы, которые глазеют на город и на гуляющую публи 143
ку. На пирсе собирается толпа, которая глазеет на теп лоход. Быстро темнеет. Загорается неоновая реклама, осве щаются витрины магазинов. Гуляющих становится меньше. Из ресторанов уже доносятся вопли вокально- инструментальных ансамблей. Слышится голос дикто ра: «Внимание, внимание! В двадцать один час теплоход «Александр Грин» совершит часовую прогулку в откры тое море. Билеты продаются на пристани в кассе номер четыре». Отыскиваю четвертую кассу, приобретаю билет, за бираюсь на катер, гордо именуемый теплоходом. Он да ет гудок, отчаливает, выходит из гавани и плывет в тем ноту. Море и небо одинаково черны. Только на небе —‘ звезды. А сзади полно света, сзади сияет ночная Ялта. ...Что делает сейчас Ксения в своем девятьсот вось мом? Ужинает? Пьет чай? Да, наверное, сидит на балко не, пьет чай и смотрит на море. По морю ползет какое-то суденышко с зеленым огоньком на мачте. На палубе су денышка в девятьсот восемьдесят третьем сижу я и гля жу на удаляющуюся Ялту. Послезавтра в 11 утра Ксе ния встретится со мной у отеля Левандовского. Но где находится этот отель? Я же понятия об этом не имею! Надо спросить каких-нибудь старушек, зайти в краевед ческий музей... А вдруг в Ялте уже никто, решительно никто не знает, где располагался отель Левандовского? Нет, этого не может быть! Завтра утром приступаю к поискам отеля! Просыпаюсь на рассвете. За моим окном в саду кто- то говорит громко и гулко: «Хватит спать! Хватит спать! Хватит спать!» «Что за наглость! — думаю.— Будят в такую рань!» И снова засыпаю. Через полчаса просыпаюсь опять. Те перь за окном спрашивают: «Как спалось? Как спалось? Как спалось?» Подхожу к окну, высовываю голову наружу — нико го не видно. — Спасибо,— говорю,— спалось неплохо. Постояв у окна, снова ложусь. А из сада уже доно сится: «Не сердитесь, пожалуйста! Не сердитесь, пожа луйста! Не сердитесь, пожалуйста...» Опять вскакиваю и подбегаю к окну. С верхушки ближайшего кипариса, с самого ее острия, срывается 144
крупная светло-коричневая птица. Она, значит! Ее это голос! Любит, значит, поговорить по утрам! В столовой на моем столе стоит бутылка из-под кефи ра. Из нее торчит букетик темно-красных роз. Подходит официантка с подносом, ставит предо мною завтрак. — Как приятно, что столы украшают цветами! — говорю я. — Это для вас цветы! — говорит официантка, сму щенно улыбаясь. — От кого? — изумляюсь я.— И по какому поводу? — Это за ваши стихи! — отвечает официантка.— А от кого — неважно. «Ага! — думаю.— Вот и мне дарят цветы! Читает кто-то мои творения! Нравятся они кому-то! Правда, цветов не так много, как у Ксении... Но дело не в коли честве!» К столу приближается старушка в белом халатике, собирающая грязую посуду. Я обращаюсь к ней с во просом: — Вы случайно не знаете, где находился когда-то отель Левандовского? — Та ни,— отвечает она,— не знаю я никакого хотел ю! После завтрака спускаюсь на набережную и разгля дываю фасады домов. На них множество балконов и всяческих лепных украшений. Все эти фасады в начале века принадлежали гостиницам и пансионам. Один из них мне, вероятно, и нужен. Но какой? На скамейке сидит загоревший до черноты старик с белой щетиной на небритых щеках. На нем тельняшка с отрезанными рукавами. На тельняшке висит какая-то медаль с грязной, засаленной ленточкой. Старик сосре доточенно курит. Сигарета вставлена в мундштук с изо бражением головы Мефистофеля. Спрашиваю его об отеле. — Та кто ж ехо знает! — отвечает он.— Столько лет утекло. Тут хостиниц-то этих была тьма-тьмущая. Куда ни плюнь — в хостиницу уходишь. Хозяева большой доход имели. Ахрома-адный! Направляюсь в краеведческий музей, расположен ный в здании бывшей церкви. Нахожу научного сотруд ника, который является мне в образе девчонки в синем платьице с белыми крупными горохами. Глаза у сотруд ника карие, ресницы лохматые, носик вздернутый, воло сы темные, короткие, но челка длинная, до бровей. Науч 145
ный сотрудник не лишен привлекательности и напоминав ет мне известную французскую певицу. Но выясняется; что он ничем не может мне помочь. Материалы по исто рии Ялты тех времен плохо сохранились, а их остатки хранятся в Симферополе, в областном архиве. — А зачем вам эта гостиница? — вопрошает курно сый сотрудник, помахав красивыми ресницами. — Видите ли,— пытаюсь я ответить поубедитель нее,— это нужно для книги. Я писатель. Пишу истори ческий роман. Мне известно, что в Ялте существовал этот отель, но для того, чтобы его описать, необходи мо на него поглядеть. Если же отеля уже нет, мне хотет лось бы побывать на том месте, где он стоял. — Так вы писа-а-атель! — произносит нараспев девчонка-сотрудник, и в ее глазах вспыхивает любопыт ство.— Жаль, что я ничего не знаю про этот отель. А мо жет быть, вам еще что-нибудь нужно? — Нет, пока мне ничего больше не требуется. — А может быть, вам после еще что-нибудь понадо бится? Я буду рада помочь, приходите. Меня зовут Зоя Борисовна. Я сижу в музее о десяти до шести. Запишите на всякий случай мой телефон. Записываю телефон. Прощаюсь. В кофейно-шоко^- ладных глазах Зои Борисовны сожаление и вроде бы просьба, вроде бы даже мольба: «Ну зайдите же, зайди те еще разок! Чего вам стоит! Ведь так интересно об щаться с писателем!» - — Ой, позабыла совсем! — говорит она, уже попро щавшись.— У нас тут есть один старик. Он увлекается стариной — открытки собирает, фотографии, вырезки из газет. Ему, наверное, что-то известно про вашу гости ницу. Ему про Ялту многое известно. Записываю адрес, фамилию, имя и отчество старика. Еще раз прощаюсь и выхожу из бывшей церкви на мно голюдный бульвар. Узкая улица, извивающаяся по склону холма. Высо ченная подпорная стена, выложенная из грубо обрабо танного серо-зеленого камня. Плети глицинии, спол зающие со стены. Толстые, кривые ветви старой сосны, нависающие над стеной. Небольшой проем с аркой, прорезающий етену. Над аркой нужный мне номер дома. Вхожу под арку, подымаюсь по крутой каменной лест нице и оказываюсь на верхней площадке рядом со 146
стволом сосны. Оглядываюсь. Внизу, подо мною, ялтин ский порт, мол с маяком, краны у мола. В порту стоит, красавец — «Айвазовский». Ныряя под развешанное белье, подхожу к запущен ному, но все еще импозантному особняку с высокой че репичной кровлей. На ступенях крыльца сидит девочка лет пяти с большими розовыми бантами, повязанными на коротеньких, смешно торчащих над ушами хвости ках. Спрашиваю ее, здесь ли живет Василий Панкрато- вич Братанчук. — Здесь! — охотно отвечает девочка.— Я вам сей час покажу! Она ведет меня в глубь дома и подводит к давно не крашенной двери с медной табличкой: К а п и т а н 2 - г о р а н г а в о т с т а в к е п о ч етн ы й п е н с и о н е р В . П . Б Р А Т А Н Ч У К Стучусь. Из-за двери доносится «входите». Вхожу. Вижу бритоголового, не очень старого человека с седы ми висячими, запорожскими, усами. Человек сидит за столом и что-то ест. На столе тарелка и алюминиевая кружка. — Простите! Кажется, я не вовремя вас побеспо коил! — Нет, нет! Я уже пообедал! Чем могу служить? Сат дитесь! - — Я литератор и собираюсь писать роман, действие которого будет происходить в Ялте в 1908 году. Сей час собираю материалы, и вскоре мне предстоит деловое свидание с одной несколько эксцентричной особой у бывшего отеля Левандовского. Особа не объяснила мне, где находится это здание, и в краеведческом музее тоже не смогли мне этого объяснить. Вынужден обра титься к вам. Рассказывая о цели своего визита, поглядываю на стены комнаты. На них висят репродукции с картин Бо гаевского и многочисленные фотографии в рамках и под стеклом. На полках — книги и альбомы. И толстые пап ки с завязками. На шкафу — грубо выполненная модель парусника с пыльными серыми парусами. Заметив, что я рассматриваю комнату, старик гово рит, тихонько откашлявшись: — Один живу, по-холостяцки. Супруга моя давно померла. А я на старости лет стариной увлекся, истори- 147
чёским, так сказать, материалом, остатками минувшего. Оч-чень это любопытно. Собираю сведения об ушедшем безвозвратно. Полагаю, что от этого не только мне удо вольствие, но и польза для общества. О нем, минувшем- то, все же память должна храниться. Беспамятство — штука опасная. Из музеев иногда приходят. Из кино студии раз пожаловали. Вот и вам вдруг понадобился Левандовский. И, не скрою, приятно, что я кому-то нужен. Братанчук снимает с полки толстый альбом и рас крывает его. В альбоме открытки с видами старой Ялты. — Вот! — говорит он, ткнув пальцем в открытку с фотографией хорошо знакомого мне дома на набереж ной. Перебросив пару страниц, он снова стучит пальцем по открытке. — И вот! Наклонившись, я внимательно разглядываю цветное изображение незнакомого мне фасада, наполовину за росшего плющом. — Значит, у Левандовского в Ялте было две гости ницы? — спрашиваю я. — Нет! — отвечает старик.— Их было три! Но тре тья уже не существует. Ее снесли, когда расширяли главную площадь. Впрочем, если угодно, она выглядела так. На открытке тоже неизвестное мне сооружение с лег кой аркадой по второму этажу. Пристально всматрива юсь в открытку, стараясь запомнить его облик. «Похо же,— думаю я с тоской,— что завтра утром мне придет ся стоять одновременно у трех гостиниц. Иного вы хода нет». — А кто он был, этот Левандовский? — Он был известным виноделом. Его винные подва лы снабжали крымскими винами Одессу, Севастополь и Южный берег. Кроме гостиниц у него в Ялте была еще собственная вилла. Она, кстати, цела. «Итак,— мысленно подвожу я итог,— завтра я разорвусь натрое, и каждая моя треть будет дежурить у одного из отелей винодела. Интересно, какие вина хранились в его подвалах?» — Не смущайтесь! — обнадеживает меня почетный пенсионер.— Самым известным заведением Левандов ского было то, что находилось на набережной. В Ялте все его знали. В ресторане этой гостиницы пили и куро 148
лесили до самого утра. Дебош у Левандовского считал ся особым шиком. Его позволяли себе офицеры из хоро ших семей и купчики с хорошим капиталом. Офицерам приходилось все прощать, а купцов поутру отмачивали в море. Так что ступайте на набережную и ждите вашу эксцентричную особу. Странная, однако, затея — сви дание у отеля Левандовского! Эта дама не лишена фан тазии. И откуда она могла проведать о Левандовском, если даже в краеведческом о нем не ведают? Простите за нескромность — кто она, чем она занимается? — Она певица,— отвечаю я,— эстрадная певица. И мать у нее была певица, и бабка, представьте себе, тоже пела. Такое у них, знаете ли, поющее семейство. От баб ки-то она и слышала об отеле Левандовского, так я полагаю. — А как фамилия бабки, если не секрет? — любо пытничает Братанчук. — Ее бабка — Брянская, Ксения Брянская. Слы хали о такой? — Ну как же, как же! — восклицает старик.— Ко нечно слыхал! Ну как же — Брянская! Она в Ялте дава ла концерты. И дача у нее здесь была. У меня даже есть фотография ее дачи. Так вы знакомы с внучкой Брян ской! Но позвольте... У нее ведь, кажется, не было детей? — Это ошибочные сведения,— говорю я уверенным тоном.— Дети были. 27 июня. Ясное ветреное утро. На моих часах без четверти одиннадцать. По Морской улице я вышел на набережную. Остановился. Стал глядеть на публику, на ялтинский порт. Публика выглядела соответствующе. Все женщины были в длинных белых платьях, в широкополых шляпах и с небольшими зонтиками (зачем же зонтик при такой шляпе?). Все мужчины — в белых костюмах, в соломенных канотье и с тросточками (жарко ведь в таких-то костюмах!). На углу торчал типовой горо довой. Он тоже был весь в белом, кроме сапог. Порт выглядел очень скромно. Морского вокзала, естествен но, не было, а краны были какие-то нелепые и малень кие. У мола был пришвартован довольно большой белый пароход с двумя тонкими,.высокими, черными трубами. Трубы стояли косо, склоняясь к корме, на которой бился 1.49
под ветром незнакомый флаг. Надпись на носу парохода я не смог разобрать. Приблизился к отелю, встал в тени пальмы, посмот рел на часы. Стрелки показывали уже без пяти одинна дцать. Появилась тревога. Вдруг позабудет? Но ведь са ма же назначила время и место! Вдруг я не там все же стою? Но ведь она же не уточнила, какой именно отель Левандовского имела в виду! Вдруг что-нибудь ей поме шает? Мало ли что может произойти! Ксению увидел издалека. Она тоже была в широко полой шляпе и с зонтиком. Она шла быстро, придер живая шляпу рукой,— сильный был ветер. Рядом с нею двигался столбик пыли — маленький смерч. Ксения тоже увидела меня. Остановилась, помахала мне зон тиком, снова пошла. Столбик пыли исчез. Я бросился ей навстречу. Сидели в кафе на крыше гостиницы. Над нами трепе тал на ветру полосатый тент. Перед нами простиралось море. По нему откуда-то с юга бежали бесчисленные стада белых, кудрявых, кротких с виду овец. Подбежав к набережной, овцы с неожиданным грохотом разбива лись о бетон. Ксения тянула через соломину кофе-гляссе и поглядывала на меня насмешливо. — Ну, признавайся: ты делал то, что я тебе велела? — О да! Бог свидетель! Едва проснувшись и даже еще не протерев глаза, я принимался думать о тебе. И весь день я продолжал думать только о тебе, не обращая ни малейшего внимания на хорошеньких женщин. Впро чем, на дурнушек я тоже не глядел. — А стихи обо мне писал? — Разумеется! И еще какие! Я написал о тебе штук десять отличных, почти гениальных стихотворений. — Хвастунишка! А что, если ты заблуждаешься и они не так уж хороши? И когда же ты их мне подаришь? — Скоро. Пусть немножко отлежатся. У меня та кой метод: напишу, прочту, поправлю и отложу на вре мя. После снова прочту, и снова поправлю, и снова отло жу Потом еще разочек перечитаю, и если мне все по нравится, и если мне не захочется больше ничего по правлять, значит, дело сделано, значит, стихи можно кому-то дарить и даже тащить их в редакции журналов. — Хорошо, я подожду. Я терпелива. Какое море се годня! Какие волны! Какой грохот! Когда шла к тебе, ве тер сорвал мою шляпу. Сорвал, подхватил и чуть не унес ее в море. Я кинулась за ней вдогонку. Бегу, а шляпа все 150
летит предо мною, все в руки мне не дается — такая лов кая! У самого парапета поймал шляпу мою какой-то важный генерал. Я подбежала, говорю: «Премного бла годарна!» А он с поклоном: «Счастлив оказать вам, ма дам, эту скромную услугу! Ваша прелестная шляпа ле тает, как аэроплан. Все помешались теперь на воздухо плавании, даже дамские шляпы!» И к ручке приложил ся, и поглядел на меня зорко-зорко так. Тоже признал небось. А я соскучилась по тебе, милый, изрядно! . Ксения положила ладонь на мою руку и погладила ее. Я сжал ее пальцы. — Ой, мне больно! Ты, я вижу, тоже стосковался. Давай возьмем извозчика и укатим куда-нибудь т > дальше на целый день! А вечером я привезу тебя к себе. Прислугу я отпустила до утра. Мы будем одни. Тебя устраивает такой план? Спустились на набережную, поймали извозчика, по катили в Мисхор. Ехали по узким городским улицам мимо бесчислен ных дач и пансионов, вдоль бесконечных каменных под порных стен, мимо каменных лестниц, таинственно ухо- дизших куда-то вверх и куда-то вниз. Ехали по мрачным кипарисовым коридорам. Ехали под зелеными сводами акаций и каштанов. Проезжали под длинными, протяну тыми над улицей руками пиний. Из тени выезжали на солнце и снова въезжали в тень. Выбрались на пыльное ливадийское шоссе и стали медленно, зигзагами, взбираться на высокий холм. Ялта опускалась все ниже и ниже, а горы росли, а гор стано вилось все больше, и пейзаж делался все грандиознее. — Красота-то какая! — сказала Ксения.— Прямо дух захватывает! На шоссе попадались извозчичьи экипажи. Про ехал длинный, черный, открытый автомобиль. В нем сидели офицеры с дамами. Дамы были все в тех же шляпах. Протопала рота солдат с фельдфебелем во главе. Лица солдат были серы от пыли и полосаты от потеков пота. Подъем кончился. Въехали в лес. Миновали Лива дию и Ореанду. Затарахтели под горку. Извозчик натя гивал поводья, сдерживая лошадь. Деревья расступи лись, и нам открылся романтический пейзаж с зелеными, поросшими лесом холмами и голыми отвесными скала ми, торчащими из-за покатых спин. Снова показалось море. 151
Не торопясь, шагом, ехали над морем. . — Почему ты мне не снился? — спросила она.— Я все ждала, думала, вот-вот приснишься. А ты почему-то все не снился и не снился, и меня это начало немножко -здить. Отвечай, почему ты мне не снился? Разве трудно было присниться хоть разок? Ведь я тебе снилась? - — Да, и я благодарен тебе за это. — Вот, видишь! Я тебе старательно, добросовестно снилась, а ты мне — нет! И какие же были сны? Свет лые, радостные? Или мрачные, тревожные? Или они бы ли так себе, ни то и ни се? — Сны были разные. Один был радостным, дру гой — мрачным, а два — ни то и ни се. . — Что же было в мрачном сне? — О, это было страшно! Рассказывать даже не охота. — Ну расскажи, расскажи, миленький! Расскажи, я тебя прошу! — Пожалуйста, если так просишь. Ты превратилась в дерево. В сосну. В высокую стройную сосну. Ты росла на песке у самого моря. Кажется, где-то у Куоккала или у Келломяк. Твои корни торчали из песка. По твоей коре бегали муравьи. На твои ветки садились птицы. Твою пышную крону раскачивал ветер. Я пришел к морю, сел рядом с тобою на песок и стал гладить ру ками твои корни. Ты шумела под ветром и что-то мне говорила, но я ничего не понимал, и мне было очень горько. «Вот несчастье! — думал я.— Как же мне теперь быть-то? Что же мне теперь делать? Не превратиться ли мне тоже в сосну и расти рядом с нею на песке у моря? Тогда я стану понимать, что она гово рит мне, шумя под ветром». Я глядел снизу вверх на твою хвою, и мне чудилось в ней твое лицо. И море шумело почти так же, как сейчас. Только это было другое море. — Какой красивый, какой трогательный, какой поэтичный сон! — сказала Ксения.— Чего же в нем страшного? Но разве не страшно, что ты превратилась в де рево? — Нет, ни капельки не страшно. В своей следующей жизни я бы с радостью стала такой сосной. Как хоро шо, наверное, расти у самого моря! А если бы ты и впрямь рос рядом со мною, большего счастья я бы не желала.
Дорога шла вдоль обрыва. — Останови, любезный! — сказала Ксения извоз чику. ' Вылезли из коляски. По сухой, пряно и горько пах нувшей колючей траве подошли к самому обрыву. Шум прибоя усилился. Далеко внизу огромные зеленые вол ны с мрачным упорством бились о берег, пытаясь его расшатать, расколоть, искромсать и раскрошить. Они разбивались о каменные глыбы, подымая тучи белых брызг, откатывались назад и снова кидались на мощ ную, неколебимую отвесную стену, и снова разбива лись, превращаясь в мелкую водяную пыль. Море сверкало под солнцем. Вблизи будто кипело расплав ленное олово. Но, может быть, это было и серебро. А дальше, ближе к горизонту, кипящий металл превра щался в непереносимо яркую, слепящую белую полосу. — Глазам больно! Невозможно смотреть! — сказа ла Ксения. Мы целовались, стоя над обрывом, на виду у моря и чаек, которые, пролетая мимо, поглядывали на нас с интересом. Неподалеку сбегала вниз вырубленная в каменной стене лестница. — Я хочу вниз! — крикнула Ксения и бросилась к ступеням. Долго и осторожно спускались. Ксения то и дело вскрикивала от страха и прижималась ко мне, и нервно смеялась, и старалась не глядеть в пропасть. Внизу был крохотный, уютный галечный пляжик, окружен ный камнями. На камнях неподвижно сидели чайки, повернув головы в одну сторону — против ветра. Вода бурлила, забираясь в щели между камнями. Выброшен ный волной маленький краб быстро-быстро, боком спешил к воде. Острый запах водорослей ударял в нос. Ксения сбросила туфли и, приподняв юбку, стала бегать у самой воды, играя с волнами. Откатыва ющуюся волну она преследовала, а от набегающей пу скалась наутек, оглядываясь — не настигает ли? Я сидел на камне, следил за этой игрой и глядел, как мелькали розовые пятки, как блестела влажная галька, как пузырилась стекавшая по гальке вода. Ксе ния нагнулась, подобрала камушек и бросила его в ме ня. Он ударился о мое колено. — Ишь какой важный! — сказала она.— Сидит, молчит, наблюдает! Разулся бы лучше и поиграл вместе со мною! 153
В этот момент огромная волна обрушилась на пляж и окатила ноги Ксении выше колен. Она с визгом ки нулась ко мне и шлепнулась рядом со мною на камень. Мокрый подол прилип к ее ногам, по ступням струилась вода. — Доигралась! — сказал я смеясь.— Теперь ты вы глядишь чудесно! — Подумаешь! —■ сказала Ксения, отжимая подол руками.— Платье быстренько высохнет. Зато я насла дилась игрой с грозной морской стихией. А что толку, что ты сухой? Тут она спихнула меня с камня и с хохотом пова лила на гальку. Я притянул ее к себе. Соленые брызги долетали до нас. Любопытные чайки кружились над нами. — Ты сума сошел! — шепнула Ксения, крепко сжав мою руку.— С обрыва нас могут увидеть! Она села и принялась поправлять волосы. Я тоже сел. Рядом с нами валялись помятая шляпа и туфли, а зонтика не было. — Ну вот,— вздохнула Ксения,— мы наказаны за наше бесстыдство. Пока мы обнимались, ветер унес зонтик в море. Следовало вести себя приличнее. Я встал и полез на камни искать зонтик. Он быстро нашелся. Слава богу, ветер не унес его в море. Ветер спрятал его среди камней. — Поехали дальше,— сказал я, вернувшись с зон тиком.— Платье высохнет, пока едем. Долго-долго подымались по страшной лестнице. И опять Ксения вскрикивала и прижималась ко мне, и говорила: «Ой, упаду! Ой, ужас какой! Ой, держи меня! Ой, не могу я больше!» Извозчик, заскучавший от безделья, хлестнул лошадь, и мы поехали скорой рысью. За нами клуби лась пыль. Слева из-за поворота показалась торчащая из моря острая скала, на верхушке которой стоял маленький сказочный замок с круглой башней. — Что это? — удивилась Ксения.— Я никогда не видела этой крепости. Ее построили генуэзцы? — Нет,— ответил я,— ее построили наши соотече ственники, и к тому же совсем недавно. Эффектная затея, надо сказать. В Мисхоре гуляли по парку. После сидели на ска мейке под старым платаном. Под вечер отправились 154
в ресторан. Он был довольно паршивый и больше сма хивал на трактир средней руки. Однако он выглядел куда роскошнее, чем ковыряхинский «чуланчик». Пели цыгане. Пели, в общем-то, плохо. Пытались пля сать, но и это у них не получалось. Мы совсем уж было собрались уходить, но конферансье объявил, что сейчас выступит цыганка Глаша, которая исполнит романсы из репертуара знаменитой Ксении Брянской. — Это забавно! — сказала Ксения, и мы остались. Вышла стройная, красивая цыганка с длинными черными косами, вся в лентах, серьгах, перстнях и мо нистах. Гитарист заиграл, она запела. Ксения внима тельно слушала, подперев щеку рукою. Слушала и улыбалась. У Глаши был приятный голосок, и пела она с чув ством. Но голосок нисколько не был поставлен, чув ства было чрезмерно много, а держалась она грубовато. Получалась пародия на Ксению. Притом, было очевид но, что по наивности Глаша не ведает, что творит. Ксения перестала улыбаться и нахмурилась. — Пора домой! — сказала она и встала из-за стола. Ехали молча. Коляска катилась по темному шоссе между темных деревьев. Кое-где тускло горели фонари и светились окна домов. Издалека доносился гул прибоя. — Не расстраивайся! — сказал я.— Она же не нарочно. Просто у нее так получается, лучше она не умеет. — Д а,— отозвалась Ксения,— глупо на нее оби жаться. Но я не без пользы ее послушала. Поделом мне. Тут она всхлипнула. — Ну полно, полно! — сказал я.— Ты знаменитая певица. Все тебя любят, все по тебе с ума сходят, все пред тобою преклоняются, а ты плачешь, как девчонка, и щеки у тебя мокрые, и нос у тебя мокрый, и подбородок у тебя мокрый, и даже шея у тебя мокрая от глупых слез. Ну что .ты плачешь? Тебе надоело петь цыганские ро мансы? Тебе опротивел успех у столичного купечества и провинциального офицерства? Но кто же тебя нево лит? Расстанься с этим сомнительным жанром, оставь эстраду, подготовь несколько оперных партий и приучи публику к Брянской — оперной певице, как приучила ты ее к Брянской — исполнительнице песен о нестер пимой роковой страсти. Ведь у тебя настоящий голос и подлинный талант. Надо быть смелее. Надо сделать 155
решительный шаг. Надо прорваться в оперу. Манера, пения изменится. Можно брать уроки у лучших учителей. Можно отправиться в Италию, наконец! Ты же богата! Богата и свободна! Делай что хочешь! И верь в свою победу! А в случае неудачи через два, три года ты можешь вернуться на эстраду, и твои триумфы будут еще более шумными. — Да, да, милый, ты прав! Да, да, мне надо решить ся! Надо решиться! Надо набраться храбрости, зажму риться и прыгнуть... с обрыва в море. С того самого обрыва, по которому мы с тобою карабкались.Но... скажи честно — то, что я пою, это действительно пошлость? — Нет, радость моя, это не пошлость. Ты блестяще делаешь свое дело на эстраде. Ты делаешь его свое образнее, эффектнее, изящнее, добротнее, убеди тельнее, чем все прочие эстрадные певицы. В своем жанре ты выше всех похвал. Ты уникальна. Ты просто чудо. Но само твое дело с изъянцем, сам жанр чуточку легкомыслен, легковесен и от большого полноценного искусства стоит на некотором расстоянии. Ты даришь публике то, что ей хорошо понятно, то, чего она ждет, то, что она предвкушает, заранее облизываясь. Ты доставляешь ей почти чувственное удовольствие, ты развлекаешь ее, ты делаешь ее будничное существова ние более уютным. А искусство подлинное вырывает человека из привычности земного бытия и погружает его в мир непривычный, в мир великих страстей, высоких помыслов и возвышенной красоты. Это искус ство дарит нам радости, которым нет цены. Оно не стареет и не умирает. Оно вечно. Мы замолчали. Стучали копыта. Поскрипывали колеса. В придорожных кустах звенели цикады. Над дорогой с тревожным криком пролетела какая-то ночная птица. Шум моря стихал. Ветер угомонился. Вскоре показались огни Ялты. Они были непривычно тусклыми и редкими. Через полчаса Ксения открыла железную калитку в каменной невысокой ограде, и мы пошли по усыпанной гравием дорожке к освещенному неярким фонарем крыльцу ее дачи. Поднявшись по изогнувшейся дугой деревянной лестнице и миновав недлинный коридор с обшитыми деревом стенами, мы оказались в небольшой комнате с мягкой мебелью в стиле модерн и со множеством цветов в разно образных вазах. Цветы старательно благоухали, и было 156
душно, несмотря на открытую стеклянную дверь, кото рая вела, по-видимому, на балкон. — Это мой будуар,— сказала Ксения,— а рядом моя спальня. А вот здесь нам приготовлен скромный холодный ужин. Ты, натурально, уже успел прого лодаться? Да и я не прочь чуточку перекусить. Проснулся я от щекотки. Ксения щекотала мне ухо прядью своих волос. — Наконец-то ты открыл глаза! — сказала ~она.— Тебя не добудиться. Я уже решила потихоньку встать, одеться и отправиться гулять. А ты бы так и проспал здесь весь день, соня! Быстренько одевайся! Уже десять часов! На курорте преступно так долго спать! Я послушно встал, быстро умылся, оделся, при чесался, подошел к постели, сказал: «Я готов!» — и поцеловал Ксению в голое плечо. — Молодец,— сказала она.— Давно бы так! А теперь буду одеваться я. Ступай в соседнюю комнату и не подсматривай. Я не люблю, когда кто-то наблюдает за мной исподтишка. Я вышел в будуар, не закрыв за собой дверь, и сел в кресло у маленького, инкрустированного яшмой столика, на котором в беспорядке лежали иллюстри рованные столичные журналы. Рядом была дверь на балкон, открытая настежь и занавешенная тюлем. Легкий утренний ветерок осторожно шевелил зана веску, приподымал и морщинил ее, надувал ее парусом, потом вдруг резко подбрасывал ее вверх, а после за тихал и вроде бы оставлял занавеску в покое, но вскоре, как бы спохватившись, снова надувал тюль и снова его морщинил. Видимо, он любил это развлечение, и оно ему не надоедало. Я увидел Ксению в дверном проеме. Она подошла к туалету. На ней был полупрозрачный голубой пеньюар с глубокими прорезями на рукавах и на подоле. Солнеч ный зайчик, пробравшийся в спальню откуда-то из сада, дрожал на ее спине. Ксения уселась на обитый синим шелком малень кий пуф, закинула руки за голову, сгребла волосы с плеч, высоко подняла их над головой, подержала их так, глядя на себя в зеркале, потом бросила волосы, и они снова рассыпались по плечам. Посидев с минуту 157
неподвижно, она начала причесываться. Мне стало неловко, что я все же подглядываю, и я погрузился в журналы. Почему-то я читал одни рекламы. Они казались мне забавными и по-детски наивными. И, как во всем детском — в детских рисунках, в детском лепете, в детских ужимках, в детском озорстве, в детских кап ризах,— в них было что-то приятное. К Р А С И В Ы Е У С Ы м еч та в ся к о г о ю н о ш и с п р о б и в а ю щ и м с я п уш к ом н а д в е р х н е й г у б о й Н о при у п о т р е б л е н и и П Е Р У И Н А - П Е Т О ч е р е з у д и в и т е л ь н о к о р о т к о е в р е м я в ы р а с т а ю т д л и н н ы е , п ы ш н ы е, р о с к о ш н ы е усы У с п е х п о р а зи т е л ь н ы й ! Ксения колдовала над своими волосами. Она раз деляла их на пряди, тщательно расчесывала их гребнем, закручивала их, сплетала, укладывала, завя зывала узлом, закалывала шпильками. Руки ее танцевали какой-то замысловатый, ритмически слож ный танец. Здесь были прыжки, пробежки, эффектные наклоны и повороты, подрагивания, покачивания и мастерски выполненные вращения на одном месте. «Какой балет!»— думал я, поглядывая все же в сосед нюю комнату. К А Ж Д А Я Ж Е Н Щ И Н А М О Ж Е Т С Т А Т Ь К Р А С И В О Й ! К Р Е М Р Е Н Е С С А Н С с о з д а е т , п о д д е р ж и в а е т и в о з в р а щ а е т к р а с о т у б е р е г и т е с е б я о т о б м а н а п о я в и л и с ь п о д д е л к и — Радость моя, тебе ведь еще придется надевать платье! — сказал я.— Ты испортишь это вели чественное сооружение из волос и шпилек! — Увы, дорогой мой, мне действительно придется надеть платье, и мысль об этом меня угнетает, потому что на дворе невыносимая жара. А что, если я выйду в пеньюаре? Он широкий, свободный. В нем прохладно. Клянусь, многие не поймут, в чем дело. Решат, что это новейшая мода — прогуливаться на курорте в пеньюаре. 158
— Нет, К сен и я, не со гл а с е н ,— ответи л я .— Ты н а д е в а е ш ь п л а т ь е ,— к стати , интересн о б удет п о гляд еть, к а к у т е б я это п о лу ч и тся при т ак о й -т о п р и ч еск е,— и о т п р а в л я е ш ь с я со мною гу л ят ь в п риличном виде. А стихи я все р ав н о теб е н ап иш у, т а к и бы ть. — О! — в о ск л и к н у л а он а и, п оверн ув голову, в з г л я н у л а на м ен я .— Ты не л и ш ен б л аго р о д н о й сп о собности к са м о п о ж ер тв о в ан и ю ! Но, зн аеш ь , мне не н р ав и тс я, что ты зо в е ш ь м ен я «К сен и я». С лиш ком сухо. К а к в п асп о р те. П р и д у м ай , п о ж а л у й с т а , ч то-ли б о и нтересн ое, к а к о е-н и б у д ь м илое п р о зви щ е. И ли х о тя бы н а зы в а й м ен я чуть п о ласк о в ей . П о к лон н и к и , и з тех, которы м особен н о п о везл о , которы м не в о зб р а н я л о с ь ц ел о в а т ь носки моих т у ф ел ь и к р а й м оего п л а т ь я , н а зы в а л и м еня К сан о й или К сю ш ей. П е р в о е п о -д во рян ск и с л а щ а в о . В торое п о -к р естьян ск и п р о сто в ато . И все ж е второе, к а ж е т с я , п рием лем о. М а т у ш к а зо в ет меня. К сеню ш ей. Э тот в а р и а н т т о ж е н еплох, х о тя в нем есть нечто ч р езм ер н о род ствен ное. — Х ор о ш о ,— зак л ю ч и л я ,— о ст а н о в и м ся на «К сю ш е». М ен я это у с т р а и в а е т . В Р А С С Р О Ч К У б е з п о р у ч и т е л е й п о в сей Р о с с и й с к о й и м п ер и и Л У Ч Ш И Е Г Р А М М О Ф О Н Ы в 10 р. 2 0 р. 3 5 р. 6 5 р. 8 5 р. 125 р. и д о р о ж е п р е д л а г а е т т о р г о в о -п р о м ы ш л е н н о е т о в а р и щ е с т в о В И Н О К У Р О В З Ю З И Н и С И Н И Ц К И Й — Ч то ты там за т и х ? — сп р о си л а К сю ш а ск во зь зуб ы — в з у б а х б ы л а з а ж а т а ш п и л ь к а .— Ты о ты скал в этих стар ы х ж у р н а л а х нечто лю боп ы тное? — Тут н ап и с а н о ,— о т о зв а л с я я ,— что м о ж н о в р а с сроч ку и, п р ед ст ав ь себе, д а ж е без п оручи телей п ри обрести лучш и й в м ире гр ам м о ф о н ценою от д есяти д о ста д в а д ц а т и п яти р уб лей и д о р о ж е. — Это хорош о, что б ез п о р у ч и тел ей ,— п р о ц ед и л а К сю ш а ,— но, к со ж ал ен и ю , у м еня у ж е есть гр ам м о ф о н , д а ж е д в а гр ам м о ф о н а, и т о ж е л учш и х в м ире. П р а в д а , один из них, к а ж е т с я , у ж е н еи сп равен . — Е щ е со о б щ аю т, что ч а ш к а к а к а о В ан -Г у тен а — б езу сл о вн о н аи лучш и й у д о б о в ар и м ы й з а в т р а к и что из одного ф у н та п о л у ч ае т ся сто ч аш ек. — П и л а я это к а к а о . О но д ей ств и тел ьн о ничего себе, 159
но не т а к о е у ж д еш ево е. А из од ного ф у н та н и к ак не п о л у ч а е т с я сто ч аш ек . В ран ье. — Е щ е п р е д л а га ю т хорош и й побочны й з а р а б о т о к , которы й м ож н о и м еть п осред ством в я з а н и я на новой ав то м а т и ч ес к о й в я за л ь н о й м аш и н е ф ирм ы Т ом ас В итти к и К °. С бы т п родукци и га р а н т и р у ет с я . — В от это д л я меня! С коро п убли ке н ад о ест к руш и ть сту л ь я на моих к о н ц ер тах , и т о гд а мне, б е д н я ж к е , п р и д ется п ри б егн уть к ск ром н ом у п обочном у з а р а б о т к у . Не т а к у ж плохо в я з а т ь носки и в а р е ж к и . А если н ау ч и т ь ся в я з а т ь ш ер стян ы е м одны е ж а к е т ы , то это вполн е за м е н и т п роф ессию певицы . К стар о сти все ж ен щ и н ы н ач и н аю т в я з а т ь . Х очеш ь, милый, я с в я ж у д л я т е б я ш и к ар н ы е п о ло саты е носки из о р ен б ургской ш ерсти ? Тебе б удет в них теп л о и удобн о. Н а д е в а я и сн и м а я их еж еу тр ен н е и еж ев еч ер н е, ты с б л а г о д ар н о сть ю , а м о ж ет бы ть, и с н еж н остью , а бы ть м о ж ет, д а ж е с лю бовью б уд еш ь всп о м и н ать обо мне. Х очеш ь? С ам и носки б удут белы е, а полосы — синие. И ли носки б у д у т серы е, а полосы я сд ел аю кори чневы е. Ч то теб е б о льш е по д уш е? И ли ты м еч таеш ь о ж е л ты х н осках с к расн ы м и п олосам и ? А? — Д а бог с тобою , К сю ш а! — п р о сто н ал я .— Т ак о е пекло, а ты о ш ер стян ы х носках! О тб роси в тю левую за н а в е с к у , я вы ш ел на б ал к о н . С овсем ряд о м , н а уровн е моей груди, т о р ч ал и в е р хуш ки д ву х п альм . З а ними зел ен ели кроны к аки х -то густы х д ер ев ь ев . Д а л е е в о зв ы ш а л с я м а вр и тан ск и й купол соседней виллы , а з а ним р а с п а х и в а л а с ь п а н о р а м а Я лты : ч ерны е пики ки п ар и со в, серы е кам ен н ы е стены , к р асн ы е череп и чн ы е кры ш и , б аш н и и б аш ен к и , ш а тр ы и к у п о л а, б ал к о н ы и вер ан д ы , р азн о ц ветн ы е м ар к и зы . Д а л е е п р о сти р ал о сь м оре. О но бы ло так и м , каки м и полож ено, ем у б ы ть ,— яр к о-си н и м , густо-синим , б езн ад еж н о -с и н и м , ош ело м ляю щ е-си н и м , о д у р я ю щ е синим . П о синем у м орю плы л зн ак о м ы й белы й п ар о х о д с д в у м я вы соким и н аклон н ы м и т р у б ам и . И з труб к л у б ам и в ал и л черны й ды м . А ещ е д а л ь ш е сто я л о небо. Е го бы ло очень много. Е го ц вет бы л неп онятен : то ли ту ск ло -го л у б о й , то ли бледн о-серы й . С ловом , он был к а к о й -то п ер л ам у тр о в ы й . — Э то п ар о х о д « Т а в р и я » ,— у сл ы ш ал я голос -Ксении з а своей спиной — он а ти хонько в сл ед з а мною в ы ш л а на б а л к о н ,— хорош и й , к о м ф о р таб ел ьн ы й и ещ е совсем новы й п ароход . Н а нем почти не к а ч а е т . Т олько 160
м аш и ны очен ь гуд ят. Я на нем п лы ла о д н а ж д ы из С е в а с то п о л я в О д ессу. Всю д о р о гу н ас со п р о в о ж д а л и д е л ь ф ины . Всю д о р о гу они плы ли р яд о м с н ам и , то и д ел о в ы п р ы ги в ая из воды . Всю д о р о гу я ими л ю б о в а л а с ь . Тут я о гл я н у л ся и п о гляд ел на К сю ш у. О н а б ы л а в полном п оряд ке. П р и ч еск а в ы гл я д е л а б л е ст я щ е — к а ж д а я п р яд ь л е ж а л а на своем месте и и зги б а л а с ь , к а к ей бы ло п олож ен о, ни один в о л о со к не то р ч ал , уш и бы ли прикры ты ровно н а столько,- на ск о лько т р е б о в ал о сь , ло б был весь о ткр ы т и у д и в л я л своей белизной . О д ета он а б ы л а не т ак , к а к вч ер а. Б ел о е х олсти н ковое п л а ть е п лотно о б л е гал о стан и б ед р а, а н и ж е колен в н е зап н о р ас ш и р я л о сь , п о к р ы в а я сь м ногочисленны м и о б о р к ам и . Р уки почти до ло ктей бы ли зак р ы т ы тонким и нитяны м и п ер ч атк а м и . В одной руке был п ока ещ е с л о ж енн ы й, белы й, т о ж е не в ч ер аш н и й зон тик. К за п я с т ь ю д ругой на тон кой сер еб р ян о й ц епочке бы л п одвеш ен ш елковы й белы й веер. В олосы сл егк а п р и к р ы в а л а п л о с к а я с о л о м е н н ая ш л я п а , у к р а ш е н н а я б укетом н е ж н о голубы х и скусствен н ы х ф и ал о к. — О -о-о! — с к а з а л я. — Ч то, н ед у р н е н ь к а я д ев ч у ш к а ? — сп р о си л а К сю ш а, в ел и ч ав о п р и п од н яв п о д б о р о д о к гі о т с т а в и в в сто рону руку с зон тиком . — Т ак се б е ,— ответил, я ,— р а з в е что не з а м у х ры ш ка. — Ах вот ты как! — в о зм у т и л ась К сю ш а и у д а р и л а м еня зон тиком по плечу. И о п ять, не у д е р ж а в ш и с ь , я о б н ял ее з а тал и ю , а о н а со п р о т и в л я л а сь , а он а к р и ч ал а: «П реступ ни к! Ты сн о ва и зу р о д у еш ь мою прическу!» А после, не б р о с а я зо н ти к а, он а за к и н у л а руки мне з а спину и н еж н о, спокойно п о ц е л о в а л а в губы . И я п р ед став и л в д р у г н а секунду, к а к см еш но мы сей ч ас вы гл яд и м — у м еня на спине б о л т аю т ся зо н ти к и веер. П отом мы д о лго сп у ск ал и сь по дли н н ой, дли н н ой, дли н н ой лестн и ц е. П о б о к ам стояли ки п ари сы . Они и сточ али и зум и тельн ы й , ни с чем не ср авн и м ы й з а п а х К ры м а. Я д е р ж а л у ж е р аск р ы ты й зон тик. Н а сги бе моей руки л е ж а л а К сю ш и н а рука в н итяной п ерч атке. Н а ней висел, п лавн о п о к а ч и в а я с ь , веер. Д р у го й рукой К сю ш а п о д д е р ж и в а л а подол п л ать я. «В от т а к бы и идти по этой б есконечной лестн и ц е м е ж д у этих к и п ар и со в под этим кр у ж евн ы м зон тиком с этой ж енщ ин ой ! — д у м ал я у м и л ен н о .— Вот т а к бы 6 Г. Алексеев 161
всю ж и зн ь и сп у ск ать ся с нею к морю , которое синеет там , внизу! Вот т а к б ы 'ц е л у ю вечность!» — О чем ты д у м ае ш ь ? — сп роси ла К сен и я, з а г л я нув мне в лицо. — Я д у м аю о том , что мне не б удет обидно, если эта л ест н и ц а о к а ж е т с я б еск он ечн ой ,— ответи л я. — П о ж а л у й , я т о ж е не с т а л а бы о б и ж а т ь с я ,— с к а з а л а К сения. М ы ш ли по ж и воп и сн ой у зко й улочк е, к о т о р а я , и зв и в а я с ь , т я н у л а с ь в д о л ь б ер ега в сторон у М ас сан д р ы . В стр еч ав ш и ес я п еш еходы п р о п у ск ал и н ас, п р и ж и м а я с ь к стене. И л и мы п р и ж и м ал и с ь к стене, п р о п у ск ая встреч н ы х п еш еходов. Н а д н ам и н ав и с ал и д ер ев ян н ы е резн ы е б ал к о н ы и п олотн ян ы е тенты . И з откры ты х д вер ей т а т а р с к и х л а в ч о н о к тян у л о за п а х о м копченой ры бы . К руты е, совсем у зен ьк и е л естн и ц ы сб егали вниз, в ую тны е м ален ьк и е д вори ки с в ер ан д ам и , оплетенны м и ви н о гр ад о м , с непрем енны м б ельем на в ер ев к а х . К р а с ные череп и чн ы е кры ш и у п л ы в ал и в бесконечную синеву м оря. В тени а к ац и и у серой кам ен н ой стены , п о д ж а в под себ я ноги, сидел с т а р и к -т а т а р и н с ж и д к о й седой бороденкой. Он т о р го в а л р ак о в и н ам и . Н а к а ж д о й б ы ла л а т у н н а я п л а ст и н к а с в ы гр а в и р о в ан н о й н адписью : « П р и в ет из Я лты !». «И се й ч ас ведь то р гу ю т р а к о в и н ам и ,— п од ум ал я .— Т олько они стали пом ельче». И з о б о гн а вш его н ас а в т о м о б и л я кто-то крикнул: «К сен и я В л ад и м и р о в н а!» А втом об и ль о стан о в и л ся. Д в е р ц а о тк р ы л ась . В ы ш ел у ж е нем олодой господин в светлом костю м е своб одн ого п о кр о я. З а ним вы п о р х н у л а м о л о д а я п и к а н т н а я д а м а в р о зо во м п латье, сп лош ь п окры том рю ш ам и , л ен там и и к р у ж е в а м и . Мы п одош ли к ним. Г осподин и д а м а р ад о стн о у л ы б ал и сь. — П о зв о л ь т е п р ед ст ав и т ь в ам , го сп о д а, п ет ер б у р гск о го п о э т а ...— К сен и я н а з в а л а мое им я и мою ф ам или ю . — А д ел аи д а П а в л о в н а К о р ец к ая ! — с к а з а л а д а м а , н ак л о н и в го л о ву и р а з г л я д ы в а я м еня с н еск ры ваем ы м лю боп ы тством . — Н и к о л ай А д ам ови ч К орецкий! — п рои зн ес го сп о дин, п о д а в а я мне м ягкую м ален ькую , почти ж енскую л а д о н ь .— С удя по всем у, вы н а п р а в л я е т е с ь в М а с с а н д р у ,— д о б а в и л он, п о ц е л о ва в руку К сен и и.— Мы будем сч астли вы в а с подвезти! 162
— Б л аго д ар с т в у й т е! — о т в ети л а К сю ш а .— Н ам хоч ется пройти сь п еш ком и п о л ю б о в ат ь ся п е й за ж а м и стар о й Я лты . Но я б уду р а д а , если вы н ан есете мне визи т. Д а в н о ли из П ет ер б у р га? — В сего ли ш ь трети й д ен ь б л а ж ен ст в у е м в К р ы му! — п роп ела К о р е ц к а я , сл егк а к а р т а в я .— Е щ е ни р а з у д а ж е не ку п ал и сь. Н и к о л я не лю би т к у паний. К орец ки е сн ова у сели сь в ав то м о б и л ь. Н и колай А д ам ови ч п о м ах а л нам ш ляпой . А д ел аи д а П а в л о в н а п о м а х а л а п латочк ом . А втом об и ль тр о н у л ся, вы пустив о б л а ч к о белого воню чего ды м а. — Это мои п етер б у р гск и е д р у з ь я ,— с к а з а л а К сю ш а .— К орец ки й п о м о гает мне в моих ф и н ан со в ы х д ел ах . Н еглупы й, и нтелли ген тн ы й , п риятны й человек. А дель — гл у п ы ш к а, но д о б р а я и, в об щ ем -то, м и л ая. Не зам ет и л и , к а к о к а з а л и с ь в М ас сан д р о вс к о м п ар к е. В нем бы ло б езлю дн о и н ем н о ж к о зап у щ ен н о . В нем сто я л и вы сокие, оч ен ь стар ы е ки п ар и сы с т о л с ты м и, р азв етв л ен н ы м и , сереб ри сты м и ст в о л ам и и не м енее стар ы е, р азв ес и с т ы е кры м ски е сосны с кривы м и ветвям и , о п у ск а в ш и м и с я до сам о й зем ли . П о р х а л и б аб о ч к и . П ели птицы . В оздух бы л сух и го р яч . Н ад вер ш и н ам и к и п ар и со в по туск лой от зн о я голу б и зн е н еба ск о льзи л и об ры вки п р о зр ач н ы х б елы х о б л ак о в . С олнц е свети л о н еярко. П о д о р о ж к е н ев д а л ек е от н ас п р о п о л зл а т о л с т а я , д л и н н а я с в е т л о -к о р и ч н ев ая зм е я у ст р а ш а ю щ е го ви д а. К сю ш а в ск р и к н у л а и п р и ж а л а с ь ко мне. — Это ж е л т о п у зи к , он не к у с ает с я , он совсем б е з в р ед ен ,— с к а з а л я .— Х очеш ь, я его пойм аю ? — Ты с у м а сош ел! — к р и к н у л а К сен и я и п р и ж а л а с ь ко мне ещ е крепче. В конце ал л еи м ел ьк н у л а в ы с о к а я с у т у л а я ф и гу р а в белом- н е с к л а д н а я , д л и н н о р у к а я ф и гу р а в белом . К о вы ряхи н ? Н еу ж то он? С тал о бы ть, он т о ж е в К ры м у? И ли я о б о зн а л с я ? Д а , н авер н о е, я о б о зн а л с я . А вп роч ем , отч его бы ем у не с ъ езд и т ь в Я лту? О тч его бы ем у не п о п л е ск ат ься в м оре, не п о л а к о м и т ь ся свеж и м и ф р у к та м и , не поси деть в винны х п о гр еб к ах и р е с т о р а н а х и не с ф о т о гр а ф и р о в а т ь с я на п а м я т ь р яд о м с сам ой к р аси во й п ал ьм о й ? Т р ак ти р он о ста ви л н а .п о п е ч е н и е П а ф н у т и я . А то ещ е и н ан ял к ого-н и б удь П а ф - нутию в п ом ощ ь... 6 * 163
Сели на ск ам ей к у под д еревом неи звестн ой мне породы . — А м о ж ет бы ть, это и есть моя су д ь б а — петь д у ш ещ и п ател ьн ы е ром ан сы д л я столи чн ого ку п еч ества и п р о ви н ц и ал ьн о го о ф и ц е р ст в а? М о ж е т бы ть, д л я этого я и на свет р о д и л ас ь? — с к а з а л а в д р у г К сен и я, к о в ы р я я зо н ти к о м п есо к .— В конце кон ц ов, к а к а я р а зн и ц а , ком у п еть — п етер б у р гск о м у п р и в ат-д о ц ен ту , о к о н чивш ем у д в а у н и в ер си тета - и в л ад ею щ ем у ч еты р ьм я я зы к а м и , или ар м ей ск о м у п р ап о р щ и к у из зах о л у с тн о го га р н и зо н а , окон ч и вш ем у с грехом п оп олам ю н керское у ч и ли щ е и не п р о ч и тав ш ем у з а свою ж и зн ь и д вух д еся тк о в книг? Л ю ди мне р у ко п л ещ у т, лю ди с ж а д н о ст ь ю сл у ш аю т мое пение, лю дям н р а в и т с я ѵмой голос, лю ди о б о ж а ю т мои р о м ан сы , лю ди м лею т от моей улы б ки . Н е л у ч ш е ли петь и гри вы е р о м ан сы д л я м ногих ты сяч , чем оп ерн ы е ари и д л я н еск ольки х сотен? Н е л у ч ш е ли д е л а т ь то, что у т еб я у ж е п о л у ч ается, чем м еч тат ь о том , что, бы ть м ож ет, у т е б я н и к огда не п олуч и тся? Не л у ч ш е ли бы ть хорош и м м атросом , чем дурны м к а п и тан о м , хорош им к ам ен щ и к о м , чем н и к уда не годны м ар х и тек то р о м , хорош им суф лером , чем б езд ар н ы м тр аги к о м ? 1— Ах, К сю ш а! Ты то ч ь-в-т о ч ь п о вто р и л а сл о в а одного зн ак о м о го мне ж и в о п и сц а! Он т о ж е у б еж д ен , что со зд ан ли ш ь д л я того, чтобы всю ж и зн ь п р о сто ять у в х о д а в н а с т о я щ е е искусство, что входи ть ему ту д а не следует. П усть, м ол, д р у ги е в х о д ят, если ж е л а ю т , а я скром ны й, я и тут постою . Д о л ж е н ж е кто-то сто я ть у входа! Я т еб я с ним п о зн аком лю . К стати , он лю би т мою ж и во п и сь, хотя и не п о к у п ает у м еня к а р тин, к а к ты . Свои ж е п олотн а он п р о д а ет з а п р и л и ч ную цену. А м еж д у тем все в мире стрем и тся от п ростей ш его к сл о ж н о м у , от п рим ити вного к со в е р ш енном у, от хор о ш его к- н аи л у ч ш ем у — это зак о н вселенн ой . М ой зн ак о м ы й не уверен в себе. Он бои тся, что не ста н е т сл о ж н ы м , соверш ен н ы м , н аи лучш и м . Ты т о ж е в себя не вери ш ь? Ты т о ж е б о и ш ься? Ты т о ж е всю ж и зн ь п рото р ч и ш ь у вх о д а, гл я д я , к а к д р у гие б есстр аш н о в х о д ят, сп ал и в з а собою мосты ? П р е к р асен успех, которы й д а р у е т н ам искусство. Н о и успех в стороне от и ск у сства до к р ай н о сти с о б л а з нителен. Ч его ж е ты хочеш ь — и ск у сств а или у сп е х а? У спехом ты у ж е н асы ти л ась . Не п ора ли вкуси ть и ск у сств а? О но т еб я ж д ет! 164
..Бы ло д уш н о. В озд у х с т а л густы м и с трудом п р о б и р ал с я в легки е. К сен и я в ы т е р л а лоб п латочк ом . — Н ечем д ы ш а т ь ,— с к а з а л а о н а .— К а ж е т с я , будет гр о за. Г де-то д а л е к о , н ад горам и , глухо и к а к бы н ер е ш и тельно, к а к бы стесн яясь, п р о р о к о тал гром . С тай к а стр и ж ей с кри ком п р о н есл ась н ад вер ш и н ам и к и п а рисов. С се в е р а на Т ав р и д у н а д в и г а л с я м рак. . В зяв ш и сь з а руки, мы п о б е ж ал и по ал л ее вн и з, т у д а, где у в х о д а в п ар к р а с п о л а г а л о с ь н еб ольш ое к а ф е. П е р в а я к а п л я у п а л а мне на щ еку и, п ри ятн о х о л о д я к о ж у , п о тек л а к п одб ород ку. Г де-то совсем р яд ом , н ад п ар ко м , и у ж е безо в сяк о го стесн ен и я у д ар и л гром . Е д в а мы успел-и с п р я т а т ь с я , к а к сверху п о л и л ась вода. В небе ч то-то в зр ы в ал о с ь , р а з л а м ы в а л о с ь , р а з в а л и в а лось. В небе ш ло гр ан д и о зн о е побои щ е. К ак и е-то н еп ри м ирим ы е п ротивн ики сош ли сь на небесном р и стал и щ е, с т а р а я с ь о д о леть д р у г д р у га. Н а зем л е т о ж е тв о р и л о сь нечто н ев о о б р ази м о е. Д е р е в ь я ш ум ели и р а с к а ч и в а л и с ь под ветром . П о д о р о гам неслись бурны е мутны е потоки. Д в е д ам ы , в р асп л о х засти гн у ты е д о ж д ем , в н аск в о зь п ром окш их, п рили п ш и х к тел у п л а т ь я х , п ри п о д н яв безо всяк о й н ад об н ости ю бки, в б р о д переходи ли д о ж д ев у ю реку. К сен и я б ы л а в восторге. — К акой ливень! К ак о е д и вн ое зрели щ е! И откуд а в н еб есах б ер етс я столько води щ и ? П о р ази тел ь н о ! М имо к а ф е, н ак р ы в ш и сь м еш ком и ш л е п а я по л у ж а м босы м и н огам и , п р о б е ж а л к ак о й -то п ар ен ь. П р о е х а л а т ел е га на д ву х вы соки х к о л есах . С возни ц ы , с л о ш ад и , с колес тек ли ручьи. — С ум асш ед ш и е! — см е я л а с ь К сю ш а .— К у д а они то р о п ят ся ? П о д о ж д а л и j6bi! Н и ко гд а в ж и зн и не в и д ы в а л а так о го д о ж д я ! П отоп! ^Конец света! Г р о за у ж е б у ш е в а л а н ад м орем . С л еп ящ и е зи гзаги молний в о н за л и с ь в ки п ящ ую серо-зелен ую воду. Н а гори зон те б ы л а б есп р о св ет н ая тем ен ь. Т уча у х о д и л а на юг, з а м оре, к Т р ап езу н д у , к м и н ар ета м С там б у л а. О м ы тое ли вн ем кры м ское п о б ер еж ь е п ах л о св еж ей зеленью , ц ветам и , м окрой зем лей. Д о ж д ь к он ч и лся т а к ж е в н езап н о , к а к и н а ч а л с я . С д ер ев ь ев п ад ал и крупны е кап л и . Д о ж д е в ы е реки м гновенно об м елели . В о б л а к а х п о яви л и сь голубы е п росветы . М ы вы ш ли и з-п о д кры ш и каф е. — К ак о й ар о м ат! — с к а з а л а К сю ш а, н ю х ая воздух. Н оздри ее р а зд у в а л и с ь . Я п о ц е л о ва л ее н оздри — 165
с н а ч а л а одну, потом другую . О на л его н ьк о м еня о т то л к н у л а. — Н а н ас см отрят! И д ей стви тел ьн о , на н ас у ж е см отрели. К а ж е т с я , К сению о п я т ь у зн ал и . — Ты очень н еу д о б н ая ж е н щ и н а ,— с к а з а л я .— С тобой н ел ьзя п о к а з а т ь с я на лю д ях , с тобой н ел ьзя гу л ять по у л и ц а м , с тобой н е л ь зя ход и ть в р есто р ан ы , с тобой н ад о бы ть все вр ем я н аст о р о ж е. — Д а , м и лы й ,— в зд о х н у л а К с ю ш а ,— я теб е со ч у в ствую , тебе не п овезло. Н а д р у го е утро мы о п ять встр ети л и сь у го сти ницы Л е в ан д о в с к о го . К сен и я п р и ш ла не одна — она д е р ж а л а з а руку хорош ен ькую д ево ч к у л ет пяти в пы ш ном светл о -зел ен о м п л а ть и ц е и очень милой белой ш л я п к е с дли н н ы м и светл о -зел ен ы м и л ен там и . Н а плече у д евочки в и сел а б е л а я ш е л к о в а я сум очка, в которой, к а к вскоре вы ясн и л о сь, л е ж а л и ш о к о лад н ы е конф еты . П о д о й д я ко мне, он а с д е л а л а глубокий книксен и с к а з а л а , что ее зо в у т А ля. В свою оч еред ь я п р е д с т а в и л ся ребенку. — А л я — м оя п л е м я н н и ц а ,— п о ясн и л а К сю ш а . — О н а о тд ы х ает в Я л те со своим и ро д и тел ям и . У н ас с нею п реотли чн ы е, вполн е д р у ж е с к и е о тн о ш ени я. — Я лю блю тетю К еану! — п р о л е п ет ал а А ля, о б н яв К сению з а тал и ю и з а г л я д ы в а я ей снизу в г л а з а . — А я лю блю Алю! — п р о и зн ес л а К сю ш а и, н а гн увш и сь, п о ц е л о в а л а п лем ян н и ц у в щ ечку. П осле мы гу л ял и по н аб ер еж н о й , л ю б о в ал и сь м орем , и А ля н еп реры вн о е л а кон ф еты , д о с т а в а я их одну з а другой из своей сум очки. Я п о д о зв ал п р о б е гав ш его мимо м альч и ш к у - г а зе т ч и к а , купил га зе т у и подм игн ул А ле. - — С е й ч а с тмы сд ел аем б у м аж н ы й к о р а б л ь и пустим его в море! А л я з а п р ы г а л а и з а х л о п а л а в л ад о ш и . — С д ел аем , сделаем ! П устим , пустим! Я п р о б е ж а л газе т у гл а за м и . С ущ ествен н ы х собы тий в м ире не п роисходи ло. « З а с е д а н и я Г осу д ар ствен н о й дум ы ... У спех М е ж д у н ар о д н о й ст р о и т ел ь н о -х у д о ж е ственной вы став к и в П етер б у р ге... П р и н я т и е новы х за к о н о в в герм ан ском р ей х стаге... Б р и т ан ск и е су ф р а - 166
"ж истки п р о д о л ж а ю т б орьб у... Б есп о р я д к и в П ерси и,.. С евер о -А м ер и к ан ск и е С оедин ен н ы е Ш таты ...» К о р аб л ь п о лу ч и л ся б ольш ой и к р аси вы й . Н а его б орту о к а з а л а с ь ф о т о гр а ф и я , и з о б р а ж а в ш а я сты чку л он дон ски х с у ф р а ж и с т о к с полицией, а на сам ом носу п р и стр о и л ся один из п ави л ьо н о в п е т ер б у р г ской в ы ставк и . М ы сп усти ли сь по ступ ен ям к воде, я п о став и л к о р а б л ь на воду и оттолкн ул его К сю ш ины м зон ти к ом от б ер ега. — У ра! Он поплы л! — з а к р и ч а л а А ля. — Ну в о т,— з а с м е я л а с ь К сен и я ,— ты, мой д р у ж о ч ек, ко всем у п рочем у и ко р аб ел ьн ы й м астер! — А он вер н ется? — сп роси ла А ля. — Р азу м е ется ! — ответи л я .— Ч е р ез год мы придем_ сю да, и н аш к о р аб л ь , проплы в все м о р я и океан ы , посетив д а л е к и е м атер и ки и ар х и п ел аги , од олев все ш торм ы и т ай ф у н ы , п р и ч ал и т к этим ступ ен ям . А ля сн о в а з а п р ы г а л а от во сто р га. — Ура! У ра! Он к нам вер н ется. Он н ас не заб уд ет! В ы тащ и в из сум очки очередн ую кон ф ету, он а р а з в ер н у л а сер еб р ян у ю б у м аж к у . К о н ф ета б ы л а о т п р а в л ен а в рот. А ли на щ е к а о тто п ы р и л ась. — Господи, ты ж е п о д ави ш ься! — и с п у гал ась К сю ш а .— Р а з в е м ож н о гл о т ат ь конф еты л е ж у я ? — Я ж у у ,— см иренно ответи ло д и т я ,— я не го тау не ж у а . — П о р а зи те л ь н ы й ребенок! — п р о д о л ж а л а К сю ш а .— М о ж е т сл о п ать сотню кон ф ет з а один час! Д а ж е н еп он ятн о, к а к они в ней у м ещ аю тся. П р о щ а я с ь , мы д о го во р и л и сь о вечерн ей встреч е у меня,' в Д о м е о тд ы х а п и сателей . Я о б ъ яс н и л , к а к п роехать. — Ж д у т еб я ровно в ш е сть ,— с к а з а л я, ц ел у я К сю ш ины п а л ь ц ы ,— б уду в ст р еч ат ь у вх о д а. Д о св и д ан ья ! — у л ы б н у л ся я д е в о ч к е .— Р овн о ч ер ез год, А ля, мы то р ж е ст в ен н о встрети м н аш б у м аж н ы й к о р аб л ь . К том у врем ени ты п о с т а р а й с я п од р асти , но не еш ь сли ш ком много конф ет, будь б л а г о р а зу м н а . В винном п о д в ал ь ч и к е у р ы н к а п окуп аю буты лку н овосветского ш а м п ан ск о го и б уты лку м а с с а н д р о в ского м у с к ат а . Н а ры нке п окуп аю круп н ы е ярк о- к р асн ы е п ом идоры и м ален ьки е, х р у стя щ и е на зу б а х св еж еп р о со л ьн ы е- огурчи ки особ ого, п рян ого, ял т и н 167
ского п о со л а, а т а к ж е синий сл ад к и й лук, пучок п ет руш ки, н еж н ую ян т а р н о -ж е л т у ю череш ню , не м енее н еж н ы е, покры ты е светлы м пуш ком аб р и к о сы и сочные, п о л у п р о зр ач н ы е сливы . В м ясн ом о тд ел е гастр о н о м а п окуп аю н еб ольш ую м олодую курицу. В о р о тясь в Д ом о тд ы х а, н а п р а в л я ю с ь на кухню и п рош у з а ж а р и т ь мне кури ц у поап петитн ее. В п олови н е ш естого мой п ирш ествен н ы й стол, то есть ж у р н ал ь н ы й столи к, в ы гл я д и т у ж е д о во л ьн о в н у ш и тельно. П о с е р е д и н е ,'н а б ольш ой т а р е л к е , в зято й из столовой , в о зл е ж и т спинкой к вер х у п о д р у м я н и в ш а я с я , со б л азн и т ел ьн о п а х н у щ а я ку р и ц а, о б л о ж е н н а я п о м и д о р ам и , о гу р ц ам и , луком и петруш кой. Р яд о м , на д ругой та р е л к е , горкой в о зв ы ш а ю т ся ф рукты . К ом п озиц и ю д о п о л н яет у ж е о т к р ы т а я б у ты л к а м у с к ат а . Не х в а т а е т то л ьк о ш а м п ан ск о го , оно п ока ещ е в холоди льн и ке, которы й стои т в ко р и д о р е и п р ед н а зн а ч е н д л я о б щ его п о л ь зо в ан и я . О той д я в д ал ьн и й угол ком н аты , я в н и м ател ьн о р а з г л я д ы в а ю н атю рм орт. Он вполн е м еня у д о в л е т в о ряет. П о сл е с а ж у с ь в к р есл о и н ач и н аю потихоньку н ер вн и ч ать, то и д ел о п о гл я д ы в а я на ч асы . В п ять со р о к п ять в ы х о ж у из сп ал ьн о го ко р п у са и у с а ж и в а ю с ь на ск ам ей к у п обли зости от в х о д а. Т еперь я н ервн и ч аю у ж е и зр яд н о . В друг и зв о зч и к з а в е з е т ее к у д а-н и б у д ь не т у д а ? В д р у г ч то -н и б у д ь п о м еш ает ей п р и ех ать? В друг... в о о б щ е все к он ч и тся — я очнусь, проснусь, и у ж е н и к о гд а, н и к огда... В ш есть ч асо в три минуты и з-за п о во р о та дороги п о к а з а л с я и звозч и ч и й э к и п а ж . Он п о д ъ ех ал к 'к р ы л ь ц у и о стан о в и л ся.. С ер ая , д о во л ьн о п о р о д и ст а я л о ш а д к а ск р е б л а копы том а с ф а л ь т . У саты й и зво зч и к был н е п о дви ж ен , к а к и стукан . Н а д р у ги х с к ам е й к ах сидели и д ы ш ал и п рохладн ы м вечерн им воздухом мои ко л л еги -п и сатели , им ена к о торы х я т а к и не у д о с у ж и л с я у зн а т ь , а т а к ж е и ж ен ы п и сател ей , с которы м и я и п о д авн о не был зн ак о м . П ри виде э к и п а ж а они о ж и ви л и сь. П р о в о р н о п одскоч ив к п ролетке, я п од ал руку б езу п речно одетой К сении, и она вел и ч ествен н о со ш ла. Л и т е р а т о р ы , а т а к ж е их ж ен ы , а т а к ж е сл у ч ай н о о к а з а в ш и е с я у к р ы л ьц а посторон ни е г р а ж д а н е в зи р а л и на этот сп ек т ак л ь о ш елом лен но. К сю ш а зн ак о м ы м ж есто м п о д х в а т и л а п одол п л а ть я. М ы взош ли на кры льц о, м и н овали п орти к ионического 168
о р д ер а и вступ или в п о л у м р ак вести б ю ля. П о устл ан н о й ковровой д о р о ж к о й л естн и ц е п о д н ял и сь на трети й э т а ж . 1— У в ас тут н еп лохо,— за м е т и л а К сю ш а .— Ч исто. И м ебель х о р о ш а я .' В сю ду ковры . П ан си о н д ово л ьн о б огаты й . А ком у он п р и н ад л еж и т? — О б щ еств у п и с ат ел е й ,— о твети л я. — К а к много зд есь вкусного! — в о ск л и к н у л а м оя гостья, п о гляд ев на п риго то вл ен н о е у го щ е н и е.— Н а корм и м еня поскорее, я стр а ш н о п р о го л о д ал а сь ! Я сб егал з а буты лкой ш ам п ан ск о го , мы усели сь и н ем едля п риступили к т р а п е зе . К сен и я н еустанн о в о сх и щ ал а сь . — П р е к р ас н о е ш ам п ан ск о е! И зу м и тельн ы й м ус кат! Ч у д е с н а я ку р и ц а — ей -б огу, н и к огда не п р о б о в а л а так ой ! А огурчики! Где теб е купили т ак и е огурчи ки ? Н а ры нке? Н еу ж ел и там п р о д аю т нечто п одобное? З а в т р а ж е с а м а еду на ры нок с огром н ей ш ей корзиной! Но сливы , сливы ! О тк у д а тебе и звестн о, что я лю блю им енно это т сорт? П ро аб р и ко сы не с к а ж у ни сл о ва. И х и ;е с т ь -т о д а ж е совестно. З а окном стем н ело. Я з а ж е г свет. — Я совсем п ья н а я! — п р о ш еп тал а К сю ш а, о тк и н увш ись на спинку к р е с л а .— М у с к а т так о й вкусны й, так о й ар о м атн ы й ... Я у в л е к л а с ь и вы п и ла лиш него. У м еня к р у ж и т с я го л о в а ... А почем у ты м еня не ц е л у еш ь? У ж е р азл ю б и л ? Я теб е у ж е н аск у ч и л а? Р яд о м с тобою си дит т а к а я о ч а р о в а т е л ь н а я и к том у ж е т а к а я х м е л ь н а я ж е н щ и н а , а ты д а ж е не п ы та еш ь ся ее п оце л о в ать ! Б езум ец ! — У ж е целую ! — с к а з а л я, к а с а я с ь гу б ам и ее ви ска. — Ты м еня вовсе не л ю б и ш ь ,— го в о р и л а К сю ш а, н ад у в губ ы .— Ты м еня со б л азн и л и скоро броси ш ь. Я зн аю . — Д а полно! — о т в еч ал я, ц ел у я ее в о л о сы .— Д а что ты т а к о е говориш ь! Д а к а к ты м ож еш ь! Д а к а к у теб я язы к -т о п о в о р а ч и в аетс я! — Ну, с к а ж и , с к а ж и , к а к ты м еня лю биш ь! — ш е п та л а К сен и я .— Ты вед ь ещ е ни р а з у не говорил мне об этом . Ну, р а с с к а ж и , р а с с к а ж и мне, м илы й, о своей лю бви! К а к а я он а? — О н а о гр о м н ая . О н а н ео б о зр и м ая. О н а б е з б р е ж н ая. Я п ы т а л ся бы ло д о б р а т ь с я до ее б ерегов, но ничего не вы ш ло. — А на чем ты плы л? — К у д а? 169
— К б ер егам лю бви . — Я плы л на л егко й , но прочной, ях те под вы соким , остры м , тр еу го л ьн ы м п арусом . — И ты не б о я л с я бури? — Б о я л с я , конечно. Н ем н о ж к о б о ял ся . — А к а к а я он а ещ е, т в о я лю бовь? — О н а н е ж н а я . Ее н еж н о сть не с чем ср авн и ть. О на н еви д ан н о н е ж н а я . Р а з в е ты этого не о щ у щ аеш ь ? - — О щ у щ аю . А ещ е? — О н а с т р а с т н а я . О, к а к а я он а с т р а с т н а я ! Все во мне кипит и клокоч ет, ед в а я у в и ж у кончик твоей туф л и или колеч ко волос на твоем заты л к е . — К ак о й кош м ар! Я бою сь! Ч его д оброго, ты з а г р ы зеш ь м ен я в п оры ве страсти ! — Но теб е ж е х оч ется, чтобы лю б о вь б ы л а с т р а с т н ая ? — Н а т у р а л ь н о , хочется! А ещ е? ✓ — А ещ е он а в е ч н а я . О н а н а в сегд а. Е сли я ум ру, я буду л ю б и ть т еб я и после см ерти. А если ты ум реш ь, я б у д у л ю би ть т е б я м ертвую , будто ты ж и в а . Т олько у ж ты не п ом и рай , п о ж а л у й с т а , о к а ж и мне так у ю лю безность! — Н а то б удет Б о ж ь я в о л я. Е ж е л и Г осп од у з а х о ч ется в з я т ь м еня к себе, я не посмею п роти ви ться. О коло полуночи мы вы ш ли из д вер ей сп ал ь н о го к о р п у са. Н а с к ам е й к ах у к р ы л ьц а ещ е си дели п и сатели . З а в и д я н ас, они п ер естал и р а з г о в а р и в а т ь и засты л и в н еп одви ж н ости . П отом они за ш е п т а л и с ь з а н аш и м и сп и нам и . С п усти вш и сь по д о р о ж к а м п а р к а на улиц у, мы в зя л и и зв о зч и к а и вскоре п о д ъ ех ал и к к а л и т к е К сю ш иной д а ч и . О тк ры ты е окн а гостиной бы ли освещ ен ы . В одном из окон сто ял человек. Н а его п леч ах п о б л ески в а л и погоны . Л и ц о его вр ем я от врем ени о св ещ ал о сь огон ьком п ап иросы . Н а л и ц е явствен н о о б о зн а ч а л и с ь тем ны е усы. — Я ви л ся! — ж а л о б н о в зд о х н у л а К сен и я .— Т еперь мне не б у д е т п окоя. П о с л е з а в т р а ровно в п олд ен ь ж д и м ен я у в х о д а на мол! С тоял у в х о д а на мол. К а к р а з на том месте, где теп ер ь стои т м орской в о к зал . К молу т о л ьк о что п р и ч а л и л п ар о х о д « Т и р асп о л ь» . О н был не очен ь в ел и к и не оч ен ь к р аси в. У него б ы л а т о л ьк о о д н а в ы с о к ая ч е р н а я 170
тр у б а с белой полосой. Н а п а л у б а х то л п и л ас ь п убли ка. Н а верхних — почищ е, п о н ар яд н ее, на н и ж н ей — п о п рощ е, п о гр язн ее. П о р то в ы е р аб о ч и е к ати л и по м олу бочки. «Н ебось в и н о ,— п о д у м ал я .— Н ебось из п о д в а л о в госп од ин а Л ев ан д о в с к о го » . Н еп о д ал ек у от м еня с то я л о д е с я т к а п о л т о р а и зво зч и ч ьи х к о л я с о к и н еск о л ь ко авто м о б и лей . О ни п о д ж и д ал и п ри б ы вш и х на « Т и р а с поле». И з -з а б л и ж а й ш его ав т о м о б и л я п о я в и л а с ь К се ния. К а к и п р еж д е, в ся в белом . К а к и п р еж д е, в б о л ь ш ой ш ляп е. П р и б л и зи л ась . Я п о ц е л о ва л ей руку. О то ш ли в сторон ку, в тен ь, под д ер ев ь я. — Д у м а л обо мне? — Н елепы й вопрос! О ком ж е мне ещ е д у м ать, р а д о с т ь м оя? — Ж е н щ и н ь ь л ю б я т з а д а в а т ь нелепы е вопросы , м и лы й, и н ад о и м еть терп ен и е на них отв еч ать. — Т ерп ен и я у м ен я п ред остаточ н о.- С п р аш и вай д а л ь ш е . — И что ж е ты обо мне д у м ал ? — Я д у м а л о зага д о ч н о ст и тво его о б а я н и я . Ты, р а з у м еется, к р а с и в а . Ты очен ь к р а с и в а . Ты ф ен о м ен ал ьн о х о р о ш а. И ещ е от т еб я исходит Сияние сл авы . О но о п ь я н я ет и о сл еп л яет. Н о это не все. В теб е есть нечто неп онятное, неуловим ое, не п о д д аю щ еес я осм ы слению . Я н ем н ож к о бою сь теб я. — Х а-х а-х а! Не бой ся, м и лен ький мой, не бойся! Я са м а теб я п о б аи в аю сь. И н о гд а мне к а ж е т с я , что ты п ослан мне Г осподом . А и н о гд а... Ты у м еня т о ж е ч у точку таи н ствен н ы й . — Ж д у д ал ьн ей ш и х воп росов и готов ответи ть на них с п олнейш ей откровен н остью . — Б о л ь ш е воп росов п ока нет. М о ж е ш ь и сам о чем- нибудь спросить, я р а зр е ш а ю . — Ну, что О ди нц ов? — О д и н ц ов у ж а с е н . О н к и д ает с я на м еня, к а к см ер тельн о ран ен н ы й носорог. Я чудом ж и в а . Кто-т.о из п р и слуги вы след ил нас с тобой, и ем у и звестн о о твоем н о ч ном визи те. Он с к а з а л , что мы все трое п огибнем , что у ч асть н аш а у ж е р еш ен а. С н а ч а л а он у б ьет т е б я , после м еня, а н ап о сл ед о к и сам з а с т р е л и т с я . В чера утром он у п р а ж н я л с я в стр ел ьб е — п р о д ы р яв и л в т р ех м естах мою лю бим ую карти н у. К а к бы и в п р я м ь не вы кинул к ак у ю -н и б у д ь ш туку. К а ж е т с я , нам б удет п олезн о н а в р ем я р а с с т а т ь с я . Ч е р ез неделю я ,у е з ж а ю на гастр о л и по го р о д ам П о в о л ж ь я : А ст р ах ан ь , Ц а р и ц ы н , С а м а р а , 171
Н и ж н и й. Н а т у р ал ь н о , буду п и сать теб е отовсю ду. А ты не пиш и мне п опусту — твои м п исьм ам з а мной не у гн ать ся . В конце а в гу с т а верн усь в П и тер и ср а зу ж е буду теб е т ел е ф о н и р о в ать . Я п огрустн ел и ум олк. Г ас тр о л и ей н уж н ее, чем я. Не у в и ж у ее д в а м есяц а! — Н е п еч ал ь с я , милый! — К сю ш а п о л о ж и л а руку мне на гр у д ь .— Т ак б удет л учш е. У О д и н ц о ва есть сер ьезн ы е о сн о в ан и я д л я того, чтобы т еб я убить. И суд его о п р а в д а е т : он со вер ш и т п реступ лен и е, п о б у ж д аем ы й ж гу ч ей ревн остью . Но он м о ж ет убить т еб я и вовсе б е з н а к а з а н н о — н а дуэли . — Ну, п о ло ж и м , на дуэли я и сам его з а с т р е л ю ' — Не х р аб р и сь , милый. О д и нц ов военны й и стр ел яет л у ч ш е теб я. Е го р у к а не д р о гн ет, и он с н а с л аж д е н и ем о тп р ав и т т еб я на тот свет. Я этого не перенесу. П о ж а л е й м еня р ад и Х ри ста и п речистой Б огород иц ы ! П о сле з а в т р а к а д е ж у р н а я по сп ал ьн о м у корп усу в р у ч а ет мне кон верт б ез м ар ки и без а д р е с а . Н а нем энерги ч но, п о-м уж ски н ап и с ан а л и ш ь м оя ф ам и л и я в д ател ь н о м п а д еж е . В конце вм есто точки стоит н еб о л ь ш а я к л я к с а . П и савш и й был яв н о неспокоен. П и савш и й несом ненно н ер вн и ч ал . В скры ваю кон верт, читаю : «М и лостивы й госуд арь! И зв естн ы е В ам о б с т о я т е л ь с т в а о ск о р б л я ю т м еня к а к м у ж а, к а к д в о р я н и н а и к а к русского о ф и ц е р а. В о зн и к ш ую колли зи ю м о ж ет р а зр е ш и т ь тольк о д уэль. З а в т р а , д в а д ц а т о г о ию ня, ровно в п ять у тр а я буду ж д а т ь В ас с В аш и м секун дан том на Р ы ночной п ло щ ад и , о тк у д а мы н ап р а в и м с я к м есту п оед и н ка. М ои дуэльн ы е п истолеты к В аш и м услугам . П о д п о лк о вн и к Г в ар д и и Е. И . В. А. Г. Одинцов». Ну вот, д о п р ы гал ся . Не все коту м асл ен и ц а. Л ю б и ш ь к а т а т ь с я , лю би и саноч ки во зи ть. К а к в ер ев о ч к а я и вей ся... У м ница А. Б у д то в воду гляд ел. К ак о е это к р аси во е, л егкое, п евучее с л о в о '— дуэль! Е го х о ч ется п рои зн оси ть н ар ас п е в : д у э-э-эл ь! В нем есть что-то м а н я щ ее , п ризы вное, н ео тр ази м о о б о л ь сти тел ьн о е и н еск азан н о поэтичное*. Б у к в а «э» п р и д ает ему ар и сто к р ати ч еск у ю утон ченн ость. Е го х о ч ется р и ф м о . 172
в а т ь со сл о в ам и «сви р ел ь» и «колы бель», которы е столь ж е м у зы кальн ы . А ск о лько рем ин и сц ен ци й оно в ы зы вает! И к а к а я б езд н а ром ан ти ки в нем зак л ю ч ен а! Д л я п оэта т а к естествен н о бы ть убиты м на дуэли! Д л я п оэта п р ям о -так и почетно п огибн уть на дуэли! С тал о бы ть, бн не б е зд а р ь , если ком у-то х оч ется в сад и ть ем у пулю в ж и в о т. З н ач и т , он ч его -то д о б и л ся , если ком у-то не тер п и тся п р о д ы р яв и ть ем у голову. К сен и я, конечно, б удет р ы д а ть и д о л го -д о л го стан ет носить т р ау р . А после он а будет говори ть: « И з -з а м еня он с т р е л я л с я и был у би т н ап о ва л . Я л ю б и л а его б езум н о». И ли : «Я с д е л а л а все, чтобы д у эл ь не со с т о ял ас ь. Но он был го р д и уп рям , а су д ьб а б ы л а ж е ст о к а » . И ли : «Я з н а л а , что это д о л ж н о сл у ч и ться, и это случ и лось. О, к а к он лю би л м еня!» Н о где ж е мне в з я т ь с е к у н д а н т а ? К а к н азл о , в Я лте и на всем п о б е р еж ь е сей ч ас ни одного зн ак о м о го . Д а и в Д о м е отд ы ха я ни с кем не успел с д р у ж и т ь ся . Р а з в е что Е в г р а ф П етр о ви ч ? Н о он и сп у гается, но он, конечно, о т к а ж е т с я н ао тр ез. Д ел о -т о щ екотли вое. Е сли кто -н и будь б удет серьезн о р ан ен , п р и д ется в о с п о л ь зо в а т ь с я у сл у гам и больн иц ы . А р а н а -т о о к а ж е т с я пулевой — тут ж е с о о б щ а т в милицию . Но д ругой к а н д и д а т у р ы п о п росту нет. В столовой з а моим столом кром е м еня си д ят ещ е двое. О дин из со тр ап езн и к о в отн ю дь не л и т ер ат о р . К то он, не р а зб е р е ш ь . М р ач ен , м о л ч ал и в. Е ст бы стро, ж а д но, будто д о л го го л о д а л и все н и к ак не м о ж ет н а с ы ти ться. Все съ ев, тут ж е 'в с т а е т и уходит, буркн ув: « П р и ятн о го ап п ети та!» В торой — Е в г р а ф П етрови ч . С ним мы потихон ьку п о зн ако м и л и сь. Е в г р а ф у П е тр о ви ч у з а сем ьд есят, но в ы гл я д и т он м олодцом — не с т р а д а е т о ж и р ен и ем , не суту л и тся, не в т я ги в а е т го л о ву в плечи, не волочи т ноги. К том у ж е он не п леш и в, хотя д в е гл у б о к и е зал ы си н ы н есколько ум ен ьш и ли его во л о сян о й п окров, во зы м евш и й от легкой седины б лаго р о д н ы й п лати н овы й оттенок. Д а ж е меш ки под г л а за м и у него невели ки и к а ж у т с я не столько с л е д ствием стар о сти , ск о льк о п еч атью в есьм а р а с п р о с т р а ненного, но не см ер тел ьн о о п асн о го н ед уга почек. С л о вом, б ольш е ш ести д есяти д ву х ем у не д а ш ь . К огд а он хм у р и тся, к о гд а он ч ем -то о заб о ч ен , м о ж н о п р ед п о л о ж и т ь , что ем у ш е сть д есят четы ре. Но не ш есть д есят п ять — у п аси бог! Г олос у него н егром кий, м ягки й, д о вольн о вы сокий, но ск орее б ар и то н , н еж ели тенор. Л ю б и т Е в г р а ф П етр о ви ч у п о т р еб л я т ь д ав н о у ж е в ы ш ед 173
ш ие из у п о тр еб л ен и я словеч ки . Г овори т « д аб ы » вм есто «чтобы », «п о н еж е» вм есто «п оэтом у», « зел о » вм есто «очень», «тем п ач е» вм есто «тем более». И , н ад о с к а з а т ь , это не в ы гл я д и т у него п о ш л о в аты м кокетством , э так о й ст а в ш ей ныне модной игрой в стар и н у . О бликом и п о в а д к ам и своим и Е в г р а ф П етрови ч н ап о м и н ает ск ром н ого, н еб о гато го п о м ещ и к а к о н ц а п рош лого века из как о й -н и б у д ь т а м В о р о н еж ск о й губерн ии или с к р о м ного ж е п р о ви н ц и ал ьн о го а к т е р а , д опустим , из того ж е В о р о н е ж а. И з д в у х -тр ех б есед, которы е бы ли у н ас с ним з а столом , я усп ел п он ять, что он н едурно зн а е т к а к старую , т а к и новую отеч ественн ую п розу, стихов не лю бит, а за р у б е ж н о й л и т ер ату р о й не и н тер есу ется вовсе. Н е к о т о р а я у зо ст ь л и т ер ату р н ы х и н тересов Е в г р а ф а П е т р о в и ч а, а т а к ж е полн ейш ее его р ав н о д у ш и е к м ассандр.ов- ским ви н ам о г р а н и ч и в а ю т в о зм о ж н о сти н аш его о б щ е ния. В ст р еч ае м ся мы т о л ьк о в столовой . О н м еня к себе не п р и гл а ш а е т , я его к себе — то ж е . О д н ак о н есом н ен н а я п о р яд о ч н о сть и н есо м н ен н ая и н телли ген тн ость его мне си м п ати чны . П о сле у ж и н а мы с Е в гр аф о м П етрови ч ем м едленно сп у ск аем ся по лестн и ц е в п арк. — Н е хоти те ли п оси деть? — п р ед л а гаю я .— З д ес ь есть одно тихое, ую тное место. — И зв о л ьте ! — с готовностью С оглаш ается Е в гр а ф П е тр о ви ч , и в ск о р е мы у ж е сидим на удобн ой ск ам ей к е в з а р о с л я х к ак и х -то эк зо ти ч еск и х кустов. П о го в о р и в д л я ви д у минут д е с я т ь о т о л ьк о что п р о ч и тан н ом мною новом р о м а н е п опу л яр н о го п р о заи к а, я х в а т а ю б ы к а з а ро га. — У м еня к вам б о л ь ш а я п р о сь б а , Е в гр а ф П етрови ч . Т олько, р ад и б о га, не пугай тесь! В идите ли, в Я лте, кром е в ас, у м еня нет зн ак о м ы х , а з а в т р а утром мне п ред сто и т д у эл ь, мне п р и д ется с т р е л я т ь с я , и... н уж ен сек у н д ан т. Е в г р а ф П етр о ви ч о т к и д ы в ае т ся на спинку скам ьи и см отри т на м еня п ри отк ры в рот. — Д у э л ь ? Вы ш утите! К ак и е ж е теп ер ь д уэли ? Н е поним аю . Н ичего не понимаю ! Р еш и тел ьн о ничего не поним аю ! З е л о странн о! — Д а что ж е ту т п он и м ать-то, м илейш ий Е в г р а ф П етрови ч ! С а м а я о б ы к н о в ен н ая, с а м а я з а у р я д н а я ду эл ь. Н а п и сто л етах . С п ят н а д ц а т и ш аго в. П ом ните: «Е вген и й О негин», « К н я ж н а М ери », «О тц ы и дети», 174
«В ойн а и мир», «Б есы », «П оеди н ок». В ся р у с с к а я л и т е р а т у р а — сп лош н ы е д уэли , б ес п р е с т а н н а я п ал ь б а. — Но вед ь это ж е п роти во зак о н н о ! П о л ь зо в а т ь с я огн естрельн ы м о р у ж и ем г р а ж д а н с к и м л и ц а м з а п р е щ ено! Д а н ас ж е п о сад ят! Д а вы с у м а сош ли! Д а это ж е ч ер т зн а е т что такое! — У спокойтесь, усп окой тесь, дорогой Е в гр а ф П е т рович! — говорю я и б еру ст а р и к а з а р у к у .— Н ам с вам и сей ч ас н еобходи м о х л ад н о к р о в и е. Я и сам , п р и зн а т ь с я , волную сь. В едь з а в т р а утром м еня, бы ть м ож ет, не стан ет, и мне о стал о сь ж и т ь м еньш е суток. Но п о л о ж е ние безвы ход н ое, соверш ен н о б езвы ход н ое. Тут з а т р о н ута честь п р екр асн о й , у д и ви тельн ой , ослеп и тельн ой ж енщ ин ы ! О, если бы вы ее видели! В прочем , вы, н а в е р ное, ее д ей стви тел ьн о видели на стар ы х ф о т о гр аф и я х . — К а к а я ж е н щ и н а? К ак и е ф о то гр аф и и ? И ли вы и на сам ом д ел е п о м еш ал и сь, или это я ум ом тр о н у л ся, или об а мы с вам и рехнулись! — не у н и м ает с я Е в г р а ф П етрови ч . — И с то р и я очень з а г а д о ч н а я ,— п р о д о л ж а ю я .— О чен ь з а п у т а н н а я , очень м у д р ен ая и стори я. Я не могу в ам всего о б ъ ясн и ть , потом у что и сам почти ничего не поним аю . Но, у м оляю вас, войд и те в м ое п олож ен ие! У верен, что все о б о й д ется, что н икто не б удет у б и т или сер ьезн о р ан ен . В ас это н и скольк о не об рем ени т. Вы просто б удете при этом п р и су тств о в ать . Не м огу ж е я о с т а т ь с я без сек у н д ан та! П о н и м ает е, п о л о ж ен сек у н дан т! Н еобходи м секун дан т! Н ет, п р ав о ж е , о п асе н и я в аш и н ап р асн ы . Все о ст а н е т ся в тай н е, все б удет ш ито- кры то. М есто уединенное. Н икто ничего не уви д и т и не услы ш и т, никто ничего не у зн ает , никто ни о чем не д о г а д а е т с я , никто ником у ничего не р а с с к а ж е т ! К л ян у сь вам ! И р а з в е не лю боп ы тно хоть р а з в ж и зн и п р и н ять у ч асти е в н аст о я щ ей д уэли ? И р а з в е не з а м а н ч и в о у ви д еть то, о чем вы ч и тали у н аш и х к л аси к о в? Э то ж е т а к р о м ан ти ч н о: вы п о д х в ат ы в ает е м еня н а руки, вы п р и ж и м ает е о к р о в ав л ен н ы й п л а т о к к моей груди, вы слы ш и те мои п ослед н ие п ред см ертн ы е сл о в а, вы з а к р ы в аете мне г л а з а ... Ах, д а что я! К рови не будет! М ы вы стрели м в в о зд у х и р азо й д е м с я . Б ы ть м о ж ет, после мы д а ж е п ож м ем д р у г д р у гу руки. Не б удет у д и в и т е л ь но, если п осле мы д а ж е обним ем д р у г д р у га . М ой п роти вн и к - отню дь не к р о в о ж а д е н , но он - щ еп етилен, сам о л ю б и в, м нителен и, п о ж а л у й , сли ш ком н еукосни тел ьн о чтит код ек с м у ж ско й чести. Е сли я п ервы м в ы 175
стрелю в в оздух, он непрем енно сд ел ае т то ж е сам ое и будет вполн е у д о вл етво р ен . Но р и ту ал д о л ж ен бы ть вы полнен, но вы стрелы д о л ж н ы п р о зв у ч а т ь во что бы то ни стал о . К ороче го в о р я, д р а ж а й ш и й Е в г р а ф П етрови ч , мы с вам и встр ети м ся з а в т р а утром без ч етверти п ять зд есь ж е, на этой ск ам ей к е. Я п рид у чуть р ан ьш е, чтобы никто не уви д ел н ас в ы х о д ящ и м и вм есте из сп ал ьн о го к о р п у са. Н е к о т о р а я к о н сп и р ац и я не п о м еш ает. — Н ет, погодите, погодите! — п ы та ется ещ е со п р о т и в л я т ь с я Е в г р а ф П етрови ч . — Д а полно! — говорю я .— Ч то вы т а к р а с т р е в о ж и л и сь? Не стои т п р и н и м ать все это в сер ьез. Н ам п р ед стои т всего л и ш ь п р и я т н а я у т р ен н яя п р о гу л к а. М ы успеем в ер н у ться к з а в т р а к у . М ы д а ж е успеем з а б е ж а т ь на п л я ж и и ск у п ать ся . З а х в а т и т е с собой полотенце. Я т о ж е з а х в а ч у . У сп о к аи в ая Е в г р а ф а П е тр о ви ч а, я и сам у с п о к а и ваю сь. Л егк о е, беспечное, д а ж е веселое н астроен и е з а в л а д е в а е т мною. С д есяти до половины д в е н а д ц а т о го я си ж у в х о л л е п еред тел еви зо р о м . П о к а зы в а ю т какую - то см еш ную чепуху. О т душ и см ею сь, п о заб ы в все на свете. В ы й дя на к р ы льц о, г л я ж у на небо. Оно, к а к в сегд а, полно зв езд . — П о п р о щ а ем ся , звезд ы ! — говорю я в сл у х .— Не исклю чено, что мы ви д и м ся в п оследний р аз! Н е--за б ы в ай те меня! Я в а с лю бил! Я в ас восп евал! Я ц е нил в аш у к р асо ту , в аш у з а га д о ч н о с т ь и в аш е по стоянство! И вд руг стр ах , поистине п ан ич ески й, необорим ы й, т я ж к и й с т р а х н а в а л и в а е т с я на м еня. Д о б р а в ш и с ь до своей ко м н аты , в ы т а ск и в аю из тум б очки е д в а н ач ату ю буты лку м ад ер ы , н ал и в а ю целы й с т а к а н и вы п и ваю его зал п о м . С п о х в аты в аю сь: п еред дуэлью н ел ьзя пить, ни в коем сл у ч ае н ел ьзя пить! Р у к а б удет д р о ж а т ь . С п р я т а в буты лку в тум б очк у, я говорю себе: «Ч то з а и стер и ка? В озьм и себ я в руки! Н ем ед лен н о возьм и себя в руки! В се б удет о ’кей, все б удет чин чинарём ! И в о о б щ е — все у т еб я вели колеп но. Д о сих пор ж и л ты ск у ч н о вато , п р есн о в ато , ту ск л о в а т о , ж и л , честн о-то го во р я, почти к а к о б ы в ат е л ь . А теп ерь ты ж и в еш ь к а к н а с т о я щ ий поэт. К ак и е п риклю чения! К ак и е волнения! К аки е оп асн ости ! К а к а я ж е н щ и н а ! К а к а я лю бовь! И если з а в т р а у треч ком этот б р ав ы й в о я к а м етким в ы с тр е лом у л о ж и т т е б я н а месте, см ер ть т в о я б удет не из худш их». 176
Ч то д ел аю т в ночь п еред д уэлью ? М аю тся. М у ч аю тся н еи звестн остью . С о ж а л е ю т о без то л к у п р о ж и ты х год ах. В сп ом и наю т о соверш ен н ы х о ш и б к ах . Р а с к а и в а ю т с я в н еб лаго ви д н ы х п оступ ках. П р о щ аю т н е з а сл у ж ен н ы е обиды . С н еж н остью д у м аю т о в о зл ю б л ен ной. Ж г у т к о е -к а к и е б у м аги , у н и ч т о ж а ю т ко е-к ак и е рукописи. Ч а с а м и х о д ят из у гл а в угол по к о м н ате или в а л я ю т с я одеты м и на постели, г л я д я в потолок. П и ш ут з а в е щ а н и е (если есть, что з а в е щ а т ь ) . П и ш ут последн ие письм а (если есть, ком у п и с а т ь ). П оэты п иш ут п о сл ед ние, п ред см ертны е, стихи. П оход и в из у гл а в угол, я у с а ж и в а ю с ь з а стол и пиш у к р а тк о е за в е щ а н и е : «С моими рукоп и сям и и с м ои м и к а р ти н ам и п осту п ай те к а к зн ает е . С моим телом — то ж е» . П отом пиш у за п и с к у м атери : « М ам о ч к а, прости меня! Я п о лу ч и л ся у т еб я к ак о й -то н еск ладн ы й . И умер я к а к -то не т ак . Не п лачь, не у б и в ай ся и ж и в и д олго». П осле я пиш у Н асте: « П р о щ ай , Н а ст ас ь я ! Я не в и н о ват. Э то бы ло си льн ее м еня. Э то бы ло си льн ее всего на свете. Я не зн аю , что это бы ло». Е щ е нем ного п о ш а га в по ком нате, я пиш у письм о К сении. Н а п и са в , я его р а зр ы в аю . О но мне не н р ав и тся. О но к а ж е т с я мне сли ш ком сенти м ен тальн ы м . В место п исьм а я сочиняю м ален ько е, ш утли вое, но вм есте с тем и п еч ал ьн о е сти хотворен ьи ц е. М ол, то л ьк о что в ст р ет и ли сь, а у ж п ора р а с с т а в а т ь с я . М ол, т а к обидн о, п рям о до слез. М ол, плохо, конечно, но бы ло бы х у ж е, если бы мы и вовсе не встрети ли сь. Ч его у ж тут со к р у ш ат ь ся . Т ак вы ш ло. Е щ е в ночь п еред д уэлью д у м аю т о тай н е см ерти, н ед оум еваю т, у ж а с а ю т с я , з а д а ю т себе нелепы е вопросы и п р ед аю тся б ан ал ьн ей ш и м р азм ы ш л е н и ям . Н ап ри м ер: «В от, сей ч ас я м ы слю ,, чувствую , ч то-то всп ом и наю , п ы таю сь п р ед став и ть себе з а в т р а ш н е е утро, г л я ж у на р а с т р е в о ж и в ш е е м еня зв езд н о е небо, на ч ерны е о б е лиски ки п ар и со в, слуш аю , к а к кош ки в о зя т с я в кустах под окном , к а к зв е н я т ц и к ад ы , к а к х и х и к ает п ар о ч к а где-то з а д ер ев ь ям и , о щ у щ аю з а п а х о л еан д р о в , со сн о вой хвои и м окрой, то л ьк о что политой т р а в ы ,— вот, сей ч ас я есть, а утром я и счезн у, вы п ад у из бы ти я, ото р ву сь от него, к а к с у х а я ш и ш к а о т р ы в а е т с я от ветки к ед р а и п а д а е т к у д а-т о вниз, вни з, вниз (а к а ж е т с я , отчего бы ей ещ е не п о в и с е т ь ? ), и вм есте со мною и сч ез нет мир, которы й п р о ст и р ал ся во кр у г м еня, которы й 177
м еня в о сх и щ ал , п у гал и р а з в л е к а л , которы й в м ещ ал м еня в себ я и сам ж е в м еня в м е щ а л с я . В о б щ ем -то, все о ст а н е т ся: и зв езд ы , и ки п ари сы , и кош ки , и п ароч ки . Все, все о ст а н е т ся. Н о это б уд ут у ж е д р у ги е зв езд ы , д р у ги е ки п ари сы , д р у ги е кош ки и п ароч ки . Э то б удет совсем д ругой , неведом ы й мир. Э то б удет мир б ез меня. Н епостиж им о!» «М не бы не засн у ть! — д у м аю я с б есп о к о й ств о м .— Б у д и л ь н и к а нет, и я м огу п р о сп ать. В от б удет кон ф уз!» «О н п р о сп ал дуэль! Х орош гусь!» « Д а нет, он п росто трус! О н п р и тво р и л ся, что п ро сп ал !» «Ах, полно! У него не бы ло б у д и л ьн и к а, и он не п р о сн у л ся во вр ем я!» «Э, бросьте! Р а з в е м ож н о усн уть п ер ед д уэлью ?» А что п о д у м ает К сен и я, к о гд а у зн ает , что я п озорн о не я в и л с я на поединок? С и ж у з а столом . Н а столе п редо мною л а м п а . В округ нее к р у ж и т с я н о ч н ая б аб о ч к а. Три ч а с а ночи. М не у ж е не стр аш н о . М не у ж е н ад о ел о д у м а т ь о см ерти. К сен и я небось с л ад к о спит. В олосы р азб р о с а н ы по подуш ке, л е ж а т под щ екой, о п у ты ваю т голое плечо. В от она в зд о х н у л а во сне, п о ве р н у л а сь н а другой бок, п о д л о ж и л а л а д о н ь под щ еку и ч м о к н у л а губ ам и . О н а сп о койно спит и ничего не зн ает , и ни о чем не д о га д ы в а е т с я , и дурн ы е п р ед ч у в ств и я ее не т р е в о ж а т , и сон ей сн и тся легки й , светлы й . У тром ей с к а ж у т . О н а зак р и ч и т. Ч то он а будет к р и ч ать ? Ч то к р и ч ат ж ен щ и н ы в подобны х с л у ч ая х ? «Н ет! Не верю ! Э то л о ж ь ! Не верю !» О на бро-_ си тся на О д и н ц о ва. О н а б удет к у с а т ь с я и ц а р а п а т ь с я . О н а у п ад ет без ч увств. Б е д н а я К сю ш а! П о -п р еж н е м у си ж у з а столом , п одп ерев го л о ву р у кам и . В д в е р ь ти хонько стуч ат. «К то э т о ,— д у м а ю ,— кого это несет в три ч а с а ночи?» — Д а , д а! В ходите! — говорю . Д в е р ь о т к р ы в ает с я . Н а пороге К сен и я. О н а в чем -то черном . Г л а з а у нее и сп уган ны е. О н а к и д а е т с я мне на грудь, он а о б н и м ает м еня, он а плачет: — Н ичего н ел ьзя п о д е л а т ь ,— говорю я, г л а д я ее в о л о сы .— Я д о л ж ен с т р е л я т ь ся . М оли Б о га , чтобы он м еня спас. К сен и я и сч езает. Я п росы п аю сь — в се-т ак и з а д р е м ал. П р ед о мною гори т л а м п а . О коло нее л е ж и т м е р т в а я б а б о ч к а с о б горевш и м и к р ы л ы ш к ам и . С м отрю на 178
ч асы — у ж е ч еты ре. З а окном св етает. И з с а д а д о н о с я т с я го л о са п р о б у ж д а ю щ и х с я птиц. В стаю и з-за сто л а и иду у м ы в ат ь ся . У м ы ваю сь долго, с т а р а т е л ь н о . П о с л е т а к ж е с т а р а т е л ь н о п о д стр и гаю п еред зе р к а л о м бороду. А к к у р атн о с л о ж и в п л я ж н о е полотен це, беру его под м ы ш ку, вы хож у^ из ком наты и за п и р а ю д в е р ь на клю ч. Не сли ш ком сп еш а, но все ж е д о стато ч н о бы стро то п аем с Е в гр а ф о м П е тр о ви ч ем по утрен н им , п усты н ным у л и ц а м Я лты . С тук н аш и х ш а го в р азн о с и т с я н ад городом и з а т и х а е т гд е-то н ад м орем . Д во р н и к и п о д м е таю т т р о ту ар ы . Т ощ и е б есп р и зо р н ы е кош ки то и дело п ер еб егаю т н ам д орогу. П о л и в а л ьн ы е м аш и н ы , п р о е з ж а я мимо, о б д аю т н ас ф о н т ан ам и б ры зг. У Е в г р а ф а П е тр о ви ч а, к а к и у м еня, под м ы ш кой полотенце. У Е в г р а ф а П ет р о в и ч а, к а к и у м еня, сосред оточен н ое в ы р а ж е н и е л и ц а . — М е ж д у п рочи м ,— говорю ,— мы с в ам и ещ е не вполн е зн ако м ы . К ак о й о б л а ст ь ю л и т ер ат у р ы вы, собствен н о, за н и м а е т е с ь ? Е с л и , я не о ш и б аю сь, вы п р о заи к ? — В некоторой степени д а ,— о т в еч ает мой сек у н д а н т .— Я о ч ер ки ст и н ем н ож к о критик, п опи сы ваю с т а тейки о соврем ен ной русской п розе. А вы, к а к я д о г а д ы ваю сь, сти хотворец ? — В ерно. С ти хотворец . С коро вы й д ет из п ечати мой трети й сборн ик, и, если вы д а д и т е свой ад р ес , я с р а достью в ам его приш лю . — Б у д у польщ ен! — говори т Е в гр а ф П етр о ви ч . Н а секун ду о стан о в и вш и сь, он в ы н и м ает из к а р м а н а м а лен ькую визи тн ую к ар т о ч к у н а плотной гл ян ц ев о й б у м аге и п р о т я ги в а е т ее мне. — Т ак вы из В о р о н еж а! — Д а , из В о р о н е ж а. А почем у это в а с у д и в л яе т? — А потом у что, вп ервы е уви д ев в а с в столовой , я п очем у-то п о д у м ал , что вы из В о р о н е ж а. И о к а за л о с ь , что я не о ш и б ся. — И н ту и ц и я! — у л ы б а е т с я Е в г р а ф П е т р о в и ч .— И ли попросту, п о-русски , нюх. Н а Р ы н оч н ой п л о щ ад и н ас у ж е п о д ж и д ал и . У з а кры ты х в о р о т р ы н к а ст о я л гро м о зд ки й ч еты рехм естн ы й т а р а н т а с , за п р я ж е н н ы й п ар о й ч истен ьких, сы ты х б у л а н ы х л о ш а д о к . Н а к о зл а х сидел со л д ат в белой ги м н астер к е. У т а р а н т а с а сто ял и д в о е — О д и н ц ов и н езн ак о м ы й м не вы сокий, узко п л еч и й оф и цер, нем ного 179
п охож и й на К о вы р ях и н а. («В сю д у мне м ер ещ и тся это т тр а к ти р щ и к !» — п одум ал я.) О б а были в б елы х д л и н ных ки тел ях с погонам и и в вы соки х б елы х ф у р а ж к а х . Н езн ак о м ы й оф и цер бы л в пенсне. — Ч то это? — з а ш е п т а л Е в г р а ф П е т р о в и ч .— Ф о р м а н а ч а л а века! И э к и п а ж старинны й! — Не у д и в л яй тес ь, рад и б о га, ничему не у д и в л я й тесь! — ш епнул я. П од ош ли к т а р а н т а с у . — Д о б р о е утро, госп ода! — с к а з а л О ди нц ов, п ри л о ж и в руку к ф у р а ж к е .— П о зв о л ьт е п р ед став и ть м оего се к у н д а н та — полковой в р ач б ар о н фон К лю генау! — М ой се к у н д а н т — л и т ер ат о р О б резк ов! — п р о и з нес я в ответ. У селись в э к и п а ж . О д и нц ов и К л ю ген ау на переднем сиденье, я и Е в гр а ф П етрови ч — на зад н ем . Е х ал и м олч а. К лю ген ау п р и стал ь н о см отрел на м еня ск во зь стек л а пенсне. О д и нц ов гл яд ел на носки своих хорош о н ач и щ ен н ы х хром овы х сап ог. Л о ш а д к и б е ж а л и резво. И х коп ы та весело ц о к ал и по б у лы ж н о й м остовой. Е х ал и в сторон у С и м ф ероп ольского ш оссе. В ы ехали из го р о д а. С тал и п о д ы м аться все вы ш е и вы ш е. М и н о в ал и В ер х нюю М а с с а н д р у и сверн ули на грун товую д орогу, к о т о р а я в ел а в горы . Д о р о г а д о лго п е т л я л а м е ж д у ры ж и х ск ал . Н ак о н ец он а в ы р в а л а с ь на ровную откры тую п л о щ ад к у . О стан о ви л и сь. В ы лезли из т а р а н т а с а . П л о щ а д к а и м ел а ф орм у вы тян утого п р я м о у го л ь н и к а. С одной стороны в о зв ы ш а л а с ь о т в е с н а я с е р а я с к а л а , на верш и н е которой росли сосны . С другой сто роны н а ч и н а л с я крутой к ам ен и сты й склон , кое-где п оросш и й ку стар н и к о м . Д а л е к о вн и зу л е ж а л о море. О но бы ло серы м и с л и в ал о сь с т ак и м ж е серы м , б есц в ет ным небом. В небе н и зк о висел б агр о в ы й д иск у ж е взо ш ед ш его солн ц а. О д и н ц ов с к а за л : — Если вы не в о з р а ж а е т е , госп од а, то мы попросим б ар о н а вести д уэль. — М ы не в о з р а ж а е м ,— ответи л Е в г р а ф П етрови ч спокойны м тоном з а в з я т о г о сек у н д ан та. Д ли н н он оги й , п охож и й на а и с т а п олковой в р ач о т м етил п я т н а д ц а т ь ш и роки х ш аго в. П о сле он н а п р а в и л с я к э к и п а ж у и в ы тащ и л из него я щ и к с п и столетам и . О дин п истолет он п о д ал мне. П и сто л ет был больш ой и т я ж е л ы й . В о р о н ен ая ст а л ь о т л и в а л а синевой. Н а д линном стволе сереб рян ы м и 180
б у к в ам и бы ло в ы гр а в и р о в ан о н аи м ен о в ан и е о руж ей н ой ф ирм ы . — М не н ад о п оп роб овать! — о б р а т и л с я я к б а р о н у.— Ни р а з у не ст р е л ял из т а к о го о р у ж и я . — П роб уй те! — с к а з а л б ар о н , п о п р ави в свое пен сне. П ри этом о б н а р у ж и л о с ь , что у него очень тонкий голос. Я в ы б р ал ц ель — н еб ольш ой , почти круглы й кам ен ь на краю п л о щ ад к и ш а г а х в д в а д ц а т и от себ я. « Н е л ь зя д о лго ц е л и т ь с я ,— вспом нил я н а с т а в л е н и я , которы е д а в а л мне к о гд а-то в ти ре мой у ч и тель — м олоден ький л е й те н а н т и к ,— р у к а д о л ж н а бы ть п р я м а я , но не н а п р я гай те ее. С покойненько п оды м ай те п истолет, ло ви те м уш ку и п л а в н о н а ж и м а й т е на спуск». Я вы стрели л. О т к а м н я веером полетели осколки. К л ю ген ау п е р е за р я д и л мой п истолет. — Б р о са ем ж р е б и й , госп ода! — о б ъ я в и л барон . Р еш к а! — н ервно к а ш л я н у в , поспеш но с к а з а л О ди нц ов. Я промолчал. — П оч ем у вы м олчите? — спросил б арон . — П о д п о лк о вн и к оп ереди л м е н я ,— ответи л я, н а т я нуто у л ы б н у в ш и сь.— В ы бор у ж е со с т о ял ся . Если ему р еш к а, то мне, естествен н о, о с т а е т с я то л ьк о орел. Н а дею сь, что он не ош и б ся. С ереб рян ы й руб ль, сверк н ув, взл етел в вер х й~ уп ал к н огам О д и н ц о в а. В ы п ал а р еш к а. В п и склявом , д етск ом го л о ске б а р о н а п о я в и л а с ь т о р ж еств ен н о сть. — И т а к , го сп о д а, первы й вы стрел д е л а е т п о д п о л к о в ник О динцов! П р о ш у у ч астн и к о в п оед и н ка з а н я т ь свои позиции! « З а н я т ь свои п ози ц и и ...» — о т д а л о с ь в б л и ж а й ш и х с к а л а х . «С вои п о зиц и и...» — о т о зв а л о с ь чуть п о д альш е. «И ц и и... ицииии... ици и ...» — р ас сы п а л о с ь по о т д а л е н ным горны м склон ам . «В се к а к у Л ер м о н т о в а!» — п од ум ал я и в згл ян у л на солнце. О но бы ло у ж е не б агр о в ы м , а о р ан ж е вы м . И м оре у ж е о тд ел и ло сь от н еб а, которое зам етно, п о светлело. — Н ачи н аем ! — пискнул б ар о н и м ахнул п латком . О ди нц ов, д е р ж а в ш и й пистолет в ер ти к ал ь н о , стал м едленно о п у ск ать ствол. — П о д о ж д и те! — о стан о в и л его К л ю ге н а у .— Е щ е есть в р ем я зак о н ч и т ь п о-хорош ем у, б ез п р о ли ти я крови. 181
Б ы ть м ож ет, п одп олковн и к , вы у д о вл е тво р и тес ь и зви н е ниям и своего п р о ти вн и к а? — К ак и е там к ч ерту и зви н ен и я! — п роц еди л О д и н цов ск во зь з у б ы .— П р о д о л ж ае м ! — О н сн о ва стал оп ус к а т ь ствол своего п и сто л ета. Р о т его был п лотно с ж а т . Р у к а его не д р о ж а л а . Я з а ж м у р и л с я . Х лопнул вы стрел. Ч то-то ш а р к н у л о у м еня н ад ухом. З а п а х л о п ален ы м . Я откры л г л а з а . В се бы ло к а к п р еж д е. О р а н ж е в о е солн ц е п о -п р еж н ем у висело н ад морем. « В роде бы ж ив! — п од ум ал я и п о тр о гал висок. Н а моей л ад о н и о с т а л с я к л о к в о л о с.— П р я м о в лоб м е тил! — д о г а д а л с я я .— П р я м ех о н ь к о в ло б , скотина! С ан ти м етр а бы три п р авее!..» М ен я в д р у г о х в а т и л а зл о б а . «Ах ты сукин сын! Ах ты !..» О ди нц ов бросил п истолет н а зем лю . О ди нц ов был бледен, к а к его ки тель, к а к п ар н о е м олоко, к а к м о р с к ая п ен а, к а к п ервы й осенний снег. О ди нц ов бы л стр аш н о бледен. «Ах ты м ер зав ец !» Я п одн ял свой п истолет и, почти не ц ел яс ь, в ы стр е лил в ноги п одп олковн и к у Г в ар д и и Е го И м п ер а т о р ск о го В ел и ч ества А рк ад и ю Г еорги еви чу О ди нц ову. Он вскри кн ул, со гн у л ся п о п олам , сх в а т и л с я обеими ру кам и з а колено и грузн о сел на зем лю . К лю ген ау и Е в г р а ф П етрови ч б р о си ли сь к нему. — Б ер и те п олотенце! З а т я г и в а й т е п отуж е! П о т у ж е! — су ети л ся мой о т в аж н ы й секу н д ан т. («В от и по лотен ц е п ригод и лось!» — п о д у м ал я.) — Н е уч ите м еня, м и лсд арь! — серди то п оп и ск и вал б а р о н .— Я военны й м еди к и отли чн о зн аю , что след ует д е л а т ь в п одобн ы х сл у ч аях ! С няв п ерч атки , он засу ч и л р у к а в а и~склонился н ад моим п о вер ж ен н ы м врагом . В п оловине седьм ого мы у ж е были у во р о т К сю ш иной д ач и . О д и н ц о в а в тащ и л и в гостиную и у л о ж и л и на д и ван . Он н еп реры вн о стон ал. — Р а н а н ео п асн ая , но б о л е зн е н н а я ,— с к а з а л К л ю ге н а у ,— з а д е т нерв. З а ж и в а т ь б удет долго. П р и б е ж а л а р а с т р е п а н н а я , з а с п а н н а я К сения. — Ч то вы н атвори ли ! — з а к р и ч а л а о н а .— К акой у ж а с! 182
Ч е р ез н есколько д ней К сю ш а о т п р а в и л а с ь на гастр о ли . Я у го в а р и в а л ее н а н я т ь ав то м о б и ль, чтобы п оскорее д о б р а т ь с я до С и м ф ер о п о л я. Н о н ап р асй о . О н а уп орно о т к а з ы в а л а с ь п о л ь зо в а т ь с я у сл у гам и техники. Е х ал и целы й день. Е х ал и в д ово л ьн о удобн ой , л е г кой, одноконной к о л я ск е, п о хож ей на собствен н ую К сю ш ину, к о т о р а я о с т а л а с ь в П етер б у р ге. Е х ал и , с п р я та в ш и с ь от со л н ц а в тени п о д н ято го вер х а. У н аш и х .ног бы ли р а с с т а в л е н ы и р а зл о ж е н ы ч ем о д ан ы и ш л я п ные короб ки . К о л яск у тр я с л о и к а ч а л о . Б ы л о д уш н о и пы льно. Р а з о м л е в ш а я от ж а р ы К сю ш а то и д ел о з а д р е м ы в а л а , п о л о ж и в голову мне на плечо. «Ч то ни го вори, а тех н и ка все-так и б л а го » ,— д у м а л я, в сп о м и н ая соврем ен ны е виды д о р о ж н о го т р ан сп о р т а. В рем я от врем ени о с т а н а в л и в а л и с ь , вы ходи ли р а з м я ться, п о д к р еп л я л и с ь б у тер б р о д ам и и ех а л и д а л ь ш е по к а з а в ш е м у с я бесконечн ы м , и зви ли стом у, узком у, б е лом у от пыли С и м ф ер о п о л ьск о м у ш оссе. Н а о к р аи н е тихой, м алолю д н ой А луш ты н аск о р о п о о б ед али в п р и д о р о ж н о м т р ак т и р е . Д о р о г а к р у то п о вер н у л а н а север и с т а л а з а б и р а т ь с я все вы ш е и вы ш е. В о тд ал ен и и в о з в ы ш а л а с ь в ел и ч ес тв ен н а я и м р а ч н а я го р а О б в а л ь н а я . И з нее т о р ч ал и п ри ч уд ли вы е ск ал ы . С олнц е к лон и лось к з а к а т у . В ъ ех а л и в л ес. Тени от д ер ев ь ев л о ж и л и с ь н а д орогу. Ж а р а с т а л а с п а д а т ь . О с тан о ви л и с ь у и сточ н и ка — из о т в ер ст и я в кам ен н ой стенке тон ен ькой струй кой со ч и л а сь ч и с т а я х о л о д н ая в о д а. К сен и я п о д с т ав и л а л ад о н и под струю и п лесн ула воду себе н а лицо. — Ч то м о ж ет бы ть п р и ятн ее холодн ой воды ! — с к а з а л а он а, в ы т и р а я с ь п латко м . Я п р о д о л ж и л : — Д л я утом лен н ой д о лго й д о р о го й путницы в п о л у ден ном кр аю и притом в серед ин е л ет а . У селись на т р ав у , н а б л ю д а я , к а к в о зн и ц а поил л о ш а д ь и о с м а т р и в а л к о л еса н аш ей п овозки. — . М не не хо ч ется е х а т ь д а л ь ш е , я у ж а с н о у с т а л а! — ж а л о б н ы м голосом п р о и зн есл а К с ю ш а .— Д а в а й зан о ч у ем зд есь. Р а з о ж ж е м костер и будем сп ать под зв е зд а м и . — А п оезд? — о т о з в а л с я я .— Он уйдет, и тебе пр'и- д ется ж д а т ь его з а в т р а целы й д ен ь. К том у ж е н аш и съ естн ы е п рип асы к о н ч аю тся, и к утр у мы зд о р о во п р о го л о д аем ся . 183
— Д а , к н есч астью , ты п рав! — п р о ст о н ал а К сю ш а и л е гл а на спину, гр ы зя тр ав и н к у . В олосы ее р а з л о х м а ти лись, п л а т ь е бы ло п ом ято. У нее бы л к ак о й -то д о м а ш ний, очень м илы й вид. Ш и роко р ас к р ы ты е г л а з а ее бы ли у ставл ен ы в небо. Я н агн у л с я и с т а л в н и м ател ьн о р а з г л я д ы в а т ь светло-серую с ж е л т о в ат ы м и кр ап и н к ам и р ад у ж н у ю об олоч ку. — Ты м ен я и зу ч аеш ь, к а к б удто я к а к а я -т о д и к о в и н а ,— у см ех н у л ась К сю ш а, в ы т а щ и в и зо р т а т р а винку. — Ты и есть д и к о в и н а ,— ответи л я ,— некое у д и в и тел ьн о е сущ ество, о б л а д а ю щ е е св ер х ъ естествен н о й сп о собн остью в о зд е й с т в и я на все ж и в о е и д о сел е не в с т р е ч а в ш е е с я на н аш ей п лан ете. К сю ш а крепко о б н я л а м еня з а шею. — П о п а л с я , которы й к у сал ся! — П о п а л с я ,— п ослуш н о с о гл ас и л с я я .— Д а в н о у ж п о п ал ся. М о ж е ш ь д е л а т ь со мною все, что в зб р е д е т тебе в голову. — П о к а ещ е ничего не взб р ел о . Но скоро, н а т у р а л ь но, в зб р ед ет. Б ерегись! — З а р а н е е треп ещ у. — Вот,, вот, треп ещ и! С нова у сели сь в э к и п а ж . С нова д ви н ули сь. О тд о х н у в ш а я л о ш а д ь б е ж а л а бы стро. К том у ж е мы м и н овали п ер ев ал и к ати ли под гору. С т ал о тем неть. С верн увш и сь к а л а ч и к о м , К сю ш а крепко с п а л а , п о ло ж и в го л о ву мне на колени. Я сидел не ш е ве л я сь , б о ясь ее п обеспокоить. Я сидел и б л а ж е н с т в о в а л , н а с л а ж д а я с ь б ли зостью ее го р яч его т е л а и н еж н ы м и детским и зв у к ам и , которы е он а вр ем я от_времени и з д а в а л а во сне. Я си дел и б л а г о говел, и у м и л я л ся , и н ед о у м ев ал : на моих ко л ен ях л е ж а л а ж е н щ и н а, которую о б о ж а л а вся Р о сси я, о к о т о рой м еч тал и ген ер алы и в л ад ел ь ц ы золоты х п риисков, которой бредили ги м н ази сты ста р ш и х к л ас со в и сту денты ун и вер си тето в, на моих колен ях, тр о гат е л ь н о оттоп ы ри в пухлую ниж ню ю губку, с п а л а о б л а д а т е л ь н иц а р ед костн ого т а л а н т а и н еслы хан н ого ж ен ск о го о б а я н и я — за что су д ьб а н а г р а д и л а м еня эти м сокро: вищ ем ? К си м ф ер о п о л ьск о м у в о к за л у п р и ех ал и около д е сяти. К о л яск у о к р у ж и л и н оси льщ и ки и мигом р а с х в а т а ли все вещ и . К сю ш а п р о сн у л ась, села, сл ад к о зев н у л а и с т а л а п ри вод и ть в п о р яд о к свою прическу. 184
— Д о е х а л и , с л а в а теб е господи! К а ж е т с я , я о т л е ж а л а тебе колен и ? М инут д в а д ц а т ь я просидел с нею в купе п ервого к л а с с а . Н а столи ке в стекл ян н о й в а зе сто ял б укет кр асн ы х роз, которы й я усп ел п ри об рести на в о к зал е . — М не грустн о с тобой р а с с т а в а т ь с я ! — го в о р и л а К сен и я, п о г л а ж и в а я мою р у к у .— Ты сл ы ш и ш ь? М не очень, о ч ен ь грустно с тобой р а с с т а в а т ь с я ,' милый! Nine н евы носим о грустн о с тобой р а зл у ч а т ь с я ! Я сидел к а к в воду опущ енны й. — П ер во е письм о ты п олуч и ш ь из А с т р а х а н и ,— п р о д о л ж а л а К сен и я.— Б о ж е , к а к я см огу п еть в так у ю ж а р у ! Е д и н ствен н ое у теш ен и е — а с т р а х а н с к и е ар б у зы . Н авер н о е, они у ж е поспели. Х очеш ь, милый, я п риш лю тебе целую п о двод у ас т р а х а н с к и х а р б у зо в , т ак и х б о л ь ш их, круглы х и п о ло саты х ? Н ет, п одводы б удет м ало. Я приш лю т еб е целы й в аго н ар б у зо в ! Б у д еш ь корм ить ими своих п исателей . — С паси бо, м оя р ад о сть . Н езач ем б а л о в а т ь п и с а телей. К том у ж е от а р б у зо в у них п р о п ад ет т в о р ч е с к а я ак ти вн о сть. С пасибо. У дари л в о к зал ь н ы й колокол. В купе за г л я н у л п р о водн и к и с к а з а л , что госп од п р о в о ж аю щ и х п р о сят п о ки нуть вагон . М ы п о ц е л о ва л и сь в последн ий р а з. У Ксю ш и бы ли м окры е г л а з а . У м еня, к а ж е т с я , то ж е. — Т р еб о в ан и я п р е ж н и е ,— п р о ш е п т а л а м оя в о зл ю б л е н н а я .— Н а кр аси вы х ж ен щ и н не гл я д ет ь и п и сать обо мне стихи. К стати , п ора бы у ж и в п р я м ь п о д ар и ть к ак и е-н и б у д ь опусы . Д а в н о ж д у . — П ри первой >ке встреч е в П и т е р е ,— п р о б о р м о т а л я, ещ е р а з ко сн у вш и сь гу б ам и ее губ, и покинул купе. В ы йдя из в а го н а , я п одош ел к откры том у окну, около кото р о го у ж е с т о я л а у л ы б а ю щ а я с я , з а п л а к а н н а я К сю ш а. Я в зя л ее руки и стал то р о п л и во ц ел о в а т ь их. П о е зд тр о н у л ся. Я ш ел ряд ом с окном и все ц ел о в ал , ц ел о в ал , ц ел о в ал К сю ш ины п ал ьц ы . П о е зд н аб и р а л ск орость. Я п о б е ж а л в сл ед з а в аго н о м . В ы сунувш и сь из о к н а, К сю ш а м а х а л а мне рукой. 185
ГЛАВА ПЯТАЯ ве недели я том лю сь в К ры м у без К сении. С тоской г л я ж у на море, н а горы , на пинии и ки п ари сы . С грустью в зи р а ю на к расоты Г у р з у ф а и А лупки. П е ч ал ь н о б р о ж у по а л л ея м Б о тан и ч еск о го с а д а . М р ач н о пью м а сса н д р о в ск и й п о р т вейн в винны х п о гр еб к ах Я лты . В ст р еч ая сь со мною в столовой и в п и сател ьско м п ар ке, Е в гр а ф П етрови ч з а б о т л и в о с п р а в л я е т с я о зд о р о в ь е О д и н ц о ва. — В ы зд о р а в л и в а е т ,— о твеч аю я н ем н о го сл о вн о .— С коро ем у р а з р е ш а т ход ить с косты лем . П ри х о д и т письм о из А стр ах ан и . «Ты м еня погубил, мой милый! Ц елы м и д н ям и т о л ьк о о теб е и д ум аю . Д а ж е на к о н ц ер тах т еб я не за б ы в а ю . О к о вар н ы й об ольсти тель! А с т р ах ан ь стр аш н о п ы л ь н а я и п р о в и н ц и ал ь н ая . Г о с ти н и ц а о т в р а т и т е л ь н а я . В а н т р а к т е ум ы ваю сь холодной водой , потом с а ж у с ь в кресло, и м еня д о лго о б м ах и в аю т п олотен ц ам и . П р е д с т а в л я е ш ь , к а к о в о мне на к о н ц ер тах ? Но успех чудови щ н ы й . Н а сцене с труд ом в ы л езаю из ц ветов. В ном ере от ц ветов не п о вер н у ться — з а д ы хаю сь от их а р о м а т а . Ц елу ю теб я, м иленький мой. С л ед ую щ ее письм о ж д и из Ц а р и ц ы н а . Я н ап и ш у его на твой п етерб ургск и й ад р ес, потом у что к том у врем ени ты у ж е будеш ь д о м а. Н е тер яю н ад еж д ы , что м оя л ю б е зн а я п у б л и ка вы п усти т м еня из А с тр ах ан и ж и во й . Е щ е р а з целую , и д о во л ьн о крепко. Не в зд у м ай мне' и зм ен ять. Я б есп о щ а д н а. . Твоя К.» Е в г р а ф П етр о ви ч п р о в о ж а е т м е^ я до тр о л л ей б у сн о й стан ц и и . У н ас ещ е есть в з а п а с е п я т н а д ц а т ь минут. С ад и м ся на скам ей к у. Я ставл ю р яд ы ш ко м свой ч ем о д ан . М олчим . Я ж д у . С ей ч ас он сп роси т м еня. И Е в гр а ф П етр о ви ч с п р аш и в ае т . — И все ж е я т а к и не понял: с кем вы стр ел ял и сь, и почем у все в ы гл я д ел о т а к т е а т р а л ь н о ? С н а ч а л а мне 186
к а за л о с ь , что это ро зы гр ы ш , весел о е и н евинное о зо р ство. П осле, к о гд а я уви д ел эти х о ф и ц ер о в в белом , я р еш и л , что вы з а т а щ и л и м еня на к и н осъ ем ку. О д н ако , к а к ни стр ан н о , ю питеров не бы ло и к и н о к ам ер ы т о ж е, И я н ед о у м евал . К о гд а ж е я у ви д ел н аст о я щ у ю кровь, я соверш ен н о р а с т е р я л с я . А потом — э т а б о г а т а я д а ч а и э та к р а с и в а я ж е н щ и н а , к о т о р а я т а к и сп у гал ась ... И з -з а нее вы и стр ел ял и сь? — И з -з а нее. — В ас в ы зв а л .н а д у эл ь ее м уж ? —' Д а , ее м уж . — И у него бы ли д л я этого о сн о в ан и я ? — Б ы л и . Н екоторы е. — Но к чем у весь это т м а с к а р а д ? О тк у д а в зял и костю мы и л о ш ад ей ? Д а б ы их р а зд о б ы т ь , вам п ри ш лось, н авер н о е, попы хтеть. А пистолеты ? В едь это были На сто я щ и е д у эл ьн ы е пистолеты с н асто я щ и м и пулям и! П оч ем у вы не о твеч аете? Н а ч и н а е т с я п о сад к а на* мой м а р ш р у т. П а с с а ж и р ы с вещ ам и у ст р е м л я ю т ся к тр о л л ей б у су . — Д о р о го й Е в г р а ф П етр о ви ч , в д етств е вы, н а в е р ное, слуш аіли п ласти н ки с р о м а н с ам и К сении Б р ян ск о й ? — К онечно, сл у ш ал . М ои род ители ее боготвори ли . Е сли не ош и б аю сь, у м еня ещ е о ст а л о сь н еск олько п ласти н ок. —- А вам не п риход и лось ви д еть ф о то гр аф и и этой п евиц ы ? — Н ет, не п риход и лось. А п очем у вы м е н я .о б этом с п р аш и в ае т е? М ы подходим к р аск р ы то й д вери тр о л л ей б у с а. — П отороп и тесь! — говори т к о н д у к то р ш а, в з г л я нув на мой билет. — С паси бо вам , милы й Е в г р а ф П етрови ч! — го в о рю я и целую с т а р и к а .— С п аси бо з а то, что в сам ы е роковы е минуты моей ж и зн и вы о к а з а л и с ь ряд ом со мною! С пасибо! Н а й д я свое м есто, вы совы ваю голову из о к н а. Т р о л л ей б у с м едлен н о т р о га е т с я . К о н д у к то р ш а д е л а е т мне зам еч ан и е : — Не вы со вы в ай тесь, гр аж д а н и н ! В ы с о вы в ать ся из окон зап р ещ ен о ! Е в г р а ф П етрови ч м а ш ет мне солом енн ой ш ляп ой , и я кри чу ем у, п р и л о ж и в ко рту л ад о н ь : — Я с т р е л я л с я и з-за нее, и з-за К сении Б рян ской ! 187
П о е зд и дет на север. К о л еса м ягко п остуки ваю т. Л е ж у на верхней полке и г л я ж у в окно. З а окном гр язн о - . ж елты е, мутны е воды С и в аш а. К ое-гд е в п р и б реж н ом тростн и ке — лодки. К ое-гд е на б ер егу — м аш и ны . Л ю дей не видно. П о е зд еле т а щ и т с я . С и в аш у нет кон ц а. З а с ы п а ю , п росы п аю сь. З а окном все тот ж е С и ваш . К о л еса м ягко сту ч ат на сты ках. ...К сен и я сей ч ас в В о л го гр ад е, то есть в Ц ар и ц ы н е. В олга т ам ш и р о к а я. И вообщ е, т ам р а з д о л ь е — д ал и н еогляд н ы е. П о В олге п л а в а ю т теп лоход ы , п р о н о сятся «м етеоры ». То есть «м етеоров», конечно, нет, а вм есто теп л о х о д о в — п ар о х о д ы , стари н н ы е, колесны е, н еу кл ю ж и е, м едли тельны е. Б у кси р ы т я н у т б а р ж и . Б укси ры и б а р ж и т о ж е стари н н ы е. С ловом , сп л о ш н ая .стар и н а. В купе д у х о та, х отя окно и откры то. В агон раска-' л и л с я под солнцем . Н а л б у моем пот, руки у м еня п о т ные, и весь я в п ротивн ом , лип ком поту. ...Я ж д а л К сению . Я ж д а л ее много л ет и д о ж д а л с я . О н а я в и л а с ь . О н а п р и ш ла о тту д а, из п рош лого. Т ам утро в ек а , а зд есь его вечер. О н а п р и ш л а ко мне м о л о дой, в р ас ц в ет е к р асо ты и сл ав ы . О н а м о л о ж е м еня на восем ь л ет и ст а р ш е' на ш естьд есят семь. О н а в п р а б аб к и мне годится. И з о к н а д у ет ветерок . К со ж ал ен и ю , он теплы й. Но п ах н ет он неплохо — степны м и т р а в а м и . ...К сю ш а лю би т м еня? И ли ей то л ьк о к а ж е т с я , что он а лю би т м еня? Но если д ей стви тел ьн о лю бит, м о ж ет и р азл ю б и т ь. Я ж е толком ещ е не зн аю , к а к а я он а. Б ы ть м ож ет, он а вл ю б ч и в а — б ы стро в л ю б л яе т ся и бы стро о х л а д е в а е т ? Б ы ть м о ж ет, он а вообщ е ветре- н иц а? Б ы ть "может, в Ц а р и ц ы н е он а у ж е з а в е л а ш аш н и с как и м -н и б у д ь м и ллион ером , в л ад ел ьц ем п ароход н ой ком пани и или м уком ольн ы х ф а б р и к ? Ч то, если он а р а з лю би т м еня и я у ж е не см огу п р о б и ться к ней, в д е в я т ь сот восьм ой? С и ваш н ак о н ец к о н ч ается. З а окном ж е л т а я с у х а я степь. Е е п ер есек ает го л у б а я п олоса ас ф ал ь т и р о в а н н о го ш оссе. П о ш оссе ед ут м аш и ны , гр у зо вы е и легко вы е, р азн ы х ц ветов. ...К ч ерту м аш ины ! К сю ш а п р ед п о ч и тает л о ш ад ей . К черту оп асен и я! Не п о льст и тся он а на м и лли он ера. К ч ерту пессим изм ! О н а м еня не р азл ю б и т . П р а в д а , он а м о ж ет ум ереть. О ди нц ов не у сп окои тся. Д а м ало ли что м о ж ет с нею сл у ч и ться. Нет, это немы слимо! Но вед ь она д а в н о у ж е у м е р л а и п охорон ен а на С ...ком к л ад б и щ е. 188
Н ет, это со в ер ш ен н е й ш ая нелепость! А если я ум ру р а н ь ш е ее? Н ет, я не д о л ж ен ее огорчать! К о л еса все стуч ат. З а окном у ж е не б е зж и зн е н н а я степь, а зел ен ы е п оля. П о е зд п р и б ав и л ходу. П о езд у о сто ч ер те л а ю ж н а я ж а р а . П о е зд д в и ж е т с я на север, п рям ех о н ьк о на север. Д о м а м еня ж д е т письм о из Ц а р и ц ы н а . «М илы й, с Б о ж ь е й п ом ощ ью я п р о д о л ж а ю свое турне. Ц а р и ц ы н см еш ной город. Он узки й и дли н н ы й , к а к зм е я. В олга т а к ш и р о ка, что д р у го го б ер ега и не видно почти. З а мною вовсю у х а ж и в а е т м естны й п р ед в о д и тел ь д в о р я н с т в а , б о гаты й степной пом ещ ик. К а т а л м еня по В олге в стари н н ой л а д ь е под к р асн ы м п арусом и с ц ы ган ам и . У просил спеть. Ц ы ган е мне п одп евал и . П о л у ч и л о сь очень недурно. С олнц е сад и л о сь. В олга б ы л а т и х а я -т и х а я . И мой голос р а зн о с и л с я н а д В олгой. А после в мою честь был устроен ск азо ч н ы й пир. О сетры на столе бы ли гр о м ад н ей ш и е, д а ж е см отреть н а них бы ло б о язн о . Ш ам п ан ск о е л и л о сь рекой. Тут я не п ела, пели то л ьк о ц ы гане. Н а ч а л и с в ел и ч ан и я. Я д а ж е п р о сл ези л ас ь. Ты м еня р евн уеш ь? П оревн уй , поревнуй м еня, м и лы й. Э то теб е п олезн о, это отв л еч ет т еб я о т твоих ю ных п оклонниц. П оревн уй м еня н ем н ож ечко. В чера п ер ед кон ц ертом всп о м н й л а, к а к мы езд и ли с тобою в М и схор, и т а к р а з в о л н о в а л а с ь , что плохо с л е д а первы е д в а р о м а н с а. Но в о вр е м я в з я л а себя в руки, и. п у бл и к а, к а к в сегд а, б у ш е в а л а . Е д в а п оки н ула я А ст р ах ан ь , к а к там н а ч а л а с ь эп и д ем и я холеры . З а д е р ж и с ь я т ам на н ед ельку... Б о г м еня х р а н и т ,— стал о бы ть, я ему у го д н а, ст а л о бы ть, он мною д оволен . Но ж а л ь моих ас т р а х а н с к и х п о ч и т ат е лей. З а что им т а к о е н есч астье? Ц елу ю т еб я н еж н о, но и стр астн о , н ат у р ал ь н о . Ни одна п оклон н и ц а т еб я т а к не поцелует. Д у м а й обо мне, обо мне, обо мне! Т олько обо мне! Верная тебе, любящая тебя К.» С п р а ш и ва ю м ату ш ку , звони л ли кто. С р азу не о т в е ч ает, м н ется, отводи т г л а з а . « Н ет,— го в о р и т,— никто не звон и л». 189.
О тк р ы в аю я щ и к п исьм енного сто л а, о ты ски ваю в нем К сю ш и н у б у л ав к у , б еру ее о сто р о ж н о з а остры й кончик, к л а д у на л ад о н ь , лего н ьк о п од к и д ы ваю ее и р ад ую сь, к а к ребенок, всп ы ш кам б р и л л и ан т а, н ап ом и н аю щ и м мне о новогодней елке. Ч е р ез четы ре м е сяц а я буду в стр еч ат ь с К сенией новы й 1909 год. В прочем , много в сяк и х собы тий м о ж ет п роизой ти з а четы ре м е ся ц а, н еп ред ви д ен н ы х роковы х собы тий... В ообщ е, я, к а ж е т с я , н ач и н аю з а б ы в а т ь с я и к п о д а р к ам суд ьбы о тн ош усь к а к к чем у-то д о л ж н о м у , к а к к чем у-то т ак о м у , чего я вполне достои н. Но достои н ли я? З в о н и т Х орош о зн ак о м ы й л и т ер ато р . — П р о ч и т а л твою кн и ж ку. Н еплохо. З р я ты п р и б ед н ял ся . О чень неплохо. — А р а з в е ...— н ач и н аю я. — Д а , д а , у ж е вы ш ла! — п ер еб и ва ет м еня Х орош о зн а к о м ы й .— У ж е три д н я п р о д ается! Б еги , п окупай. Д а п об о л ьш е бери. Р а с х в а т а ю т , п осле нигде не н ай деш ь. О собенн о п о н р а в и л ся «Ш орох п еска». Ш ед евр! Ч и т а л я его в м аш и н оп и сн ом виде и сл ы ш ал , к а к ты с а м 1 его ч и та еш ь , н еод н ок ратн о. Н о о т п еч атан н ы й ти п о гр аф ск и м сп особом он б ьет н ап о ва л . С л а в а п ер в о п еч атн и к у И в а н у Ф едорову! Ч то бы мы, сочи ни тели , д ел ал и , к аб ы не он? Н у и Г утен б ергу, конечно, т о ж е н изкий поклон. С ловом , п о зд р авл я ю ! В п ервом ж е кн и ж н ом м а га зи н е я в и ж у на витри н е свою к н и ж и ц у . С м инуту см отрю на о б л о ж к у з а т а и в д ы х ан и е. П о сл е вы п ускаю в о зд у х из л егки х и о б р а щ аю сь к п р о д а вщ и ц е: — У в а с н ай д е т ся сто эк зе м п л я р о в этого сб о р н и к а стихов? В ни м ательн ы й , д олги й в з г л я д п р о д авщ и ц ы , п о д о зр и тел ь н о е д о л го е ее м олчан ие. — А зач ем вам столько? — В идите ли, я о б о ж а ю стихи этого п о эта и н еск о л ь ко л ет с нетерп ен и ем , с огром н ы м нетерп ен и ем , с п рям о- та к и ж у тк и м нетерп ен и ем ж д а л его третью книгу. И у м ен я есть много д р у зей , которы е т о ж е л ю б я т стихи этого п о эта, а у них есть зн ак о м ы е, которы е то ж е ... — Вот и п рекрасн о! — ехидно у л ы б а е т с я п р о д а в щ и ц а .— П у сть в аш и м ногочи сленн ы е д р у з ь я ; а т а к ж е зн ак о м ы е в аш и х д р у зей , а т а к ж е зн ак о м ы е зн ак о м ы х в аш и х д р у зей , если т а к о в ы е и м ею тся, п р и х о д ят в н аш м а га зи н и сам и п окуп аю т эту к н и ж ку. У н ас не о п т о в а я т о р го в л я кн и гам и , а р о зн и ч н ая. Б о г в а с зн ает , м о ж ет 190
бы ть, вы сп ек у лян т? С куп аете д еф и ц и тн ы е и зд а н и я и после то р гу ете ими на черном ры нке! — В ам к а ж е т с я , что я п охож н а сп ек у лян та?. — С р а зу не р а зб е р е ш ь . М о ж е т , и п охож и . — Но н еуж ели эти стихи — д еф и ц и т н а я л и т е р а ту р а? — А кто зн ает , в д р у г д е ф и ц и т н ая ? — Вы п ер ес т р ах о в щ и ц а ! П о л и ст ай т е сб о р н и к — р а з в е т ак о е м о ж ет н р а в и т ь с я всем? П р о д а в щ и ц а п ослуш н о л и стает. — Д а , д ей стви тел ьн о , чуш ь к а к а я -т о ! Д а ж е риф м ы нет. Т ак и я н ап иш у. И зач ем т о л ьк о и зд а ю т всяк ую ерун ду, б у м агу и зв о д я т ? Но все р ав н о , сто эк зе м п л я р о в я вам не п родам . Не имею п р а в а . — Т огд а п озови те, п о ж а л у й с т а , д и р е к то р а. П о я в л я е т с я д и р ек то р — х о р о ш о одеты й, хорош о п рич есан ны й и гл ад к о вы бри ты й ч ел о век с н ем н ож к о исп уган ны м и г л а за м и . Я сп р аш и в аю его, есть ли каки е- н ибудь зак о н о д а т е л ь н ы е акты , о гр ан и ч и в аю щ и е п р о д а ж у п еч атн ой п родукци и в го су д ар ствен н ы х м а га зи н а х . — З а к о н о д а т е л ь н ы х ак то в н ет,— о тв еч ает д и р е к тор,'— но у к а з а н и я и м ею тся. — Ну, а если книгу п о к у п ает сам автор? — Т огда д р у го е дело. — Я и есть" ав то р этой кн и ж ки стихов. — А -к а к вы это д о к а ж е т е ? — Там есть м оя ф о т о гр аф и я , п осм отри те. Д и р е к т о р о т к р ы в ает п ервую стр ан и ц у -и р а с с м а т р и в а е т мой п ортрет. — Н а ф о то гр аф и и вы в ш л яп е и в а с тр у д н о у зн ать. П р е д ъ я в и т е п аспорт! П р е д ъ я в л я ю . — Л а д н о ,— с д ае т ся н ако н ец д и р е к т о р ,— я п родам вам п я т ь д е с я т э к зем п л яр о в . Б о л ь ш е у н ас попросту нет. П р о д а в щ и ц а , б р езгл и в о к р и в я яр к о н ак р аш ен н ы е губы , д о л го з а в о р а ч и в а е т в б у м агу мои п я т ь д е ся т э к зем п л я р о в . П отом он а т а к ж е д о лго п е р е в я з ы в а е т п ак е т бечевкой. — З а ч е м вы т ак о е пиш ете? — с п р а ш и в а е т он а, п о гл я д ев на м еня с п резрен и ем . — С ам не знаю ! — отвеч аю я вп олн е ч истосерд еч но. В ы ходя из м а га з и н а , я о гл яд ы в а ю с ь. П р о д а в щ и ц а не сп у ск ает с м еня у н и ч т о ж а ю щ его в з г л я д а п р и щ у р ен ных гл аз. 191
З в о н и т Зн об иш ин . — П о зд р а в л я ю т еб я, д р у ж и щ е! К н и га на п ять с плю сом , на б ольш ой п алец! О п ять ты утер нос всем этим р и ф м о п л етам ! Ты у ж м еня и звини, я д а в е ч а бы л не в духе — к ар ти н у мою з а б р а к о в а л и , не п ри н яли на о се н нюю в ы став к у . П лохой у н ас с тобой п о лу ч и л ся р а з г о вор. Б о л ь ш е всего п о н р ави л о сь « С ч астье м л ад ен ц а» . Ты, б р ат, гигант! З в о н и т Н астя. . — Н адею сь, ты п рости ш ь м еня з а н азо й л и в о сть, но я куп и ла твой сборн ик. Ты н егодяй , но ты гений. Я тебе ты щ у р а з го в о р и л а и ещ е р а з говорю — ты гений! « Х о р о ш ая все ж е Н а с т я ,— д у м а ю .— Я ее б роси л, а она все р ав н о зво н и т и все р ав н о тв ер д и т, что я гений. В ер н ая все ж е Н а ст ас ь я » . — С т еб я п р и ч и т ает с я ,— п р о д о л ж а е т Н а с т я .— П р и гл аси л бы м еня к у д а-н и б у д ь поси деть по стар о й д р у ж б е. «А почем у бы и нет? — д у м а ю .— К сен и я где-то на В олге о б ъ е д а е т с я осетрин ой , у то п ает в ц ве т ах и строит гл азк и к ак и м -то там п р ед во д и тел ям д в о р я н с т в а . О тчего ж е я не м огу провести вечер с ж ен щ и н о й , к о т о р а я м еня лю бит, к о т о р а я мне п р ед ан а и к о т о р а я ни с кем не к о к етн и ч ает?» — Х орош о, Н а с т а с ь я . Я п р и гл аш аю т еб я в ресто р ан . В ы би рай лю бой. П о сы л аю свою к н и ж к у в В орон еж с так о й д а р с т венной надпи сью : « Е в гр а ф у П етр о ви ч у О б р езк о ву , м оем у о б ая т е л ь н о м у со тр ап езн и к у и о т в а ж н о м у сек у н д ан ту с п о ж ел ан и ем тв о р ч еск и х у д ач и с н ад еж д о й на п оним ание». К к н и ж к е п р и л а га ю зап и ску . «М илы й Е в г р а ф П етрови ч! Н и когд а не за б у д у о к а зан н у ю В ам и услугу. Я оценил В аш у см ел о сть и В аш е б ла го р о д с т в о . Е сли о к а ж е т е с ь в моем городе, непрем енно позвон и те. В от В ам т е л е ф он — ... Б у д у сч астл и в у зн а т ь В аш е мнение о сти хах. Навеки и целиком Ваш...» 192
«М илы й, я ж а л е ю , что за п р е т и л а теб е п и сать. С какой рад остью я п о луч и ла бы кон верт с моим ад р есо м , н ап и сан н ы м твоею рукой! С како й о сто р о ж н о стью я бы его р а з о р в а л а ! С каки м волнением я бы в ы т а щ и л а из к он верта тво е письм о, р а зв е р н у л а бы его, п о вер тел а бы его в ру ках , п о д е р ж а л а бы его на л ад о н и , п о н ю х ала бы его; у се л а сь бы п оудобн ее в кресле и п р и н я л а сь читать! С к о л ьк о л а с к о в ы х слов н ап и с ал бы ты мне! С колько п оцелуев п о сл ал бы вм есте с клочком бум аги! С а м а р а — город б о гаты й и ж и воп и сн ы й . О н а мне б о л ь ш е н р ав и т с я, чем Ц а р и ц ы н . Но очень бою сь с а м а р ских ж у л и к о в. К огда вы х о ж у гу л ять, сним аю с себ я все д р аго ц ен н о сти . О стаю сь в одних с е р е ж к а х . Не б удут ж е, д у м аю , о т р ы в а т ь у м еня серьги вм есте с у ш ам и ? М ес т ный п оли ц м ей стер п р и с тав и л ко мне д л я о х р ан ы д вух гр о м ад н ы х , до зу б о в воо р у ж ен н ы х у сачей . Н о я все р ав н о п о б аи в аю сь. Вот если бы ты бы л со мною! С ам а р ск и е купцы совсем н ен орм альн ы е. Д а в е ч а , п осле к о н ц ер та, они несли м еня на р у к ах по всем у го р оду до гостиницы . А впереди ш ли м у зы кан ты и и гр ал и м елоди и моих ро м ан со в. Д в и ж е н и е на у л и ц а х п р е к р а ти лось. В сю ду стоял н ар о д и т а р а щ и л на м еня г л а з а . У ж е у с т а л а от в о л ж ск о го р а з д о л ь я и свои х г а с т р о лей. У том ляю т б есчи слен ны е п ереезды , тесны е ж е л е з н о д о р о ж н ы е купе и уны лы е н ом ера в уб огих п р о ви н ц и ал ьн ы х го сти н и ц ах. М не п о со в ето в ал и за и м е т ь свой собствен н ы й в аго н и р а з ъ е з ж а т ь по Р осси й ской и м п е рии в д ом е на к олесах. А не купить ли мне, д ей с т в и тельн о, н еб ольш ой в аго н ч и к со сп ал ен ко й , с б у д у ар ч и - ком, с кухонькой, с ком н аткой д л я прислуги и ч и стен ь ким удобны м т у ал ето м ? К а к ты д у м ае ш ь ? О д н ак о х о л ер а б еж и т з а мною по п ят ам — он а у ж е д о сти гл а Ц а р и ц ы н а ! Ей, н ат у р ал ь н о , хоч ется м еня д о гн ать и п огубить. Г о во р ят, что ж е р т в д о во л ьн о много и м еди ц ин а почти б есси л ьн а. А н а р о д во л н у ется, и ещ е н еи звестн о, чем все это кон чится. У паси нас, Господи, от всех этих у ж а со в ! Н апи ш и мне письм о, од н о-ед и н ствен н ое, но хорош ее, очень, очен ь хорош ее письм о. В нем ещ е р а зо ч е к р а с с к а ж и мне, к а к ты м еня лю би ш ь. С ловом , к р аси во , к а к это д ел аю т поэты , в письм енном виде о б ъ яс н и сь мне в лю бви . Н ачн и как -н и б у д ь так : «В первы е я встрети л П и с ь м о и з С а м а р ы . 1937 Г. Алексеев
теб я в в аго н е п ри город н ого п о езд а, которы й н а п р а в л я л с я от стан ц и и Т оксово в П етер б у р г. Ты си д ела ко мне спиной, и л и ц а твоего я не видел. Но я с р а зу д о г а д а л с я , что это ты ...» И т а к д а л е е . А д рес простой: Н и ж н и й Н о в город, гости н и ц а «В ен а». К огда я д о б ер у сь до Н и ж н его, письм о у ж е б удет ж д а т ь м еня. Ц елую т еб я сд ер ж ан н о , чтобы о ст а л и с ь силы ц е л о в а т ь при встрече. Навсегда твоя К.» Б у ф ет К л у б а л и т ер ат о р о в . Н ар о д у немного. С езон ед в а н а ч а л с я . Л и т ер ат о р ы ещ е н е ж а т с я на б ер егах п о кинутого мною л а зу р н о го м оря или си д ят в глухих д е ревн ях , пью т сам огон и н а с л а ж д а ю т с я ар о м ато м п о д линной Р уси. С и ж у в уголке, ч то-то ем, ч то-то пью, о чем -то д ум аю , что-то п рип ом и н аю , ни на кого не гл я ж у , ни с кем не з а г го в ар и в а ю — си ж у скром но. Ко мне кто-то подходит. Не в и ж у кто, потом у что си ж у не п о д ы м ая гл а з. И не хо ч ется мне п о д ы м ать г л а з а , не х оч ется мне сей ч ас ни кого ви д еть, и д о сад н о мне, что кто-то подходит. — С алю т! — п рои зн оси т п одош ед ш и й хриплы м , л аю щ и м , не п р ед вещ аю щ и м ничего хорош его и, увы , д о во л ьн о зн ак о м ы м голосом . Э то П росто зн ак о м ы й л и т ер ат о р . Он вечно то р ч и т в этом б уф ете. С н а ч а л а си д и т один. П осле к ком у-н и б уд ь п о д с а ж и в а е т с я . З а т е м к ним п ри со ед и н яю тся трети й , ч етверты й , п яты й... И т а к они си д ят, пью т, р а с с к а зы в а ю т ан ек д о ты , и сн ова пью т, и о п ять р а с с к а зы в а ю т ан екдоты . А потом кто-ни б удь из них и дет за н и м а т ь ден ьги у б у ф етч и к а, и они все си д ят и у ж е очень гром ко р а с с к а з ы в а ю т не очень п р и стойны е ан ек д оты , и кто-то з а т я г и в а е т « В и н оград н ую косточку в теплую зем лю зар о ю » , и б уф етч и к вы ходи т и з-за стойки, чтобы сооб щ и ть им, что «у н ас не пою т», и пою щ ий, у сты д ясь, за м о л к а е т , но вскоре они н ач и н аю т петь хором «В д ал ек и х степ ях З а б а й к а л ь я » , и б уф етч и к им у ж е не в ы го в а р и в а е т , потом у что это’ б есп олезн о. — П ри вет! — отвеч аю я П р о сто зн ак о м о м у , по- п р еж н ем у н а него не гл я д я , а он са д и т ся н ап р о ти в м еня и к л ад ет локти на стол. — Ч то з а д р я н ь ты л а к а е ш ь , стар и к ? У т еб я печень или сердц е? И ли ты не при д ен ь га х ? Б р о сь ты ж а т ь с я ! Ты ж е им енинник, т р и у м ф ат о р , м иллионер! Т р етья к н и га — это не сем ечки. Ты у ж е м атеры й сти хотворец . Ты у ж е м ем уары м о ж еш ь п и сать, стар и к . М о ж е ш ь в сп о 194
м и н ать о свои х т в о р ч еск и х п о р ы в ах и д ел и т ь с я опы том с л и тер ату р н ы м и щ ен к ам и . Д а в а й ко н ьяч к у хлопнем з а твою очеред н ую победу! Я встаю , н а п р а в л я ю с ь к стойке, б еру б уты лку к о н ь я ку и в о зв р а щ а ю с ь на место. П росто зн ак о м ы й н а л и в а е т к о н ь як в рю м ки. П ьем . Он сн о ва н а л и в а ет . П ьем . О н о п ять н ал и в а е т . П ьем . Он п рои зн оси т дли н н ы й и очен ь с о д ер ж ат ел ь н ы й мОнолог. — З н а е ш ь , стар и к , я д а в н о хотел теб е с к а з а т ь . Ты в р о д е не д у р а к и п и сать ум ееш ь. Но не то ты что-то п иш еш ь, не т у д а т еб я все зан о си т. М уд ри ш ь ты , к у р о л еси ш ь, колесом ход иш ь, на голове стоиш ь. Х очеш ь всем у тер еть нос — вот, мол, како й я своеобы чны й! А зач ем теб е это, стар и к ? П оч ем у ты н о рови ш ь всех о тто л к н у ть и от всех о тк о л о ть ся ? П оч ем у ты н а всех гл яд и ш ь св ы со к а? П о ч ем у ты никого не п р и зн аеш ь, никого в грош не ст а ви ш ь ? В ечно ты в сторон ке, вечно сам по себе — ни с кем ты не пьеш ь, ни с кем ты не д р у ж и ш ь , ни с кем ты д а ж е и п о р у га т ь с я не ж е л а е ш ь . Не скучно ли тебе, ста р и к , одном у-то? Не б о язн о ? Не то ск ли во ? П р е д тобою п р я м а я д о р о га , п ер в о к л ассн о е ш оссе со всем и у к а за т е л ь н ы м и зн а к а м и , с р а з д е л и тельн ой полосой и к и лом етровы м и сто л б ам и . Н а ж м и на п ед ал и и дуй вперед! Ты ж е м о ж еш ь, я зн аю . А т еб я все тя н е т на гр язн ы е п роселки , а ты все т р я с е ш ь с я по у х а б ам , все и щ еш ь ч его-то в ч а щ о б а х и н а б о л о т ах . З р я ! В ы пьем ещ е, стари к ! Я ж е теб е д руг, я т еб я лю блю ! Ч естн ое слово, лю блю ! И я ви ж у, к а к теб е плохо. Т еб я почти не п еч атаю т, т е б я почти не зн аю т, о тебе почти не пиш ут. У т еб я небось и б аб -то сто ящ и х нет! Р а д и чего с т р а д а е ш ь ? А в д р у г не вы й д ет это у теб я, не у тр еш ь ты всем нос, не о б ст ав и ш ь ты всех и не п р о р веш ь ся в д ам к и ? Ш ан сы у т е б я , конечно, есть н екоторы е. Но ри ск-то, ри ск-то какой! Я п они м аю твой принцип — п ан или п р о п ал . К р аси вы й принцип, с т а р и к ; горды й, б л аго р о д н ы й принцип. Но стр аш н ы й , стр аш н ы й он, этот твой принцип! В едь м о ж еш ь о с т а т ь с я и без ж у р а в л я , и без синицы . В едь м о ж еш ь о с т а т ь с я с носом , стар и к , со своим соб ствен н ы м носом и б о льш е ни с чем! Н альем ещ е по одной! С л ы ш ал я, что хоч еш ь ты в з я т ь с я з а р о м ан об этой ... о В ронской. — О Б р я н с к о й ,— п о п р авл я ю я. — И зви н и , о Б р ян ск о й . П о х в ал ь н о , п о х вал ьн о , с т а ри н а. П о р а п о п р о б о в ать теб е си ленки и в п розе. В друг вы йдет! В друг п ойдет у т е б я это дело! В друг об р у ш и ш ь 7 * 195
ты на н ас бесц ен н ы е ш едевры ! П и ш и , стар и к , пиш и! А кто он а б ы л а, э т а Б р я н с к а я ? О н а, кажется, пела? Р о м ан сы вроде бы п е л а ц ы ган ски е? А почем у ее п о з а бы ли, ты не зн аеш ь ? К н аш ем у столи ку п о д с а ж и в а е т с я третий. — П о зн ак о м ьт есь! — говори т П росто зн аком ы й . — М ы у ж е зн а к о м ы ,— говорю я и у д ал яю сь . — Ты н еи сп рави м , стари к ! — кри чит мне. всл ед П росто зн ак о м ы й .— А м ож ет, теб е не стоит б р а т ь с я за ром ан ? А, стар и к ? Я на сл у ж б е. С егодня у м еня л ек ц и я о Д р ев н ем Е гипте, о н ач ал е Н ового ц а р с т в а , о врем ени п р ав л ен и я вели кой Х атш еп сут. В сякий р а з, к о гд а я ч и таю эту лекц и ю , на м еня н ах о д и т стр ан н о е волнение. П оч ем у? Ц а р и ц а ж и л а в п я т н ад ц а т о м веке до н аш ей эры . Н ас р а зд е л я ю т т р и д ц а т ь п ять веков. В об щ ем , конечно, п устяк , но о д н ак о ... В олнение н ем н о ж к о м еш ает мне говорить. — Х атш еп су т б ы л а ум н а и к р а с и в а . О н а не л ю б и л а войны . Е е ц а р с т в о в а н и е б ы ло мирным и счастли вы м . Н а Е ги п ет никто не н а п а д а л , Е ги пту никто не у гр о ж а л , Е ги п ет б л а го д е н с т в о в а л . С трои ли сь х р ам ы , в о з д в и г а лись о б ели ски , в ы р у б ал и сь в с к а л а х обш и рны е г р о б ницы , в ы сек ал и сь из гр ан и т а вели чествен н ы е статуи . И ск у сство п р о ц в етал о . Е го цветы были утонченны и ж ен ствен н ы , к а к с а м а Х атш еп сут. Ц а р и ц а п о сл ал а к о р аб л и в стр ан у П унт. К о р аб л и в ерн ули сь и п ри везли н еведом ы е б л а го в о н и я , н еви д ан н ы е б есценны е к а м ен ь я, н еслы хан н ы х дикови н ны х ж и вотн ы х, а т а к ж е с в я щ е н ные д е р е в ь я в к а д к а х . Д е р е в ь я п осад и ли у х р а м а , сам о го у д и ви тел ьн о го из всех х р ам о в Е ги п та. Е го построил д л я ц ар и ц ы зодчи й С ен-М ут. Он п очи тал ее, к а к богиню , и 'л ю б и л , к а к ж ен щ и н у . В от этот храм . П л о ск и е его т ер р а сы п од ы м аю тся к п одн ож и ю г р а н ди о зн ы х отвесн ы х ск ал , к а к бы я в л я я с ь д л я них п ье д естал о м . А вот и са м а Х атш еп сут! П о гл яд и те, к ак и е у нее г л а з а — они д о х о д я т до висков! П о гл яд и т е, како й кр аси вы й у нее нос — с легкой горбинкой! А како й у нее рот — вы т о л ьк о п огляди те! Ее п асы н о к Т утм ос Третий н ен ави д ел свою м ачеху. Он р в а л с я к в л асти , он м ечтал о в ой н ах, он ж а ж д а л крови и сл ав ы п о л к о в о д ц а. К о гд а ц а р и ц а у м ер л а, он п овелел р а зб и т ь все ее статуи и стереть ее и м я со всех об елисков: Но не все у д а л о с ь р а зб и т ь и стереть. 196
П осле л ек ц и и м еня о к р у ж а ю т студенты . ■ — С к аж и т е , п о ж а л у й с т а , почем у он а с т а л а в л а с т и тельн и ц ей Е ги п та? В едь по за к о н у трон д о л ж е н был з а н я т ь Т утм ос? — Э то т а й н а , которую п оглоти ло врем я. — А п р а в д а ли, что Х атш еп сут б ы л а еди нственн ой ж ен щ и н о й -ф ар а о н о м ? — Д а , это п р а в д а . З а три ты сяч и л ет т о л ьк о этой ж ен щ и н е в о з д а в а л и ц ар ск и е почести, т о л ьк о ей не см ели гл я д ет ь в г л а з а , т о л ьк о ее одну б о ял и сь н а зы в а т ь по имени. П о зж е б ы л а ещ е К л ео п ат р а, но т о гд а Е гипет был у ж е иным. — А гр о б н и ц а ее со х р а н и л ась ? — С о х р ан и л а сь . Но о стан к и ц ар и ц ы и сч езли б е с следно. — А гр о б н и ц а С ен -М ута? — И гр о б н и ц а С ен -М ута н ай д е н а , но его мумии в ней не о к а за л о с ь . — А Х атш еп сут у м е р л а м олодой? — Д а , м олодой. Но о б ст о я т е л ь с т в а ее см ерти не вы яснены . В ы йдя из л екц и он н ой ауд и тори и , я в стр еч аю Л . — П оч ем у у в ас сего д н я т а к о е необы чное л и ц о? — с п р а ш и в а е т он а с т р ев о го й .— Вы зд о р о вы ? — Не вп о л н е,— п р и зн аю сь я .— К о гд а я читаю одну из лекц и й о Д р ев н е м Е гипте, мне почем у-то в сегд а н е зд о р о ви тся . — А, понимаю ! — у л ы б а е т с я Л .— Э то в а ш а б о ж е с т в е н н а я Х атш еп сут! Вы см еш ной. В лю б и лись в п о койницу. А кругом столько ж и в ы х к р а сав и ц ! ...Н очью мне сн и тся Д р ев н и й Египет. Сон яркий , четкий, цветной. Он за п о м и н а е т с я ц ели ком , со всеми п одроб н остям и . Я бос. И д ти трудно. Н оги по щ и ко л о тку уто п аю т в м елком песке. О н ещ е н егоряч и й — солн ц е ед в а взо ш л о и круглой о р а н ж е в о й ды ней л е ж и т н а кром ке пусты ни. П р ед о мною д в и ж е т с я д ли н н ы й синий т р е у го л ьн и к моей тени. С воим остри ем он у стр ем л ен на за п а д . Т ам , вперед и, на за п а д е , р о зо в еет г р я д а н евы соких гор. О с т а н а в л и в а ю с ь . В пяти ш а га х от м еня у сам о го к р а я тени л е ж и т ж е л т о в ат о -сер ы й д и ск р а з м е ром с т а р е л к у д л я суп а. Д е л а ю ш а г вперед. Д и с к п о д п р ы ги в ает и, р ас п р я м и вш и с ь, к а к п р у ж и н а , п р е в р а щ а е т с я в п о лу т о р ам етр о в у ю зм ею . П о д н яв голову, зм е я см отри т на м еня. В ее м ален ьк и х ж е л т ы х г л а з к а х 197
у гр о за и реш им ость. Е е хвост, и зв и в а я с ь , з а р ы в а е т с я в песок. И з ее п олуоткры того р т а в ы с о вы в аетс я к р а с ный, р азд в о ен н ы й на конце, тр еп ещ у щ и й язы ч ок. «Это не ж е л то п у зи к , а кое-что п охуж е!» — д у м аю я и, о тск о чив в сторону, б р о саю сь б е ж а т ь . Но б е ж а т ь ещ е т р у д нее, чем идти, и вскоре я сн о ва п ер ех о ж у н а ш аг. Горы п р и б л и ж аю т ся . П е р ед ними п о я в л я е т с я з е л е н а я п олоса. О н а ста н о в и т ся все ш ире, и я у ж е зам еч аю , что это не о д н а, а д в е зелен ы х полосы , р азд ел ен н ы х тр етьей , ц вета д ы м ч ато го х р у с т а л я . Х р у стал ь м ер ц ает под св ет л о -го л у бым, огром ны м и пусты м небом . Тень м оя у к о р а ч и в а е т с я . С олнце у ж е п р и п ек ает спину и икры ног. В зо б р а в ш и с ь н а песчан ы й холм , я г л я ж у на ш ирокую реку, к о т о р а я спокойно теч ет м еж д у низким и зелен ы м и б е р е гам и и п р о п а д а е т в бесконечн ости на ю ге и на севере. Горы у ж е б ли зко. У их п о д н о ж и я в и д н еется к ак о е-то н евы сокое сту п ен ч ато е строени е со м н о ж ество м колонн. У пав на колени, я ск лон яю го л о ву п еред вели кой рекой, к о т о р а я по воле богов ты сяч ел еть я м и о р о ш а ет своим и п ро х лад н ы м и во д ам и р аск ал ен н ы й п есок пусты ни. О т к у д а -т о о тту д а, из Н убии, из таи н ствен н ы х ю ж н ы х стран , где ж и в у т ч ерны е лю ди и где нет город ов и х р ам о в, о тк у д а-то о тту д а, из б есп ред ельн ости , все тек ут и тек у т эти б л а го д а т н ы е воды , д а р я щ и е ж и зн ь р ы б ам и п ти ц ам , к р о к о д и л ам и б егем о там , зе м л е п а ш ц а м и во и н ам , в сем о гущ и м ж р е ц а м и сам ом у Б огу, ж и в у щ ем у среди лю дей, и м я кото р о го не см еет п рои зн оси ть ни один см ертны й. У моих ног на б ерегу реки л е ж и т больш ой город. П л о с кие кры ш и п р яч у тся среди п альм . С л ев а, н ев д ал ек е, в о зв ы ш а ю т ся о свещ ен н ы е утрен н им солнцем м асси вн ы е пилоны х р а м а . С бегаю с х о л м а и иду по узко й за т е н е н ной ул о ч к е м еж д у глухим и, лиш ен ны м и окон, г л и н я ными стен ам и . Т о щ а я п я т н и с т а я к о ш к а нетороп ливо п ереход и т д орогу. Н австр еч у мне ш а г а е т см углы й почти голы й ч ел о ве к в короткой белой ю бочке на б ед р ах . Он гонит п еред собою красн ую корову, п о ш л еп ы в а я ее тонким п рутиком по ко стл я в о м у за д у . У коровы на ш ее м едны й колокольчи к. Он м елоди чн о п о зв я к и в ает . З а к о ровой на д о р о ге о стаю тся ш и роки е зел е н о в ат ы е л е пеш ки. У ли ц а к о н ч ается, и я в и ж у свящ ен н у ю д ор о гу сф и н ксов, ух о д ящ у ю к п илон ам х р а м а . П о к р а я м д о роги, з а сф и н ксам и , то л п и тся н арод . Б егу вд о л ь дороги к хр ам у . М ел ь к аю т отп о л и р о ван н ы е до б л еск а крупы гран и тн ы х чудови щ . Ч то-то больн о колет мою ногу. С а ж у с ь на кам ен ь и в ы т а ск и в аю из п одош вы острую 198