Рукопись Артём Захаров По ту сторону сознания

View Рукопись Артём Захаров По ту сторону сознания flipbook.

ПО ТУ СТОРОНУ СОЗНАНИЯ

2

ПО ТУ СТОРОНУ СОЗНАНИЯ АРТЁМ ЗАХАРОВ 2026 3

УДК 821.161.1-312.9 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Захаров А. По ту сторону сознания / А. Захаров — Самиздат, 2026 — (Миры сознания) ISBN Марку казалось, что жизнь полна хаоса, и чтобы не сойти с ума, нужно повторять каждый день одно и тоже. Он не искал перемен ни в работе, ни в личной жизни, пока судьба не перетасовала карты. Автомобильная авария, тяжёлые воспоминания из детства и встреча с родители в прошлом. Что это — всего лишь игра воображения или шанс понять, кто он на самом деле? Как обрести себя, когда реальность превращается в лабиринт памяти? Как и все мы, он пытается выбраться из плена собственных иллюзий. Преодолевая страх, Марк проходит путь трансформации, где границы между истиной и вымыслом стираются. «По ту сторону сознания» — увлекательное путешествие, насыщенное искренними переживаниями, внутренними противоречиями и борьбой с самим собой. Погрузитесь в историю, где каждая страница открывает новые горизонты самоопределения. УДК 821.161.1-312.9 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 ISBN © Захаров А., 2026 4

Если долго смотреть в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. Фридрих Ницше Встреча с самим собой принадлежит к самым неприятным. Карл Густав Юнг 5

6

Если вы чувствуете, что вам нужна экстренная психологическая помощь, то обращайтесь в фонд «Быть Человеком» по QR-коду выше. Это бесплатно. Также связаться с ним можно по электронной почте: being-human@blacksquare.ru Не игнорируйте вопросы ментального здоровья. 7

8

ПО ТУ СТОРОНУ СОЗНАНИЯ 9

10

1. Никогда доподлинно не знаешь, чем закончится твой день. Будет ли это очередное удушающее совещание на работе, где ты безмолвно считаешь трещины в потолке? Осмелишься ли наконец пригласить на свидание ту самую девушку, от которой без ума последние полгода? Позовут ли тебя выпить вечером, или коллеги снова соберутся своей старой компанией? Подобные загадки просыпаются с нами каждое утро и часто разрешаются сами собой. Хотя, если честно, я бы предпочёл, чтобы их не было вовсе. Я бы предпочёл знать всё наперёд. Лучше пусть будут серые, но предсказуемые будни, где радость — исключительно праздничный атрибут, как у большинства людей. Ведь что плохого в стремлении к порядку в нашем жестоком, хаотичном мире? Но жизнь не спрашивает, чего ты хочешь. Она решает за тебя. И делает это без предупреждения. К сожалению, тернистым уроком мне далось то, что прошлое — это не архив, а живой противник. В какой бы далёкий угол мы ни прятали боль, как бы ни заваливали её тоннами повседневных дел, она всегда всплывает на поверхность. Всегда. Те, кто терял друзей, хоронил любовь, или держал за руку умирающего человека, знают: такие раны не затягиваются. Они только дремлют, как вулкан перед извержением, а потом возвращаются. И как ни старайся, от них не сбежать. Рано или поздно бумеранг вернётся и сшибёт тебя с ног в самый неподходящий момент, а боль злополучно вырвется наружу. Без предупреждения. Без извинений. 11

И тогда ты внезапно понимаешь: всё это время не ты хранил свою боль. Это она хранила тебя — в своих чёрных лапах, терпеливо дожидаясь своего часа. Со мной это произошло 20 октября 2021 года. Посреди броского кабинета, обустроенного дизайнерской мебелью, доктор Руссель приглушила свет, сделав его более тёплым и расслабляющим. Её седеющие каштановые волосы были убраны назад в толстый пучок, а пятнистая далматиновая блузка скрывала от лишних глаз элегантные руки, которые держали столько разбитых судеб, что я невольно подумал: не носит ли она длинные рукава, чтобы скрыть шрамы от чужих когтей? Доктор взяла со столика старую записную книжку — потрёпанную, исписанную сотнями травмирующих историй, — и медленно направилась к креслу, напоминающему гигантское яйцо, вылупившееся из фантазии какого-то скандинавского дизайнера. Старый продавленный диван мне нравился больше. Он был, как гамак, который принимает тебя целиком. А кожаное кресло вызывало одно лишь раздражение. Я, как заведённый, перекладывал вельветовые подушки за спиной, пытаясь найти позу, в которой моё тело не напоминало бы мне о том, как плохо оно вписывается в этот мир. — Итак, что привело вас ко мне сегодня? — спросила она, глядя на меня с интересом. — Простите, доктор Руссель… — Мириам. — …что объявился в поздний час. Я знаю, что у вас были планы. — Всё в порядке, Марк, не переживайте. — Её голос прозвучал мягко, как плед в холодный вечер. 12

— Знаю, что терапия прервалась полгода назад, несмотря на ваши рекомендации, но случился такой кавардак, что в одиночку боюсь с ним не справиться. За окном — голоса, смех и чей-то топот по асфальту. Звуки ползли мурашками по шее, нашёптывая, что за стенами кабинета бурлит жизнь, в которой у каждого своя правда, свои драмы. Доктор поставила на деревянную тумбу диктофон — раритетный, с потёртыми уголками, явно повидавший немало исповедей. Её пальцы на мгновение задержались у виска, поправляя непослушную прядь. — Вы правильно сделали, что позвонили. Каждому может понадобиться помощь. Здесь — безопасная гавань. — Навалилось столько, что мы можем застрять до самого утра. — Не оглядывайтесь на часы. Просто рассказывайте. У вас это всегда отлично получалось. — Спасибо. Пожалуй, начать стоит с того дня, когда меня сбила машина. — Хорошо. — Это было по дороге с работы. Не знаю, как это объяснить… но после столкновения меня занесло в прошлое. Моя нога отбивала нервную дрожь по полу — монотонный стук, как будто дятел долбит дерево. И вдруг взгляд наткнулся на него: портрет Арнольда, погибшего от туберкулёза брата Мириам, в тонкой чёрной рамке. Его веснушчатое лицо, застывшее в вечных двадцати пяти, висело между красным дипломом Амстердамской школы и пятном солнечного света на стене. — Он умер за три дня до защиты своей диссертации. Хроническая паранойя, — однажды сказала Мириам. Тогда я впервые заметил, как её пальцы сжали подлокотник кресла. 13

Теперь, глядя на него, я ловил себя на странном чувстве — будто вижу свою старую фотографию, которая никогда не существовала. Те же ямочки на щеках, тот же беспорядочный узор веснушек через переносицу. Может, поэтому она так легко согласилась на мой внезапный визит? Видела во мне того, кого не успела спасти. — Понимаю, что в мои слова трудно поверить, но я буквально провалился в прошлое, — произнёс я, стараясь звучать уверенно, хотя внутри меня всё бурлило. — Продолжайте, — сказала Мириам, делая короткую запись. — В первый раз я провалился лет на шестнадцать. Тогда ещё проводили референдум по принятию Конституции ЕС, и в центре города — протестные марши. — Да, припоминаю что-то подобное. — Потом события стали ускоряться. Сперва я наткнулся на маму в молодости, потом был арестован на студенческом митинге, прятался от бандитов в телеге с сеном, чуть не стал крестоносцем и даже видел коронацию… — Стоп, Марк. Так не пойдёт. Вы знаете правила: обо всём — по порядку и с максимальными подробностями. — Извините… Я просто отвык за полгода перерыва. — Ничего страшного. Давайте углубимся в день инцидента. Что было незадолго до этого? * * * Меня вырвало из сна внезапно и безжалостно, как пробку из перегретой бутылки. В семь утра комнату охватил грохот — не музыка, а какое-то насилие над звуком: утробный бас, визжащие гитары и хриплый вопль, который кто-то осмелился назвать вокалом. 14

Я сразу понял — это опять Ричард, сосед сверху, для которого понятие «тишина» не существовало. Он переехал этим летом из Техаса, привезя с собой не только чемоданы, но и веру в то, что настоящий рок должен быть громким. Но его плейлисты — не Queen, не Nirvana, а бессвязная пошлятина, которую он гордо называл техасским саундом. Его совершенно не волновало: выходной или будний день на дворе. Жалобы соседей превращались для него в белый шум. Иногда, на две-три недели могло наступить затишье — ровно столько, чтобы мы начали надеяться, что тирада кончилась, а потом всё возвращалось на круги своя. Как сезонная аллергия, против которой нет лекарства. Я часто думал, что музыка была для него лишь предлогом. Его истинной страстью было умение доводить людей — особенно за рулём такси, где он с удовольствием орал на местных водителей, которых считал полными идиотами. Едва открыв глаза, мне хотелось скрутиться калачиком, накрыться одеялом с головой и вернуться в безмятежный сон. Античная галера несла бы меня вдоль дюн к лавандовому горизонту и островам, которых нет на картах, — островам подлинного счастья. Но в реальности звон не утихал, становясь всё громче. Я впился лицом в подушку, пытаясь запечатать уши, но голос певца проникал даже сквозь пух. Это была не музыка. Это было нападение на органы чувств, методичное, расчётливое и с осознанием полной безнаказанности. Бум! После мощного припева с потолка сорвался кусок штукатурки и упал прямо на одеяло. Последняя капля. Моё терпение лопнуло. — С меня хватит! Посмотрим, как тебе понравится это, приятель! — рявкнул я, схватив в прихожей ложку для обуви. Я обрушил всю ярость на несчастную трубу, уходящую вверх по стене. Барабанил так, как будто мечтал стать ударником в группе Ричарда, но стеснялся отправить демо. 15

В тот миг я всерьёз пожалел, что стал маркетологом, а не шахтёром. С моими навыками разрушениями на угольных копях я был бы незаменим. Работал бы сейчас на месторождении под Реймсом и жил без забот, припеваючи! И — о чудо! — музыка оборвалась. Не стихла, а именно оборвалась, как трос у перегруженного лифта. Наступила сладкая, благоговейная тишина. Та самая тишина, когда, кажется, можно услышать, как мысли оседают пылью на подоконнике. Лишь отдалённые гудки машин напоминали, что мир за окном всё ещё существует. К сожалению… — Другой разговор, — прошептал я, чувствуя, как напряжение уходит и плечи разжимаются. Я сделал глубокий вдох, вбирая в себя редкий миг покоя, и тут же замер. Пол под босыми ногами горел ледяным огнём. — Бог ты мой, как холодно! — вырвалось само собой. Как вы знаете, в Ательвиле, куда ни глянь, беды с отоплением. Здесь холод просачивался сквозь стены, как вода сквозь решето. Сколько бы власти ни трепались о реформах перед очередными бессмысленными выборами, ничего не менялось. Каждый раз, когда они обещали что-то, я представлял, как их слова превращаются в морозные узоры на стекле — красивые, но бесполезные. Люди в этом районе замерзали тихо, без протестов. Они давно поняли, что надежды им не видать, как и тепла. Я скрипнул зубами, вспоминая свою прежнюю квартиру на бульваре Десмулена. Там было тепло даже в самые лютые зимы. Но ностальгия — роскошь для тех, у кого есть выбор. Сейчас надо мной висели, как гильотина, счета за обучение в колледже. Каждый месяц я отрезал от себя кусочек комфорта, чтобы заплатить за право когда-нибудь выбраться отсюда. — Осенью будет несладко! — предупреждал мсье Жаккар, владеющий вместе со сварливой, ревнивой женой половиной здания. 16

Однако он не уточнил, что в сезон цены на обогреватели взлетят до небес, а отыскать хороший агрегат, способный прослужить больше года, станет почти невозможно. Те, что были в продаже, умирали через месяц, как мотыльки от огня. Спасали только одеяла толщиной с матрас, вязаные свитера с запахом нафталина и пушистые тапочки, напоминающие медвежьи лапы. После утреннего душа — быстрого, чтобы не опоздать на работу, — я натягивал всё это, точно доспехи. Не столько от холода, сколько от понимания: осень здесь — не время года, а состояние души. Выключив будильник, я взглянул на нераспакованные коробки с торчащими футболками в углу. Они стояли друг на друге, как пирамида, перекрывая телевизор и еле-еле проникающий солнечный свет. А сами футболки служили флагами капитуляции перед моим извечным противником — бытом. — Когда же я вас разберу? — пробормотал я, чувствуя, как плечи снова наливаются тяжестью. Тускло-серые стены уже не казались унылыми и не так раздражали, как раньше. Время притупило их безликость. Хотя повесить картину Исаака Маймона всё же не помешало бы. Зато книжный шкаф, встроенный от стены до стены, стал настоящим открытием. Он стонал под весом оставленных прежними жильцами сокровищ: потрёпанных томов по истории Франции, глянцевых журналов о Лионе и биографий Карла Великого с закладками на страницах, где кто-то однажды остановился, чтобы передохнуть. Но главным подарком оказался виниловый проигрыватель с царапинами на крышке. Это был настоящий раритет! В то утро я осторожно опустил иглу на пластинку и убавил громкость, чтобы «La Vie en Rose» звучала только для меня. Луи Армстронг хрипло шептал свою правду о жизни, а я снова почувствовал, что съёмное жильё всё-таки может быть домом. — Вот так гораздо лучше, — улыбнулся я, ощущая, как мелодичный джаз заполняет пространство вокруг. 17

Моя кухня была крошечной — зажатой между прихожей и ванной, как постскриптум в конце книги. Я щёлкнул выключателем, и лампа разлила жёлтый свет по единственной сохранившейся фотографии мамы — той, у которой была разорвана половинка с отцом. Бекон зашипел на сковороде, полоски болгарского перца заалели, а зелёный лук затанцевал в облаке индийских специй, щекоча запахом нос. И в тот момент я понял: если в мире и есть что святое, так это магия готовки. Никто не убедит меня, что это — рутина, ведь каждый новый ингредиент может перевернуть всё, как карта в колоде. Это не рутина, это алхимия. Нужно лишь смешивать вкусы и вдыхать ароматы, пока они не станут воспоминаниями. В какой-то степени сковорода — это метафора жизни: иногда пригорает, но чаще дарит спасение. Чайник закипал, а размешанные яйца вот-вот должны были повалиться на сковороду к бекону. И тут — Тьма. В целом районе пропало электричество, как будто кто-то толкнул домино. — Этого ещё не хватало! — проворчал я, глядя на нарезанные овощи, томящиеся в мисках. Холодильник пуст — ни крошки хлеба для спасительного сэндвича, только десяток яиц, бесполезных без света. Я провёл пальцами по запотевшей полке, оставив след среди бутылок с соусами. Полчаса бесплодных поисков продуктов и попыток оживить плиту стали воплощением всего моего утра. — Сегодня только кофе, как всегда, — сказал я, запихивая пустоту в желудке глотком горечи. Часы прижались к запястью. Сумка грузно упала на плечо. Перед уходом на работу взгляд зацепился за таблетки. Полупустые колбы пароксетина и пропранолола лежали на столе, точно улики на месте преступления. 18

Не осуждайте меня, доктор. Ваши указания были предельно чёткими: закончить курс к июлю. Здесь вопросов нет. И технически я не нарушил правил. Просто откладывал приём, глотая вместо таблеток… воздух. Это тёплое лето обмануло меня. Оно стелилось по подоконникам, звенело в стаканах с лимонадом и шептало: «Ты же нормальный». «Ты справишься». «Справишься сам». И я верил. Верил, потому что стало просто стыдно объяснять, зачем мне всё это принимать… А зря. 19

2. Дверь на лестничную клетку распахнулась от моего толчка, ударившись о стену с глухим стуком. В животе всё мгновенно свернулось в тугой узел — не от кофе, не от голода, а от запаха. Мятные леденцы и одеколон — узнаваемая смесь. Прямо передо мной, отпрянув на шаг, замер мсье Жаккар. Его глаза — два окошка в мир паранойи — расширились до размеров блюдец. Казалось, он ждал этого момента. Словно я не просто неосторожно открыл дверь, а ворвался в его личную трагедию. — Чтоб меня! Вы что, слепой?! Осторожнее, мсье Легранд! — зыкнул он, хватаясь за перила. — Простите. Я вас не заметил, — пробормотал я, стараясь скрыть смущение, но голос предательски дрогнул. Лестничный пролёт, соединяющий этажи единой цепью, как артерия, внезапно сузился. Воздух стал густым и тяжёлым, почти осязаемым — пропитанным недоверием, раздражением и чем-то ещё. Чем-то, что не проговаривается вслух, но висит между людьми, как запах гари после пожара. Жаккар потёр ушибленное плечо круговыми движениями — слишком медленно, почти театрально. Его пальцы впивались в ткань пиджака, будто массируя не мышцы, а собственную обиду. Когда его взгляд пополз по мне — от растрёпанных волос к нечищеным ботинкам сверху вниз — по спине пробежали мурашки. В его глазах читалось знакомое выражение: «Опять ты!». 20

Ноэль Жаккар — ходячее противоречие в поношенном твидовом костюме. Раньше его имя красовалось в светских хрониках Орлеана. Он умудрялся мелькнуть в пяти разных салонах за вечер, оставляя за собой шлейф дорогого табака и нерешённых интеллектуальных споров. Офицер авиации, командир эскадрильи «Сигар», чья выцветшая фотография до сих пор висела на доске почёта министерства войны. Человек, способный цитировать Фуко между глотками кальвадоса и спорить о структурализме, пока остальные пытались понять, что это вообще такое. Но судьба — та ещё злодейка — подловила его в Кот-д'Ивуаре. Неудачная военная операция (ставшая позором для всей Франции). Ранение в плечо. И вот он, бывший полковник, теперь ковыляет по лестнице, ощущая, как шрам тянет кожу болезненным напоминанием при каждом шаге. А его жена… Эта женщина превратила свою неудовлетворённость в настоящее искусство! Её голос, способный пробить три бетонных этажа, мог бы стать тестом на прочность для любой звукоизоляции. — Идёте на работу? — спросил он, тоном следователя. — Да, немного опаздываю. — Язык сам собой выдал безобидную ложь, а мозг уже искал пути отступления. Ключ покорно повернулся, не застряв в замке, как обычно, — маленькая победа в бесконечной войне с этим домом. Но стоило мне вильнуть к ступенькам, как воздух за спиной снова сгустился. Жаккар последовал за мной. Не догонял. Не ускорялся. Просто шёл, сохраняя дистанцию ровно в три ступени, до самого низа. Как тень. Как хищник, неторопящийся с атакой. Будто мы участвовали в странном, немом танце, где он вёл, не касаясь меня, но и не отпуская. — Кстати, как раз собирался заглянуть к вам вечером, — бросил он небрежно, и я сразу же почувствовал, как напряжение в груди нарастает. — Правда? Посмотреть матч с марсельским «Олимпиком»? — Что там смотреть? Наши жёлто-красные их разнесут в пух и прах! 21

— О, совершенно не сомневаюсь! — поддакивал я. — Слышали, кого они подписали? — Эрнандеса? Слыхал-слыхал. — Гору денег отдали, лишь бы усилить нападение. — Если серьёзно, Марк… — Его тон мигом охладел, а улыбка спала с лица. — …жду от вас квартплату. Последние платежи вы задерживали. Повторений мне бы не хотелось. — Я смогу расплатиться в конце недели, как придёт зарплата. Наш спуск сопровождался гулким эхом. Подошвы брякали по бетонным ступеням, словно предупреждали об опасности. И вдруг, на повороте между третьим и вторым этажами, пространство перед нами… перестало существовать. Его занял Габриэль Бошемен. Он был, как пробка в бутылке. Не просто человек, а живое воплощение клаустрофобии. Его плечи втиснулись в проём, а грудь тяжело дышала, точно паровоз перед крутым подъёмом. Я прижался к перилам, ощущая холод сквозь рубашку. Страх сковал всё тело — тот самый, что заставляет замирать кролика перед удавом. Каждая встреча с Бошеменом была, будто русская рулетка с матерью природой. Медведь хотя бы следует инстинктам — его действия можно предугадать. А этот человек? Он был, как сжатая до предела пружина в будильнике — тикающая, дрожащая и готовая в любой момент сорваться. — Доброе утро, Габриэль! Как рыбалка? — спросил Ноэль. Бошемен поднял ведро, полное серебристых окуней. Вода хлюпала между ними, выплёскиваясь мутными каплями на пол — каждая оставляла угольный след. Запах тины, водорослей и чего-то затхлого витал вокруг его фигуры, словно невидимый шлейф. Его резиновые сапоги, заляпанные илом до самых колен, издавали чмокающий звук при каждом движении. Казалось, Габриэль принёс с собой не просто улов, а кусок речного дна. 22

— Отличный улов! — выдавил я, превозмогая страх. В ответ — тишина. Его взгляд скользнул по мне, как тусклый фонарь по асфальту — без тепла, без интереса. В глазах мерцала плоская, бездонная пустота, будто выжженная пустыня, куда даже эхо не долетает. — Эта махина должна побить прошлогодний рекорд. Где вы тогда ловили? — продолжил Жаккар, играя в эту странную игру. — В Ла-Луи, — скупо ответил Габриэль. — Здесь тянет на приём на пятнадцать человек, а то и на двадцать! Мы дружно засмеялись. Искусственно. Фальшиво. Потому что так положено. Бошемен будто был вырезан из камня. Его лицо оставалось неподвижным, похожим на заброшенную фабрику эмоций. Внешние механизмы давно заржавели, но то, что происходило внутри — за кирпичной стеной невозмутимого фасада — оставалось загадкой. — Хорошая шутка, — процедил он в ответ, и его губы изогнулись в имитации улыбки. Жутковато. Неуклюже. Мой кивок был отработанным движением, точно голова сама собой склонилась под приказом невидимой маски. В этом молчаливом поединке мы с Бошеменом были равными соперниками — двумя мастерами, превратившими свои лица в непроницаемые экраны. Где-то под ними ещё теплились человеческие эмоции, но никто из нас уже не мог сказать, где кончалось притворство и начинался настоящий «я». — Как ваша благоверная? — спросил Ноэль, обращаясь к Габриэлю. — Жанетт скоро поправится, по словам врачей. Думаю, обошлось. Я не уловил сути их разговора, но лучше было не спрашивать. — Передавайте ей мой любезный поклон. 23

— Обязательно, мсье Жаккар, — ответил Бошемен чуть более мягким голосом, чем прежде. — Что ж, до скорого. Зовите на рыбу, не откажусь! — Габриэль, как обычно, промолчал, но в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания: уговор состоялся. Никто в доме не сомневался, что за его спиной тянется след криминального прошлого. То ли он когда-то перешёл дорогу не тем людям, то ли сам был «не тем человеком», решавшим раз и навсегда чужие проблемы. Говорили, мол, для его задержания однажды собрали целый отряд жандармов — спецгруппу, точно готовились штурмовать не человека, а целую крепость. И самое странное: в тот день его так и не нашли. Бошемен будто сквозь землю провалился, а через неделю снова появился во дворе, невозмутимо чиня свой велосипед, словно ничего не было. До выхода оставалось всего два пролёта, но с Жаккаром за спиной расстояние превращалось в мучительную вечность. Каждая ступень давалась с усилием, будто лестница превратилась в эскалатор, движущийся против нас. Его дыхание — сиплое и неровное — вибрировало у меня в затылке, нарушая ритм моего собственного. Я прибавил ходу, но тут же услышал, как участились его шаги. Он не приближался, но и не отставал, сохраняя между нами тревожную дистанцию. — Помнится, Марк, — вернулся Ноэль к прежней теме, — вы как-то упоминали о конце недели. Я на это больше не куплюсь. Ваши обещания мне уже порядком надоели. — Уверяю, мсье Жаккар, в моей фирме иногда случаются задержки с выплатами, — сказал я, разводя руками в безысходности. — Бабушка из Прованса заболевает так, что нужно раскошелиться на терапию. Ломается любимая машина… — У меня нет бабушки и машины тоже нет. — Знаете, вот здесь уже… — Он провёл ладонью по шее, словно лезвием. — …чепуха от арендаторов. Вы либо платите, как было оговорено, либо съезжаете. Точка. 24

Неловкое молчание внезапно разорвалось скрипом трости по бетону. Мадам Тейлин, согнувшаяся над своей палкой из чёрного дерева, покоряла лестницу, сопровождая каждое движение потоком недовольства. Она проклинала всех, кто имел отношение к строительству здания, обделённого лифтом. Её слова разносились по округе, как пулемётные очереди — отрывистые, звонкие и с характерными шипящими интонациями. На грязные словечки на родном китайском старушка никогда не скупилась. Впрочем, откуда мне знать китайский? Может, она бормотала под нос дела по уходу за внуками или список покупок. — Здравствуйте, мадам Тейлин! — Жаккар поклонился, вдруг превратившись в образец вежливости. Старушка остановилась, переводя дыхание: — А, это вы, Жаккар! — Её голос дрожал от усталости, но глаза блестели, как звёзды в ночи. Традиционный утренний ритуал под названием бессмысленная беседа с соседями начинался снова: — Как ваши внуки, мадам Тейлин? — спросил Ноэль. — Что? — Она приложила ладонь к уху. — Внуки. Как внуки? — уточнил я, повысив голос. — Разбойники, что разгромили мою квартиру?! — Её лицо неожиданно озарилось улыбкой. — К глубокому сожалению, замечательно. Только что сбегала за снотворным, чтобы усыпить этих монстров до приезда родителей. Мадам Тейлин замерла на секунду, изучая наши лица горящими глазами — проверяла, дошла ли шутка. И когда она всё-таки поймала мой растерянный взгляд, громовой хохот разорвал воздух. Старушка хохотала так искренне, что хлопала себя по бедру, а свободной рукой ухватилась за перила, боясь рухнуть на пол. 25

Моё напряжение мгновенно растворилось, словно кто-то выдернул пробку из бочки с тревогами. Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке, и мышцы лица расслабляются. — А это кто? — спросила она, ткнув тростью в мою сторону. — Это Марк Легранд. Пока ещё наш с вами сосед, — ответил Ноэль, сделав акцент на слове «пока». Упрёк в мой адрес читался на поверхности, но я не реагировал — чересчур прельщало любопытство мадам Тейлин. Она просканировала меня глазами сверху донизу, словно пыталась определить, подхожу ли я под её стандарты, и сказала: — Должно быть, порядочный, воспитанный юноша. Жаккар закашлял от удивления, а я покраснел. — Очень приятно с вами познакомиться, мадам Тейлин, — ответил я, протягивая руку. — Вот видите! — воскликнула она. — Совсем застенчивый! Посмелее быть не помешает, сынок. Её морщинистая рука похлопала меня по запястью вместо рукопожатия: — Ладно, пойду кормить своих балбесов. Жаккар, как всегда, рада вас видеть. А ты, Марк, заходи как-нибудь на чай. Дождевые капли медленно сползали по ржавым перилам, точно слёзы самого дома, уставшего от своей же судьбы. На последних ступенях, выныривающих из-под карниза, стояли мутные лужи — кривые зеркала, в которых отражалось свинцовое небо. Я задержал взгляд на их дрожащей поверхности, представляя, что вот-вот — ещё чуть-чуть — и хозяин квартиры исчезнет. И наступит тот долгожданный момент, когда утро вернётся в привычное русло. Когда я смогу наконец остаться один. — Понимаете, мсье Жаккар, есть вещи, которые не в моей власти: медленная система здравоохранения… 26

— Я ждал очереди к окулисту всё лето! — перебил он, и его голос дрожал от раздражения. — …неучи в орлеанской полиции… — Эти лопухи никого в жизни поймать не могут, — добавил Жаккар с презрением. — …и странная череда ураганов в августе… — Гюстава с восьмой улицы, про которого я тебе рассказывал, помнишь? — Припоминаю, — ответил я, рыская в памяти. — У него снесло крышу ресторана, представляешь? — Ноэль рассмеялся, даже хрюкнув от смеха. — Так ему и надо! Вздумал заигрывать с моей женой. — Поэтому-то и прошу вас дать мне отсрочку до конца недели. — Нет, мы поступим по-другому, — сказал он, и моё сердце ухнуло в пятки. Жаккар замер у начала лестницы, выпрямив спину — так, как учат только в армии. — Пятница — крайний срок. Не успеваете, ищите другое жильё. Вот так. Его слова повисли в воздухе, как приговор. Бездушный, жестокий приговор. — Я постараюсь, мсье Жаккар, — ответил я, чувствуя, как надежда просачивается сквозь пальцы. — Очень на это надеюсь. — Максимум — субботний вечер, — попытался я ещё раз. — Пятница, Марк, и не днём позже. Пятница, — повторил он, точно это было единственное, что имело значение. 27

3. Едва мы закончили наш разговор, как взгляд упал на Паскаля — бездомного, ставшего душой нашего двора. Он был и негласным стражем порядка, и хранителем подвала, и тем, кто всегда знал, у кого из соседей именины. Он настолько органично вписался в пейзаж с новеньким фонтаном, деревянными скамейками и горшками гортензий, что двор без него казался пустым — как дом без порога: формально целый, но лишённый чего-то важного. Паскаль всегда был вежлив и достоин, как старый аристократ, которому пришлось обжиться в новом, не слишком дружелюбном мире. Одни останавливались, чтобы перекинуться с ним парой слов, другие отводили взгляд, будто боясь, что нищета заразна. Он же в ответ лишь слегка приподнимал шляпу — жест, от которого у нормального человека должно сжаться сердце. — Эй, Паскаль! Чем это ты занят? — окликнул его Жаккар. Тот поднял голову, и на его обветренном лице появилась добрая улыбка. — Доброе утро, мсье Жаккар! Рад вас видеть. Сушу одежду после ливня. — Паскаль развешивал вещи на спинке скамейки с точностью музейного смотрителя. — Убирай эти лохмотья сейчас же! — рявкнул Ноэль, грозно махнув рукой. Паскаль замер, но сохранил спокойствие. — Вы же видели, что творилось ночью… — Мне плевать! Не хочу тут видеть мокрую одёжку. Тебя одного хватает сполна, — фыркнул Жаккар. 28

Я не выдержал: — Вы же понимаете, что стоит вам уйти, как он… — Ну ещё бы! Он снова здесь всё развесит! Распугивает нормальных жильцов второй год подряд! — Это всего на пару часов. Не буду больше вас тревожить, — мягко добавил Паскаль. — То же самое ты говорил в первый день! — взорвался Жаккар. — Нет, пора вызывать полицию. Сколько можно! — Они не приедут, — ответили мы с Паскалем в унисон. На секунду воцарилась тишина. Жаккар резко дёрнул головой и засунул руки в карманы — швы на старом пиджаке натянулись, будто вот-вот лопнут, — и, нарочито громко топая, зашагал вверх. Его шаги гремели, как обратный отсчёт перед следующей ссорой. Мы с Паскалем переглянулись. Всё было понятно без слов: конфликт повис в воздухе, как незакрытая скобка в математическом уравнении. Жаккар был не из тех, кто просто так сдаётся. Это была лишь пауза, временное перемирие, за которым обязательно последует очередная попытка доказать свою правоту. Паскаль не врал про ночной ливень. Орлеан затопило вдоль и поперёк. Даже в нашем укромном дворике, спрятанном от шумной проезжей части, ступить было некуда. Но сквозь разрывы в облаках уже пробивалось солнце, неожиданно тёплое для середины осени. Его лучи ласково грели мои веснушки, появившиеся весной, и окрашивали веки в розовое полотно, стоило только закрыть глаза. Паскаль копался в мешке, выуживая мокрые вещи. — Помочь чем-нибудь? — спросил я, проверив часы. — Пустить к себе пожить было бы замечательно! — усмехнулся он, но в глазах блеснул огонёк надежды. — Быть может, скоро сам к тебе переберусь. 29

— Ха! Место занято, друг мой. Очередь не двигается, — сказал он, качая головой. Я знал его историю — в прошлом он прослыл известным ставочником. Паскаль не любил обсуждать это, но проигрыш шестизначного наследства долго был на слуху в Орлеане. Рулетка, скачки, покер — каждая новая игра становилась попыткой отыграться и в итоге лишь затягивала петлю. Стоило потерять крупную сумму, как в ход шла следующая, затем — следующая, пока не осталось ничего. Совсем ничего. Теперь только точные движения пальцев, перебирающих монеты у фонтана, напоминали о тех временах. Но кто знает — может, в этом безумии была своя логика? Родители прочили ему карьеру нотариуса — скучную, размеренную и предсказуемую до тошноты. А он выбрал дорогу, где каждый шаг был исключительно его решением. В этом смысле он действительно вырвался из клетки — просто ценой свободы стала вся его прежняя жизнь. — А почему ты промок? — опомнился я, раскидывая куртку на скамью. — Ты ведь ночуешь в том приюте на улице Лилля? Паскаль тяжело вздохнул: — Вчера у них было «перенаселение» (он показал кавычки в воздухе). Народу, как на концерте Imagine Dragons. Пришлось ночевать у фонтана. — Чёрт… Мне жаль. — Пустяки! Главное — дождаться решения соцслужбы. — По работе? — Да, на днях обещали ответ — берут ли меня. Глядишь, три года на улицах подойдут к концу. Паскаль развесил последнюю мокрую рубашку, завершая обустройство своей импровизированной сушилки. Мы в унисон запрокинули головы, подставляя лица 30

ослепительному солнцу. Ладони, сложенные козырьком над бровями, отбрасывали на лица ажурные тени, будто кружевные маски на карнавале. Несмотря на все различия, тогда нас с ним объединяло простое человеческое желание: чтобы этот капризный осенний свет продержался подольше и хоть ненадолго Орлеан перестал быть городом серых зонтиков. Чтобы, как в детстве, можно было поверить, что солнце пришло раз и навсегда. Паскаль щурился, и в морщинках у его глаз танцевали солнечные зайчики. Скорее всего, он вспоминал те редкие дни, когда утро начиналось не со звука дождя, а с золотистых пятен на стенах от рассвета. Те самые дни, когда легко подниматься по утрам. — Как ты это делаешь? — спросил я. — Что именно? — Паскаль прищурился. — После всего. Остаёшься таким… позитивным? Он рассмеялся — без горечи: — Хочешь знать, в чём мой секрет? — Да, хочу! — Чёрные полосы — только одна сторона монеты, Марк. Рано или поздно они заканчиваются. Главное — дождаться. — Как-то слабо верится, — пробормотал я, пиная камень. — Возможно, твоя белая полоса ещё впереди. Я пробирался сквозь утренний Ательвиль, нервно копаясь в сумке. Наушники снова остались дома — проклятье! Город просыпался в привычном диссонансе: визг тормозов сливался с перебранкой таксистов у памятника Жанне д'Арк, где водители соревновались в изощрённости ругательств. Их брань, пёстрая, как витраж, звенела в морозном воздухе. Прохожие реагировали так, как смотрят уличные драки — с осуждением и завистью. 31

На проспекте Якобинцев светские львицы застыли, будто расставленные декорации. Их улыбки, сахарные, как глазурь, не сочетались с ядовитыми сплетнями, сыпавшимися из накрашенных губ. Они переминались с ноги на ногу в дорогих ботильонах, как будто боялись тронуть грязный тротуар. Но настоящими философами были дорожные рабочие — бородатые мастера своего дела, чьи сгорбленные фигуры напоминали вопросительные знаки. Они ковырялись в асфальте так сосредоточенно, что, даже когда пробка разрасталась до невероятных размеров, лишь пожимали плечами и продолжали работать. Казалось, они не расчищали ливнёвки, а высекали иероглифы какого-то древнего послания, понятного только им. И сквозь весь этот водоворот слова Паскаля звучали в уме с кристальной ясностью: «Твоя белая полоса ещё впереди». Засмотревшись на уличную суету, я не заметил бордюр и споткнулся. — Да чтоб тебя! — выдохнул я, чудом не врезавшись в почтовый ящик. Сердце бешено заколотилось, а в ушах тут же зазвенело от адреналина. Потирая колено, я увидел в двух шагах витрину прославленной часовой мастерской Ролана Пьеро. За стеклом, среди редких антикварных циферблатов (тех самых, что когда-то отсчитывали время для обитателей Елисейского дворца и кавалеров Пале-Рояля), мерцали золотые стрелки, словно подмигивая мне. Сам мастер — седовласый старик с руками ювелира — любил повторять, что он всего лишь простой ремесленник. Но в его руках даже дешёвые будильники оживали и обретали душу. На углу Жоржа Пармиду и Этьена Лаве ноги сами собой замерли. Передо мной высился фасад «Мон Гоз» — кафе, где пахло детством и корицей. Там даже воздух напоминал кленовый сироп, пропитанный ароматом свежей выпечки и старых книг. Солнце играло в витражах, рассыпая по стенам разноцветные блики. Мозаика над входом — переплетение виноградных лоз и ласточек — всё ещё сверкала, как и десятилетия назад. 32

Да, вдоль Луары теснились десятки прекрасных заведений: «Л’Антидот» с его нежными эклерами, «Монтекристо», где бариста выводил на кофейной пенке настоящие шедевры, но «Мон Гоз» был особенным местом. В юности, в самый тяжёлый период, я стоял у этих дверей, собираясь зайти и, наконец, принять, что родителей больше нет. Но тогда не хватило смелости переступить порог. Не хватает и сейчас. Груз воспоминаний нахлынул внезапно — тяжёлый, липкий, как варенье. Веки налились свинцом, а в глазах заструились предательские слёзы. К счастью, загорелся зелёный, и поток людей подхватил меня, унося прочь. Унося туда, где не надо решать, готов ли ты сегодня снова стать тем мальчишкой с разбитым сердцем. Вдруг толпа расступилась, и из неё вырвался парень в чёрной толстовке. Его капюшон, натянутый до бровей, скрывал лицо, но не мог скрыть резкий толчок, от которого я едва удержался на ногах. — Эй, осторожно! — выпалил я, поправляя ремень сумки, свалившейся с плеча. Незнакомец даже не обернулся — лишь пригнул голову и рванул вперёд, лавируя между прохожими, как футболист, уходящий от защиты. В тот же момент грузовик, поворачивающий на перекрёстке, взревел тормозами в сантиметре от меня, обдав лицо горячей волной выхлопных газов. Фух! Пронесло. Инстинктивно я хлопнул по заднему карману и ощутил лишь пустоту там, где должен был быть кошелёк. — Ах ты мерзавец! — взвизгнул я, и вся грусть мгновенно испарилась, сменившись яростью. Не думая, я рванул за ним, расталкивая толпу: — Стоять! Стоять, тебе говорю! 33

Сердце стучало, как молот, выбивающий ритм тревоги. В ушах раздавался гул пульсирующей крови. Чёрный капюшон мелькал впереди, то появляясь, то исчезая среди людей, как акулий плавник в море. Ноги подкашивались, но я бежал, чувствуя, как злость разливается по всему телу. Воришка оглянулся через плечо. Его глаза испуганно блеснули — и он рванул с удвоенной скоростью, исчезнув за поворотом. Прохожие встретили меня равнодушием. Они копошились в своих делах, медлительные, точно улитки. И тут — финальный аккорд. Передо мной вынырнула пожилая пара с инвалидной коляской. Пришлось резко затормозить, чтобы не кувыркнуться через них. Пустой желудок сводило судорогой, добавляя к ярости ещё и тошноту. В тот момент я в полной мере ощутил последствия месяцев без тренировок. Лёгкие горели, как после марафона, а в висках отозвалось: «Ты уже не молодой, дружок. Тебе двадцать один». На перекрёстке судьба нанесла последний удар: патрульная машина окатила меня грязной водой из лужи с ног до головы. — Чёрт возьми! — вырвалось у меня, пока грязные струйки стекали по лицу, оставляя солёные дорожки на губах. Бежать больше было бессмысленно. Всё было кончено… — Стой! — хрипло выдохнул я, наблюдая, как чёрная толстовка растворяется в городском пейзаже. Упустил, скажете вы, и будете совершенно правы. Хуже всего были не промокшие до нитки джинсы, липнущие к ногам, и не ощущение собственной беспомощности, а то, что в кармане этого подлеца болтались мои последние деньги. Те самые, что должны были помочь продержаться ещё неделю. 34

Перекрёсток сжал мне горло ледяной ладонью. Всё, покрываясь серой акварелью, поплыло, и я уже не различал, где земля, а где небо. Дышать не получалось. Я судорожно хватал ртом пустоту, но лёгкие сминались, будто бумажные пакеты. Грудь сковало стальными обручами, боль разрывала её изнутри. Я вцепился пальцами в фонарный столб, ощущая, как ржавый металл въедается в кожу. — Сынок, с тобой всё нормально? Хриплый голос пробился сквозь шум в ушах. Передо мной стояла расплывчатая фигура — старик со здоровенной тростью. Его морщинистое лицо искажалось в такт моему прерывистому дыханию. — Давно уже ненормально… — пробормотал я, не думая, что говорю это вслух. Старик наклонился ближе, и я уловил запах дешёвого табака. — Чего? Говори громче! Я выпрямился и вытер пот с лица. — Всё… Всё в порядке. Сейчас пройдёт. Но это была ложь. Всё было далеко не в порядке. И вряд ли когда-то будет. 35

4. 2008 год Средняя школа имени Симоны де Бовуар. Обеденная перемена в корпусе B. Я мчался вниз по лестнице и спотыкался на каждом шагу, будто ноги внезапно перестали слушаться. За спиной — топот десятка ног и звериный азарт в голосах тех, для кого я был всего лишь живой мишенью: — Беги, беги, Легранд! Тебе не поздоровится! — Голос Итана прозвенел, как лезвие. — Натали на сей раз тебя не выручит! — подхватил кто-то ещё, и смех раскатился эхом по коридору. Судьба, казалось, уже протягивала руку, чтобы схватить меня за шиворот. Я прижал локти, рванул вперёд с утроенной силой, но знал: сегодня не уйду. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из рёбер, а в горле стоял ком, напрочь перекрывающий дыхание. Никогда не понимал, почему они остановили свой выбор для издёвок именно на мне. Может, из-за моей застенчивости — я не мог постоять за себя. Или из-за того, что наша семья вела себя скромнее других. В то время как большинство ребят приезжали на блестящих Mercedes и BMW с личными водителями, я часто приходил пешком. Хотя дом у нас был в высотке с потрясающим видом. 36

Учителя видели, что со мной происходит, но предпочитали не вмешиваться. Родители же были слишком поглощены своими ссорами, своими проблемами, чтобы заметить мои. Им некогда было вникать, что творится в школе. Так я и оставался один на один с этой ситуацией день за днём. Я нырнул в поток учеников, надеясь затеряться, и на мгновение мне удалось раствориться в самой гуще. Казалось, крики преследователей остались где-то позади, но потом они неумолимо приближались: — Куда делся этот жук?! — Вы что, умудрились его потерять? — прогремел рык Итана, как старшего из них. — Обыщите всё до последнего угла! Толпа, ещё минуту назад казавшаяся спасением, внезапно превратилась в смертельную ловушку. Слишком тесная — локти одноклассников впивались в бока. Слишком горячая — от дыхания десятков тел воздух стал вязким. Слишком медленная — каждый шаг давался с мучительным усилием, будто я пробирался сквозь мокрый песок. Мышцы напряглись до дрожи, готовые в любой момент дать отпор неприятелям. Кожа покрылась мурашками, и каждый нерв будто бы искрился. В отчаянии я помчался к кладовке, петляя между шкафчиками старшеклассников. Но судьба подставила подножку — буквально. Нога налетела на забытый кем-то скейтборд. На мгновение мир перевернулся, и я со всей тяжестью рухнул на кафель. Грохот. Точнее, оглушительный хлопок тела о плитку, отозвавшийся эхом по всему корпусу. Портфель раскрылся, выплёвывая содержимое. Учебники шлёпнулись на пол, страницы затрепетали, как пойманные бабочки, а тетради разлетелись в разные стороны. — Эй, ты как? — спросил старшеклассник, склонившийся надо мной. Спина горела — то ли от трения, то ли от стыда. Но не успел я ответить, как из дальнего конца коридора донёсся крик: 37

— Вот он! Легранд, иди-ка сюда! Я замер, услышав этот голос. Он прозвучал так близко, что по спине снова пробежали колючие мурашки. Времени на раздумья не было. Я вскочил, оставив тетради и учебники валяться на полу. Каждый шаг отзывался болью, но страх гнал меня вперёд. Добежав до двери кладовки, я всей своей тяжестью навалился на ручку. Старая железная скоба прогнулась, но не поддалась. «Нет, нет, нет! Только не сейчас», — пронеслось в голове. Я сжал её обеими ладонями, чувствуя, как металл впивается в кожу, и дёрнул изо всех сил. Раздался противный скрип ржавых петель. Третий рывок — и дверь наконец открылась. Не раздумывая, я втиснулся в узкий проём, ударившись плечом о косяк, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Внутри — кромешная темнота. Застоявшийся воздух пропитался запахом плесени, пыли и дешёвого моющего средства. Где-то рядом стояло ведро — я услышал, как капля воды из-под крана упала на дно с глухим «бульк», отсчитывая секунды моего заточения. Снаружи донеслись тяжёлые шаги, и я вжался в липкую от сырости стену. — Посмотрите в раздевалке! — гаркнул один из них. Тонкая полоска света под дверью дрожала, подсвечивая танцующие в воздухе частицы пыли. Сердце заколотилось с такой силой, что каждый удар отдавался в висках, будто кто-то долбил кувалдой по наковальне. Пальцы свело судорогой — они попросту оцепенели. Я зажмурился, стараясь почти не дышать — короткими, прерывистыми вдохами, которые не выдали бы моего присутствия. Спустя минуту-другую хотелось сказать: — Пронесло… Можно выдохнуть… И тут — Скрип подошв. Тот самый. 38

Медленный, нарочитый, как перед ударом в живот на физкультуре. В щель мелькнула тень. — Парни, тут кое-что интересное! — радостно заявил Итан. Ручка дрогнула… * * * 2011 год Средняя школа имени Симоны де Бовуар. После литературы я копался в своём шкафчике, меняя учебники. На дверце болталось семейное фото — мы втроём, счастливые, цельные. Я выиграл тогда районные велогонки, и отец впервые за долгое время выглядел по-настоящему гордым. На снимке я замер с кубком, который еле влез в кадр — так высоко я поднял его в порыве радости. Рука сама потянулась к фотографии — не для того, чтобы снять, а скорее разорвать, уничтожить этот кусок фальшивого прошлого. Но пальцы лишь скользнули по глянцевой поверхности, ощутив холодный блеск нарисованного трофея. Такого же ненастоящего, как и всё, что было после этого. Я щелкнул дверцей и вошёл в кабинет истории. Класс гудел, как разворошённый улей. Одноклассники, развалившись на учительском столе, гоготали над пошлыми шутками, болтая ногами в такт своему тупому веселью. Они захватили помещение, как вандалы — Рим. Ручки летали по воздуху, бумажки шуршали под ногами, а гвалт стоял такой, что даже наушники не спасли бы от этого ада. — Ну вот опять… — недовольно пробормотал я себе под нос. Бесшумно пробравшись вдоль ряда, я опустился за парту, стараясь не привлекать внимания. Как по команде, Итан Майерс — надменный сынишка 39

одинокого отца-нефтяника, — спрыгнул со стола, занял соседнее место, будто оно принадлежало лично ему, и обвёл меня оценивающим взглядом. Сказать, что он был невыносим, — ничего не сказать. В те годы я Итана на дух не переносил за вечные издёвки, за то, как он смотрел на всех свысока, и за уверенность, что ему всё сойдёт с рук. Абсолютно всё. — Ну, что, Марки, опять доедал наши объедки в буфете? Его свита тут же взорвалась от смеха. Эмильен — напарник Итана — подхватил, стуча пальцами по парте: — Или высушивал учебники после того, как их «случайно» (он показал кавычки в воздухе) залили водой? — А, может, свои дешёвые штанишки? — крикнул кто-то сзади. Они заржали так, что чуть не опрокинули компьютер с учительского стола. И тут — Резкий удар кулака по парте. Зеленоглазая Натали, с тёмно-русыми волосами и почти невидимой родинкой у губ, обычно державшаяся в стороне от нападок на сверстников, резко развернулась к ним. — Хватит, Итан! Сколько можно? Он притворно ахнул, прижимая ладонь к груди, и ответил: — Ого! Наша Золушка заговорила! Но Натали ничуть не смутилась и спросила: — Тебе правда нравится быть последним засранцем? — А ты его новая подружка, что ли? Нет, простите, единственная подружка. Кто с таким лузером встречаться будет? — Пошёл ты, — сказала Натали так чётко, что даже я вздрогнул. — И забери своих клоунов с собой. 40

На секунду воцарилась тишина. Итан замер, его ухмылка дрогнула. Впервые с начальной школы кто-то дал ему отпор. В классе повисло такое напряжение, будто воздух наэлектризовался. Несмотря на всю свою застенчивость, я вдруг ощутил незнакомый доселе жар в груди — что-то внутри перевернулось, сломало привычные барьеры. Я поднялся и встал вплотную к Итану. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга — ладонью не проведёшь. Натали в страхе откинулась на спинку стула, а одноклассники замерли, затаив дыхание. — Давай, Легранд! Покажи, на что способен! — провоцировал он, но в его глазах мелькнуло что-то новое… Неуверенность? Меня охватило странное чувство — будто я раздвоился. Одна часть кричала бежать, спасаться, пока не поздно, другая грызла изнутри стыдом за все прошлые отступления. Кровь гудела в висках, мир сузился до точки перед глазами. Кулаки сжались от боли — ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Каждая мышца напряглась, готовясь к удару, который должен был изменить всё. Кристоф, дежуривший у двери, вдруг свистнул: — Слезайте, мсье Кло идёт! Итан отступил, но не забыл бросить на прощание: — Мы с тобой не закончили, Легранд… В его голосе, в том, как он быстро отошёл, я вдруг заметил что-то, чего не замечал раньше. Страх. Настоящий, детский страх, спрятанный за напускной бравадой. 41

5. Добравшись до бизнес-центра «Лафайет», я встал у лифта и позволил себе сделать глубокий вдох. Рядом стояла женщина в безупречной белой блузке. Одной рукой она придерживала пальто, а другой сжимала кожаную сумочку. Наши взгляды встретились на долю секунды, и мы обменялись вежливыми, ничего не значащими улыбками. Холл постепенно наполнялся людьми в безукоризненных костюмах. Их начищенные туфли отражали свет, как полированный паркет. Я прижался к углу, стараясь скрыть разводы на джинсах, и уставился в пол с таким видом, будто мраморный узор имел ответы на все вопросы мироздания. Когда двери лифта раздвинулись, я зашёл внутрь и ощутил странное облегчение. Здесь, в этой тесной кабине, пахнущей древесными нотами дорогого парфюма, я мог на минуту исчезнуть. Скрыться от всего мира. Двое мужчин стояли в полуметре от меня — достаточно близко, чтобы я мог их слышать. Они вдруг начали разговор: — В курсе, что наши маркетологи недавно устроили? Первый мужчина понизил голос до конспиративного шёпота, бросая осторожный взгляд в мою сторону. Собеседник наклонился ближе, и тень от его нахмуренных бровей легла на переносицу: — Ты имеешь в виду…? 42

— Да, новость уже разлетелась по всем СМИ. Контракт с Peugeot, похоже, канул в лету. — Брось, да не может быть! Мы же целый год… целый год договаривались с поставщиками! — Говорю, что знаю, — тоскливо сказал первый, пожав плечами. — Накололи дров, а нам, в клиентском отделе, теперь расхлёбывать. Второй схватился за поручень, его пальцы побелели от напряжения. — Тогда мне теперь вообще нет смысла ехать на встречу с Franprix? — Попробуй в этой суматохе разберись. С корабля кого-то скинут — это сто процентов. — Немыслимо, просто немыслимо! Я прекрасно понимал, о чём они говорили, но совершенно не хотел об этом думать. На восьмом этаже пришлось протискиваться сквозь людскую стену. Никто даже не шелохнулся, чтобы пропустить меня, будто я был невидимкой. Но стоило переступить порог офиса, как я попал в другую реальность. Солнечные лучи, проникающие через фабричные арки, играли на жёлтых диванах, а открытые пространства со столами-сотами напоминали гигантский конструктор, где каждый находил свою ячейку. Здесь даже воздух казался другим — лёгким, наполненным энергией, и каждый чувствовал себя как дома. — Вау! Как же круто! — однажды ахнул новенький стажёр, застыв на входе с округлившимися глазами. Здесь царила особая атмосфера, где пахло свежесваренным кофе и креативом. Бухгалтеры, склонившиеся над отчётами, и дизайнеры, оживляющие экраны, существовали в едином ритме. Время в этих стенах текло по-особенному. Рабочие часы мелькали, как кадры немого кино, оставляя после себя лишь ощущение полёта. Даже мои мокрые джинсы и потрёпанный рюкзак перестали казаться неуместными в этом царстве вдохновения. 43

— Где же команда? — пролепетал я, оглядывая пустые рабочие места. За привычными перегородками моих коллег — Чарли, Сильви и Рея — не оказалось. А если их нет там, значит, они устроили собрание на импровизированной курилке у пожарной лестницы. Ненадолго задержав взгляд на торговых представителях, которые что-то оживлённо обсуждали, хихикая у монитора, я направился к запасному выходу. Реймонд — наш парижский «перебежчик». Он бросил карьеру в модном доме BLNC, заявив, что бесконечные показы и интриги фэшн-индустрии вытянули из него все соки. — Даже шампанское в Ницце потеряло свой вкус, — признался он как-то за обедом, с тоской разглядывая салат. Чарли — наш местный уроженец и бывший финансист. Он клялся, что не променяет Орлеан ни на что. Здешняя зима была для него, как холодный душ для ума — резкая, бодрящая и заставляющая чувствовать себя живым. А Сильви… О ней ходили легенды. Говорили, её переманили к нам прямо из предвыборного штаба президента Лаври. В интернет-рекламе она была, как рыба в воде. От Бретани до Бордо не было специалиста лучше. Её кампании работали с пугающей точностью, будто она умела читать мысли потенциальных клиентов. — Ребята, привет! Как поживаете? — заходя в курилку, спросил я чуть громче, чем нужно. — Доброе утро, Марк! — ответила Сильви, выпустив струйку дыма в воздух. — Мы обсуждаем, как нас топят в грязи. — Те ворчуны у бухгалтерии? — Сейчас, прикрываясь рекламным скандалом, любой плюнет нам в лицо. — Рей стряхнул пепел, и окурок, описав дугу, улетел в урну. — Могу поспорить, айтишники будут просить компенсацию за то, что вообще устроились в компанию и запачкали своё резюме, — добавила Сильви. — А рисковики на каждом совещании упоминать, что предупреждали. 44

Они с Сильви так складно развивали диалог, будто читали мысли друг друга. «Они даже дышат в такт», — мелькнуло у меня в голове. Я чувствовал себя среди них четвёртым лишним, и это был не единственный подобный эпизод. Мои ладони вспотели, но я не осмелился вытереть их — вдруг ребята заметят? Вдруг подумают, что я нервничаю? — Как же я рад, что завтра выходной, и меня перестанут донимать хотя бы на два дня, — с облегчением вздохнул Чарли. — Про жену свою ты не забыл? — с прищуром спросила Сильви. — Она же приезжает вечером! Чёрт, похоже, придётся отменить мини-гольф… — Ты бы ещё сказал крокет или какие-нибудь шарады, — добавил я с улыбкой. — Очень смешно! Не надо завидовать, что у меня есть богатые друзья, а у вас — нет. Мы дружно засмеялись, но за этим смехом я, кажется, попятился к двери. Почувствовал, как что-то сжимается в груди. Зависть? Сам того не ведая, Чарли поразил моё больное место. Руки машинально сжались в тугой, как ремень, замок, пытаясь удержать что-то важное, что вот-вот могло вырваться наружу. — Мы хотя бы не участвуем в закрытых соревнованиях по дженге, — с издёвкой вспомнила Сильви. — Эй! — Чарли резко выпрямился, и его палец, направленный в нашу сторону, вдруг стал оружием. — Разобрать эту башню непросто! — Так что случится дальше? — Я вернул разговор в прежнее русло, но голос мой дрогнул. — Очевидно, наш провал мусолить будут долго. — Рей затянулся, и дым заклубился вокруг его лица, как туман над болотом. — Фактически, выход только один: исправить положение гигантским успехом, — размышлял вслух Чарли, почёсывая затылок. — Подписать Pepsi было бы здорово. 45

— Ты пустился в несбыточные мечты, Реймонд? — усмехнулась Сильви. — Ну, мне не хочется раздавать флаеры в метро, если меня выгонят. Я часто выходил поболтать с ними на лестницу, но так и не смог привыкнуть к запаху табака. Он въедался в одежду и волосы, напоминая, что я здесь чужой. Чарли и Сильви дождались, пока Рей докурит, и распахнули дверь. Я задержался на секунду, глядя, как их силуэты растворяются в свете коридора. — Сильви, погоди! У меня есть небольшая просьба к тебе. — В чём дело? — Мне неудобно говорить, но меня недавно обокрали — стащили кошелёк прямо на улице… — О, боже мой! — воскликнула она, обращаясь к Чарли и Рею. — Я же говорила вам, в Орлеане повсюду подстерегает опасность. — В общем, у меня нет денег заплатить за квартиру и протянуть эту неделю. Не могла бы ты одолжить пару сотен евро? Я сглотнул ком в горле, ощущая, как жар от стыда поднимается к щекам. — Даже не знаю… — поразмыслила Сильви, и её глаза стали холодными, как сталь. В них читалось не просто сомнение — скорее, быстрый расчёт. — Отдам с ближайшей зарплаты, обещаю. — Я бы с радостью, но у меня этот чёртов студенческий кредит… До января каждый евро на счету. Я перевёл дыхание и подступил бок о бок к Чарли с Реймондом, взывая к доверию за два года совместной работы: — Парни, не выручите меня? Тишина повисла густым, липким облаком. — Прости, приятель, — начал Рей, избегая моего взгляда. — Младшая сестра попала в больницу. 46

— Ты говорил, что она ездила кататься на лыжах в Альпы? — с недоумением спросил я, ощущая, как в груди разгорается что-то острое и колючее. — Заниматься скалолазанием. Она упала со скалы, а медстраховки при себе не было, — он мямлил, точно зачитывал плохо подготовленную шпаргалку. — Мне очень жаль, — посочувствовала Сильви, нежно погладив Рея по плечу. — Врачи заверили нас, что она скоро поправится. Ничего страшного. — Чарли? Я в долгу не останусь. Ты меня знаешь. — Если бы я мог, Марк! Я на мели с тех пор, как мы купили дом в Роклене. — А как же мини-гольф? — Мои слова вырвались резко, почти с вызовом. — Мини-гольф? — Он моргнул, будто не понимая, о чём речь. — Отец подарил мне клубную карту… — Ладно, поспрашиваю у кого-то другого. Придумаю что-нибудь… Я почувствовал, как жар разливается по шее, будто кто-то вылил за воротник кипяток. Их отговорки звучали настолько топорно, что хотелось рассмеяться им в лицо, особенно Сильви с её студенческим кредитом. Та самая Сильви, что месяц назад припарковала перед офисом новенький Audi A5, кокетливо поглаживая капот. Чарли с его домом в Роклене и вовсе был шедевром лицемерия. Я-то прекрасно помнил, как в прошлый четверг он хвастался выигрышем в покер. А о его громадном семейном состоянии, пожалуй, промолчу. Они даже не потрудились придумать что-то правдоподобное, словно давали мне понять: «Ты не стоишь даже хорошей лжи». Возвращаясь на рабочее место, я заметил, как они переглядываются. Этот молчаливый обмен взглядами резанул больнее, чем отказы. Они знали что-то. Что-то, о чём я ещё не догадывался. Филипп — супервайзер нашего отдела — появился внезапно, как вестник дурных вестей. Его лысина, полированная до зеркального блеска офисными 47

лампами, сверкнула у моего стола. За два года я ни разу не видел, чтобы он сам открывал Excel или хотя бы держал в руках маркетинговый отчёт. Его функция была проста: как марионетка, он лишь озвучивал волю тех, кто дёргал за ниточки, волю своего начальства. — Марк, приветствую! — Его голос звучал неестественно официально. Я не отрывал глаз от монитора, притворяясь, что не замечаю, как дрожат пальцы на клавиатуре: — Здравствуйте, Филипп! — Чем занимаешься? — спросил он, как будто не видел мой экран. — Заполняю техзадание для таргетологов на следующую неделю. Филипп медленно, как палач, заносящий топор, положил ладонь на край моего стола. — Можешь пока бросить это дело. — Срок сдачи: сегодня в полдень… — Тебя вызывает к себе мсье Видаль. Зайди к нему прямо сейчас. Тишина ударила по ушам, как после взрыва. Сильви замерла с чашкой кофе у губ. Я видел, как дрогнула её рука, и капля упала на юбку. Рей откинулся на спинку кресла — слишком резко, будто пытался отстраниться от меня. А Чарли начал барабанить пальцами по столу — нервный, прерывистый ритм, точно азбука Морзе: «Ты-попал-в-беду». Они знали! — Я не понимаю. По какому поводу? Филипп сжал губы в тонкую ниточку — его версия улыбки. — Ты не догадываешься? — Хорошо, уже иду, — ответил я, не имея ни малейшего понятия, что меня ждёт. 48

Я ощутил, как напряжение в воздухе нарастает. Поднимаясь, я задумался, что произойдёт в кабинете Видаля. Каждый шаг давался с усилием, будто я шёл по дну океана, где давление вот-вот раздавит грудную клетку. Если присмотреться к окружению, все предупреждения были налицо. Мир давно шептал мне о надвигающейся катастрофе. Хотя нет, не шептал — орал в самое ухо. Взять хоть тех встревоженных скандалом незнакомцев в лифте. Их взгляды, скользкие, как масло, говорили: «Вот он, живой провал. Стоит рядом с нами». А те ребята из коммерческого отдела, что закатывались истерическим смехом у кофемашины? Их ржание резало слух, будто гвоздь по стеклу. Они знали. Казалось, всё здание знало, кроме меня — слепого крота, копошащегося в своих нищенских проблемах. Где переночевать? Что поесть? Как протянуть до зарплаты? Проклятые бытовые вопросы затянули меня в трясину, не оставив ни секунды на главное — на спасение собственной шкуры. 49

6. Перебирая в памяти свои успехи и провалы, я не заметил Джули, пока она буквально не врезалась в меня. Спешащая, с огромной кипой бумаг, она на ходу что-то объясняла помощнице, жестикулируя свободной рукой. В момент, когда Джули резко развернулась, мы столкнулись. Её плечо ударило мне в грудь, а бумаги вырвались из рук и разлетелись по коридору — словно стая птиц, вспугнутых выстрелом. — Ой, прости, Джули! Я тебя держу. Моя рука инстинктивно обняла её за талию. Мы замерли в странном, почти танцевальном объятии. Её глаза — зелёные, с золотыми искрами — встретились с моими, и между нами повисло напряжение. Как два моста, зависших в момент развода: ни сомкнуться, ни расцепиться. От неё пахло жасмином и ванилью. Короткие светлые волосы слегка растрепались от спешки, а золотые серёжки в виде колец — те самые, что она носила каждый день, — качнулись, сверкнув на свету. На мгновение я забыл, где нахожусь. — Нет, это я заболталась. — Её щёки вспыхнули румянцем. Она отстранилась, торопливо поправляя блузку. Я присел на корточки и начал подбирать разлетевшиеся листы. Бумаги были исписаны цифрами, графиками, пометками на полях — видимо, отчёт, над которым она корпела не один час. Джули опустилась рядом, и стала торопливо хватать 50

документы. Я смотрел, как она сосредоточенно выравнивает листы, прикусывая губу. Как морщит лоб, проверяя, всё ли на месте. — Извини, должно быть, задумался, когда шёл. Я вечно витаю в облаках, — пробормотал я, потирая затылок. — Ничего, со мной такое часто случается. — Часто сбиваешь с ног парней? — Я поднял бровь, стараясь, чтобы шутка прозвучала легко, но слишком уж натянуто вышло. — И это тоже. — Она улыбнулась, чуть пожав плечами. — Как ты? — Бывало и лучше. Вызывают к боссу. — Если не обсудить прибавку, даже не зовите! Я хотел ответить, но застыл. Ямочки на её щеках — две крошечные впадинки — сияли, будто собирали весь свет этого хмурого утра. — Слушай… — Джули вдруг посерьёзнела, её пальцы крепче сжали папку. — Я слышала про твой кошелёк… — Как ты узнала? — Не подумай, что я за тобой слежу. Просто пробегала мимо, когда ты говорил с Сильви. Ты знаешь, я тут наворачиваю кругов больше, чем на стадионе. Джули рассмеялась. Луч солнца прыгнул по её крестику на шее — старенькому, потёртому, но явно дорогому сердцу. Вдалеке Филипп, красный, как помидор, уже размахивал руками, указывая подниматься к Видалю. Но я упрямо смотрел только на неё. — Что хотела сказать: я могу одолжить. — Нет, не надо. — Мне несложно, — настаивала она, наклонившись чуть ближе. — Спасибо за предложение. Дело не в этом. — Я опоздала? Уже решился вопрос? 51

— Нет, то есть… Я не могу принять от тебя деньги, Джули. — Почему не можешь? — её брови взлетели вверх, а глаза стали огромными — два зелёных озера, где отражался мой страх. Без единого слова я опустил голову, чувствуя, как тяжесть признания сдавливает сердце. Гул офиса, обычно раздражающий своей монотонностью, теперь ощущался далёким, словно доносился из-под толщи воды. В этом пузыре тишины остались только мы двое — и невысказанная правда, витавшая между нами. Джули сначала смутилась, но затем прочитала что-то в моих глазах, и её губы дрогнули. Она знала. Конечно, знала. Все эти месяцы украдкой брошенных взглядов, неловких комплиментов и натянутых шуток — она всё видела. Но оставался главный вопрос: чувствовала ли она то же самое? Этот вопрос сводил меня с ума, лишал сна и заставлял анализировать каждое её случайное прикосновение. — Давай вести себя как взрослые. — Она резко переключилась, деловито скрестив руки на груди. — Ты попал впросак, верно? — Верно, — кивнув, согласился я. — Я готова помочь. Что тебе нужно сделать? — Принять твою помощь. — Я скривился, будто проглотил лимон. Гордость — глупая, но такая живучая — сопротивлялась изо всех сил. — И что сказать? — спросила Джули, ожидая очевидного ответа. — Сказать «Спасибо». — Добавь туда щепотку искренности. — Спасибо, Джули, что выручила! — В этот раз слова прозвучали по-настоящему, и я сам удивился, как легко они сошли с языка. 52

— Вот видишь! Так держать! — Её кулачок шутливо стукнул меня по плечу, а лицо озарилось победной улыбкой. — Не всё потеряно. — Хорошо, твоя взяла. Джули достала миниатюрный кошелёк-ракушку — такой же изящный и необычный, как она сама. Её пальцы, украшенные персиковым маникюром, ловко отсчитали несколько купюр. В момент, когда она вкладывала деньги мне в карман, её мизинец случайно скользнул по бедру — мгновенный электрический разряд, от которого мы оба вздрогнули. Наши взгляды снова встретились, и в её глазах я увидел что-то новое — может, ту самую искру, на которую так надеялся? — Видишь? Твоя маскулинность не сломалась, — с улыбкой заметила она, и я не мог не улыбнуться в ответ. Наконец, я добрался до кабинета директора. Рука, слегка дрожа, постучала в прозрачную дверь из закалённого стекла, которая казалась одновременно хрупкой и непреодолимой. Сквозь панорамные окна самого престижного офиса компании мсье Видаль, подобно капитану на мостике корабля, наблюдал за раскинувшимся внизу Орлеаном. Его мощный силуэт, подсвеченный утренним солнцем, вырисовывался монументально на фоне города — будто он был частью пейзажа власти и денег. — «Le Monde» не даём никаких комментариев. — Его голос, резкий и отточенный, как сталь, донёсся до меня ещё до того, как я переступил порог. Я сел в гостевое кресло из чёрной кожи, которое с тихим шорохом приняло мой вес, и старался не привлекать внимания. Высоченные деревянные стеллажи были начинены коллекцией пластинок, которая заметно увеличилась с моего последнего визита. Теперь там теснились не только Рей Вентура, Чарли Тренет и Колетт Ренард, но и десятки новых обложек. Над стеллажами висели три странные картины в безупречных белых рамах. Скорее всего, чёрно-белые фотографии Картье-Брессона, хотя я в этом плохо разбираюсь. Визитной карточкой интерьера были подписанные футбольные мячи «Пари 53

Сен-Жермен», за который Видаль болел, в отличие от большинства орлеанцев. Над этим мы с коллегами любили шутить в офисных закоулках за чашечкой кофе. — Сосредоточьтесь на анализе завершённых проектов. Не запускайте федеральные кампании до моих указаний. До связи. Телефон с глухим стуком исчез в ящике стола. Видаль опустился в своё кресло, которое жалобно скрипнуло под его грузной фигурой. И тогда его взгляд — тяжёлый, как свинец, и холодный, как январское утро — упал на меня. — Звонят то одни, то другие каждые пять минут, — предвосхитил он мои мысли. — Ни днём, ни ночью покоя не дают! — Похоже, без вас важные вопросы решить не могут, — рискнул я пошутить. — Действительно, не могут… Вены на его шее напряглись, словно канаты, удерживающие мост во время шторма. — Сотрудники должны быть самостоятельными, выполнять поставленные задачи и действовать в интересах фирмы, — продолжал он. — Согласен? — Разумеется, — ответил я, стараясь не выдавать своего волнения. — Но когда контроль слабеет… — Он медленно провёл ладонью по галстуку, ослабляя петлю. — Фирма начинает тонуть. Медленно. Неотвратимо. В кабинете вдруг стало душно, хотя работал кондиционер. — К чему вы клоните, мсье Видаль? — Не строй из себя идиота, Марк. Ты прекрасно понимаешь, к чему я клоню. — Я не замешан в том, что произошло! — Мой голос прозвучал слишком громко, почти истерично. Видаль надел очки и потянулся вплотную к монитору, будто престарелый, хотя стариком его не назовёшь. Экран отразился в линзах, превратив его глаза в два ледяных пикселя. 54

Он только что вернулся с двухнедельного отпуска на Карибах и выглядел довольно отдохнувшим. Хотя не исключено, что его досрочно выдернули с моря, чтобы фирма не затонула, как Титаник, в ударе об общественное мнение. — Промо «Скальер». Участники: Марк Легранд. Каждое слово падало, как нож гильотины. — Помогал создавать концепцию акции… — Погодите… — Разрабатывал брендовые афиши… — Позвольте мне объяснить… — Вёл переговоры по ТВ-рекламе с «France24». — Мсье, меня привлекли на второстепенных ролях! Работать с внештатными дизайнерами и пиарщиками. — Руки задрожали, и я сжал их в кулаки, чтобы он этого не заметил. — Хочешь сказать, в мозговом штурме по формированию идеи ты не участвовал? — Нет… То есть да, но я всего лишь вёл запись совещания! — По моим данным, ты — один из инициаторов включения в эфир этого… — Нет, ни в коем случае! — Мсье Видаль, мне бы такое в голову не пришло! Взгляните на послужной список — я же на хорошем счету. Он медленно откинулся в кресле, и в его взгляде появилось что-то новое — не гнев, не раздражение, а… разочарование? — В том-то и дело, Марк, что не на хорошем. — Что? Что вы имеете в виду? Я впился пальцами в подлокотники, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Пол под ногами качнулся, как будто во время землетрясения. 55

Мягкое кресло, ещё минуту назад казавшееся таким удобным, теперь затягивало меня сантиметр за сантиметром, как трясина неосторожного путника. — Задержки с поиском проектных исполнителей, опоздания на работу, жалобы коллег на признаки депрессии… — Жалобы коллег?! — Моё сердце замерло на долю секунды, а затем заколотилось с такой силой, что отдало в висках. — Критические нарушения… Мне продолжать? — Он провёл пальцем по экрану и показал на список нарушений, подсвеченный кроваво-красным. — При всём уважении, психологическое состояние — это моё личное дело. — Но это не меняет того факта, что мы потеряли пять важных клиентов и треть месячной выручки в результате скандала, к которому причастен ты. — Нет, вы не можете… — Кто-то обязан уйти, и мы бы хотели, чтобы это был ты. — Видаль откатился от стола и деловито скрестил пальцы в замок, ожидая моей реакции. — Естественно! — От возмущения я нервно засмеялся. — Ради чего бы ещё директор меня вызвал! — Всем будет проще, если ты напишешь заявление об уходе по собственному желанию. — А если… нет? Видаль вздохнул, устав от глупых вопросов, и ответил: — Мы привлечём тебя к ответственности за репутационный ущерб. Твоя карьера будет разрушена. Тугой комок застрял в горле, а правая рука судорожно задрожала. Пришлось прижать её к животу, чтобы не выдать пробирающий до мозга костей тошнотворный страх. 56

Однако Видаль и глазом не моргнул! Он встал с кресла и уставился в окно, точно меня в кабинете уже не было. Точно меня вообще не существовало. Мир вокруг меня рушился. Как… как всё могло пойти не так? Мысли метались, как загнанные звери, но ответа не находили. В голове была только пустота. Только ощущение, что всё кончено. 57

7. 2007 год Дом семьи Легранд, коммуна Шеси, пригород Орлеана. Шум вентилятора сливался с гулом кондиционера, но даже их дуэт не справлялся с июльским пеклом. Я сидел на кровати, собирая пазл с пейзажем самого большого парка в Европе — «Тет д’Ор». Отец привёз его из командировки, хвастаясь перед коллегами видами Лиона и своими успехами. «Вот где надо отдыхать!» — говорил он, будто у нас когда-то были совместные отпуска. Внезапно — удар. Громкий, резкий, как выстрел. От неожиданности я вздрогнул, и часть собранной картины рассыпалась. Кусочки разлетелись по полу, словно осколки разбитого стекла. «Наверное, дверь» — подумал я. Но родители никогда так не хлопали. Не с такой силой. Не с такой злостью. Будто пытались не просто закрыть её — вырвать с петель. Сердце забилось чаще. Я спускался по лестнице, как черепаха, задерживая дыхание на каждом шагу. Каждый звук казался оглушительным, будто специально выдавал моё присутствие. 58

Внизу царила буря. Отец стоял, схватившись за ручку холодильника, как за спасательный круг. Мама металась по квартире, размахивая руками, и каждое её движение прорезало воздух, словно нож. Кухня, ещё вчера наполненная ароматом яблочного пирога и нашим безудержным смехом, теперь напоминала ринг — место, где слова били больнее кулаков. Я замер на полпути. — Не молчи, когда я тебя спрашиваю! — Мамин голос взвизгнул, как брошенный в пол фарфор. — Что у тебя с Эммой? — О ком ты? — спросил отец. — О твоей ассистентке с короткой юбкой и вторым… — Она просто студентка! — Студентка… То есть в Лион ты ездил с ней просто по работе? — Да, обычная летняя практика. — И в университете ты задерживаешься который день, потому что… — Потому что помогаю выпускникам с написанием дипломов. — Он закончил за неё, но это прозвучало, как заученная строчка из сценария. Неубедительная реплика. — Какой же ты у нас герой! Компании спасаешь, выпускникам помогаешь. Дайте ему уже кто-нибудь звание «Профессор года». — Мама сердито подбоченилась, и её губы исказились в гримасе, от которой мне стало не по себе. — Аннет, перестань! Мы провели замечательный вечер. Сходили в кой-то веки на свидание. Давай не будем всё портить. Отец шагнул к ней и засиял в улыбке, как фальшивая витрина. Его руки потянулись к маме, ища примирения, но наткнулись на стену — невидимую, но непреодолимую. И в тот момент что-то сломалось. 59

Что-то важное. Что-то, что уже не починить. — Валентин, как ты предлагаешь не портить вечер, когда Ирен видела вас вместе?! — Между нами ничего не было! — возразил отец, отводя взгляд, точно сам не верил в свои слова. — Как давно это происходит? — Ничего не было! — Как давно?! Я стоял на лестнице, чувствуя, как напряжение нарастает, и не мог понять, что происходит. Больше всего на свете я хотел, чтобы ругань прекратилась, чтобы они снова были счастливы. Все самые тёплые воспоминания казались чужими, словно принадлежали какой-то другой семье. — Полгода, ясно! Где-то полгода, — наконец выдавил он, как приговор самому себе. Тишина в доме повисла густая, удушающая. Даже часы на кухне будто остановились. — Выметайся, — прошептала мама так тихо, что я едва расслышал. — Что? — ВЫМЕТАЙСЯ! Она схватила сумочку и замахнулась с такой силой, что пряжка свистнула в воздухе. Её глаза горели, как раскалённые угли. Отец отпрянул, ударившись о дверной косяк. — Аннет, успокойся! — О, я спокойна, поверь. Бросать тарелки в тебя не собираюсь… Я ведь их покупала! 60

— Давай всё обсудим, — умолял он, подняв руки вверх, как будто это могло его спасти. — Обсудим всё на встрече с адвокатами! — Аннет! — ПОШЁЛ ПРОЧЬ! Дверь захлопнулась с таким грохотом, что подвески хрустальной люстры задрожали. В наступившей тишине было что-то противоестественное — будто весь мир затаил дыхание. Мама замерла посреди прихожей, хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Её ноги подкосились, и она без сил рухнула на пол. Рыдания вырывались из её груди прерывистыми, надрывными волнами. — Мам? Что случилось? — Мой голос был едва слышен. Сердце билось где-то в горле. — О, дорогой! — прошептала она, пытаясь стереть слёзы, но только размазала их вместе с тушью. Я бросился в её объятия. Она схватила меня так, что больно свело ребра. Мама будто пыталась убедиться, что я настоящий, что я существую на самом деле. В горле встал ком, и я зажмурился, чтобы не расплакаться. Её дрожь передавалась мне, как электрический ток. В этом объятии было всё: и страх, и боль, и обещание, что мы останемся друг у друга. Останемся навсегда. * * * 2014 год Дом Аннет Легранд, коммуна Шеси, пригород Орлеана. 61

Вьюга выла за окном старого Renault, словно раненый зверь. Рваными кругами она хлестала снегом в стёкла, заставляя их дрожать. Впереди, кашляя чёрным дымом, ползла снегоуборочная машина, пробивая дорогу к окраине Ательвиля. К окраине, что вела к новому дому, который так и остался для меня чужой коробкой с серыми обоями. Тренер Полланж дёрнул рычаг печки на максимум и потёр ладони, словно пытался стереть с них что-то большее, чем холод. Я сводил и разводил пальцы, чтобы собрать в кулак разбегающиеся мысли. Как объяснить маме очередной прогул? — Марк… — Голос тренера прозвучал непривычно мягко, точно он разговаривал с пугливым животным. — Пока не доехали… Можно начистоту? — Конечно. — Ты же в курсе, что мсье Кло регулярно подаёт мне оценки всей команды? — Да, в курсе. — Тогда ты догадываешься, о чём я хочу поговорить. — Про «неуды»? — Я выдавил из себя что-то похожее на равнодушие. — Когда отличник за две недели хватает с десяток двоек, это не просто «неуды». Это крик о помощи. — Вы не первый, кто лезет ко мне с этим! — Гнев рванул изнутри, горячей волной ударив в виски. — И правильно делаем! Мы с мсье Кло тебе не враги. Мы желаем тебе только хорошего и пытаемся помочь. — Но мне не нужна ваша помощь! — Значит, последние две игры ты провалил случайно? И с лучшими друзьями ты без причины перестал общаться? — Я в порядке! Отстаньте от меня! 62

На повороте из снежной пелены вынырнули очертания Сизифовой библиотеки. Её колонны впивались в небо, как рёбра исполинского скелета, а у входа лежал тот самый валун из греческого мифа — насмешка над теми, кто хочет изменить свою судьбу. — Остановите здесь. Я сам дойду. Он продолжил ехать дальше. — Тренер, пожалуйста! Машина вздрогнула от резкой остановки. Дверь не поддалась. Должно быть, тренер заблокировал её, как будто я был заключённым, а не подопечным. Он повернулся, и его глаза прослезились — не от холода, а от горечи, что копилась неделями. — Послушай, я понимаю, что тебе тяжело. Я понимаю, каково это. Развод родителей, судебный процесс, отъезд отца в Германию… — Не надо. Я не вынесу этого ещё раз. — Мой шёпот вырвался сквозь сжатые до боли зубы. — Это очень много для четырнадцатилетнего парня. — Хватит, прекратите! — Но ты не обязан проходить всё это в одиночку. Ты всегда можешь поговорить со мной, с учителями. — Я бы хотел рассказать кому-то… но вы не поймёте. Его губы сжались в тонкую полоску, точно он проглотил лимон без сахара. Тренер устало махнул рукой и выпустил меня в объятия зимы, встречающей ледяным поцелуем в щеку. Когда я подошёл к дому, во рту неожиданно появился привкус крови — странный, металлический, как будто я прикусил язык. Только потом до меня 63

дошло: гаражные ворота были распахнуты, а наша машина стояла криво, с открытой дверью — словно её бросили в спешке. Подобно знойному ветру, теребящему листву, в голове метались обрывки извинений: «Прости, я забыл написать…», «Я не специально…». И вдруг! Выхлопная труба с хриплым кашлем выплюнула последний клуб дыма. Двигатель вздрогнул и затих — окончательно, как севшая батарейка. — Мам? Я настороженно подошёл к переднему сиденью и спросил: — Мам, почему ты не заехала в гараж? Тишина. Её глаза были открыты, но пусты — будто смотрели сквозь лобовое стекло куда-то в бесконечность. Правая рука лежала на подстаканнике ладонью вверх — неестественно, как у сломанной куклы. Всё вокруг расплылось. Осталась только она. — Мам? — Мой голос дрогнул. — Что с тобой? От шеи до кончиков пальцев ног пробежала волна ледяных мурашек. Я тут же схватил её за запястье. — Чёрт, мам, ответь мне. Ответь, прошу тебя! — Её кожа была холодной и чужой, точно принадлежала другому миру. Тогда я заметил телефон на полу. Звонок в службу спасения. Голос из динамика повторял: — Мадам, вы тут? Что у вас с сердцем, мадам? У вас приступ? Мигом сняв перчатки, я попытался нащупать на её шее пульс и замер в ожидании. 64

Секунда — тишина. Две. Три. — Сердце остановилось…. С трясущимися зубами я отпрянул назад, запнулся о бордюр и упал в глубокий сугроб. Просить прощения за то, что не написал СМС, было слишком поздно. Я остался один. Вся моя жизнь рухнула в одночасье. Единственный близкий человек, который понимал меня, ушёл, оставив дверцу машины открытой — будто собирался вернуться. 65

8. Возвращаться на рабочее место было ошибкой. Офис, с утра казавшийся таким родным, теперь расплывался в глазах, как акварель, смываемая дождём. Коллеги превратились в бледные силуэты — без лиц, голосов и имён. Я шёл по коридору, будто сквозь толпу призраков. Правильнее было бы схватить свои вещи и бежать, не оглядываясь, но бюрократия — это всегда подпись, печать, бумажка. Даже увольнение здесь требует официального заверения. Хотя бы рекомендательное письмо — последний гвоздь в гробу моей карьеры — нужно было забрать лично. Вдруг ноги подкосились. Я впился пальцами в край стола, чтобы не рухнуть на пол. — С тобой всё хорошо? — спросила с беспокойством Сильви. — Сколько можно спрашивать одно и то же? — Мой голос хрипел, как ржавая пила по металлу. — Что случилось наверху? — поинтересовался Чарли, медленно поднимаясь с кресла. — Не притворяйтесь, что вам не плевать! — Марк, нам не… — начала было Сильви. — Вы же знали! Вы всё знали. Вы могли сказать хоть что-нибудь до того, как меня вышвырнут! 66

Тишина. — А что бы это изменило? — холодно бросил Рей. Его слова повисли в воздухе, как нож, вонзённый в спину. Сильви и Чарли застыли, будто их застала врасплох Медуза Горгона — окаменевшие, немые. Я фыркнул от его откровенности, схватил сумку и швырнул туда ноутбук — лишь бы поскорее исчезнуть. Молния заела, издеваясь надо мной, но поддалась после грубого рывка. — Мы могли бы остаться друзьями… — прошептал я, уже ненавидя себя за эту слабость. Рей даже не моргнул: — Нельзя остаться тем, кем никогда не был. Его фраза прожгла меня, как раскалённое железо. Прощальная улыбка Джули была похожа на солнечный луч, пробивающийся сквозь грозовые тучи — тёплая, но беспомощная перед тьмой внутри меня. Я кивнул ей в ответ, притворившись, что это хоть что-то да значит. Но правда была в том… Что с того рокового момента, когда я увидел пустые, остекленевшие глаза матери, мир потерял объём и перспективу. Он стал казаться всего лишь плоской декорацией — фоном, за которым давно не было жизни. Дверь за моей спиной захлопнулась с тихим, но бесповоротным щелчком — окончательным, как приговор. Больше терять там было нечего. Лифт с отвращением выплюнул меня на улицу, где внезапно нахлынуло острое, как нож в подреберье, чувство: мой кошелёк был украден, и вместе с ним — последняя надежда. 67

Стоя на тротуаре, я ощущал, как бешено колотится сердце, пытаясь выпрыгнуть из груди. Каждый удар отзывался глухой болью, будто невидимый пресс давил мне на рёбра. — Стоило принимать таблетки, Марк! — пронеслось в голове, пока паника стальными пальцами сжимала горло. Вой сирены пожарной машины, беспомощно застрявшей в пробке, вернул меня в реальность. Себе нужно было помочь, как-то вызволить себя из ментальной клетки. Но единственная разумная идея, что пришла в голову, была самой странной из всех возможных. Я рванул по улице, перепрыгивая через чемоданы туристов, фотографирующих решётчатые балконы. Да, это было безумием — нестись сломя голову в «Мон Гоз» с глазами, полными ужаса, и руками, дрожащими, как осиновые листья на ветру. Но выбора у меня не было. Дом был слишком далеко, а объяснять что-то врачам… Нет. Только не сейчас. Не в таком состоянии. Шнурки — предатели! — развязались в самый неподходящий момент. Я полетел вперёд, как подкошенный, сбив с ног двух женщин. Они рухнули вместе со мной на гранитную брусчатку, точно кегли. — О, святая Дева Мария! — вскрикнула пожилая дама, хватаясь за ногу. — Что стряслось?! — спросила её дочь с явным испанским акцентом. — Умоляю, извините. Я не хотел. Мне нужно… Я должен бежать! Их ругательства преследовали меня, но я мчался дальше, не оборачиваясь. На горизонте мелькало неслыханное для полудня скопление машин. Обычно в это время улицы были свободны, но тогда вселенная решила подкинуть мне ещё один подарок. Мозг, затуманенный выбросом адреналина, совершенно проигнорировал терпеливое ожидание людей у светофора. Ни с того ни с сего я перебежал дорогу 68

раньше положенного, находясь под впечатлением, что прохожие с секунды на секунду начнут идти на другую сторону. — Стой! — прорезал воздух чей-то крик позади. И тогда — Визг тормозов. Время замедлилось. Синяя Тойота вырулила прямо на меня. Я замер посреди дороги, будто корнями врос в асфальт. Сумка выскользнула из ослабевших пальцев. В широко раскрытых глазах женщины за рулём читался чистый ужас. Её зрачки расширились до предела, а губы сложились в крик. Каждая клетка моего тела вопила, что нужно спасаться, но ноги отказались слушаться. Они стали каменными, предав меня в самый важный момент. И тогда… Мир взорвался ослепительной белизной, будто кто-то включил в моей голове гигантскую вспышку. Все звуки — визг тормозов, крики прохожих, гул города — схлопнулись в тонкий писк, а затем растворились в абсолютной, оглушающей тишине. Свет обволакивал меня, будто шерстяной шарф. Он проникал под кожу и наполнял каждую молекулу неземным теплом, как при погружении в горячую ванну после тяжёлого дня. Я ожидал жуткой боли от удара, ужаса темноты и видений потустороннего мира. Но передо мной не было ни адских пропастей, пышущих огнём, ни загубленных душ, ни усыпанной костями пустоши. Когда свет рассеялся, как утренний туман, я обнаружил себя стоящим на той же улице. Но что-то было не так… Звуки вернулись, но доносились приглушённо, будто сквозь толстое стекло. Люди двигались неестественно плавно. Их лица были слегка размыты, как на 69

непроявленных до конца фотографиях. Даже воздух стал другим — более плотным, почти осязаемым. Каждый вдох наполнял лёгкие чем-то вещественным, будто я дышал самой материей мира. — Нет Конституции! Нет Римскому договору! — пронеслось со стороны площади. Я обернулся и замер. Вывески магазинов пестрели незнакомыми названиями. Горгульи, веками украшавшие фасад библиотеки, бесследно исчезли. Балконы — голые, без привычных кованых решёток. Мир лишился важных деталей, будто чертёж, с которого стёрли половину линий. По проспекту Анны Русской двигалась манифестация. Толпа с огромными баннерами напоминала живую реку, текущую к площади Европы. Там по-прежнему возвышался Дом правительства, но что-то в его облике изменилось. Мимо прошли студенты в тёмно-синих жилетах со знакомой эмблемой — стилизованный всадник перед готическим замком. Их лица были серьёзны, почти суровы. Я протирал глаза, пытаясь стряхнуть наваждение, когда мой взгляд упал на плакат. На нём — изображение избирательного бюллетеня: «Конституция НЕТ Ради Франции! Проголосуй 29 мая 2005» — 2005 год? Что за бред? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло и слишком громко в собственных ушах. Я перечитал текст ещё раз, медленно проводя пальцами по выпуклым буквам, словно это могло развеять мираж. 70

— Нет Конституции! Нет Римскому договору! — раздавалось вокруг раз за разом. Я схватился за голову, чувствуя, как пальцы впиваются в волосы. Где я? Когда я? И что за чертовщина вообще происходит? 71

9. Тысячи людей, обуреваемых недовольством и решимостью отстоять свои свободы, заблокировали центр города. Среди них порой мелькали персонажи, будто сошедшие с экрана старого фильма. Измазанные машинным маслом рабочие Renault шагали бок о бок со студентами Орлеанского университета, чьи глаза горели наивной верой в перемены. Под зычный барабанный ритм маршировали офисные клерки в строгих пиджаках, а следом за ними — целая колонна готов в чёрных кожаных куртках с шипами. Толпа обволакивала меня, словно поток горной реки, раздваивающийся о крутой булыжник. Я чувствовал, как их энергия, как их ярость затягивают меня в свой водоворот. Но что могло спаять этих людей в одну неудержимую стихию? — Нет Конституции! Нет Римскому договору! — прогремело из громкоговорителей, сливаясь с рёвом толпы. Сперва я удивился. Как я мог пропустить объявление о протестах? Ведь о них всегда предупреждали заранее — в новостях, в интернете и даже по радио. Обычно за пару дней до манифестаций весь Орлеан дрожал от тревожного предчувствия. Ведущие новостей трубили, что исторический район Ле-Рош перекрыт и туда лучше не соваться. Полицейские выставляли в центре дорожные знаки, а водители, вроде моего вечно брюзжащего соседа Ричарда, проклинали экоактивистов из-за бесконечных пробок, даже если те вообще были ни при чём. 72

Сильви, как самая бдительная из моих коллег, обязательно рассказала бы нам о грядущем в своей фирменной манере: прожужжала бы нам все уши. Но она молчала. А за последнюю неделю не случилось ровным счётом ничего. Совсем ничего. Ни единого намёка, который мог бы зацепиться в памяти. Значит… Этого не может быть! Эта демонстрация — просто иллюзия, выдумка, обман чувств. Путешествия во времени существуют разве что в умах писателей и кинематографистов — они для книжек, дешёвых сериалов и мечтателей. Сказка для тех, кто верит в чудеса. Нельзя обмануть время и вмешаться в события многолетней давности. Но как тогда объяснить всё это? Как я умудрился провалиться в прошлое? — Это сон… Должен быть сон… Я впился пальцами в виски, будто мог выдавить этот кошмар из головы, как гной из раны. — Проснись! ПРОСНИСЬ! Да, эмблема на жилетке студентов была мне знакома — я сам когда-то носил такую с гордостью. Но завод Renault? Он закрылся лет десять назад. В детстве мы с приятелями пробирались сквозь дыру в заборе и играли в прятки среди ржавеющих сборочных цехов. Надсмотрщики принимали нас за отпрысков рабочих, пока однажды не натянули колючую проволоку — видимо, чтобы станки не своровали. С закрытием завода закончилось безудержное веселье, в какой-то мере закончилось и само детство. 73

А готы? Их теперь не сыщешь даже в самых злачных уголках Парижа. Они исчезли в одночасье, словно динозавры, оставив только воспоминания и фотографии. — Мы не согласны! Мы не согласны! — повторялось, словно заклинание, сбивая с толку. Воздух насквозь пропитался едким коктейлем: пот, дорожная пыль и выхлопные газы. Он вползал в горло, высасывая, точно дементор, с каждым вдохом часть жизненных сил. Чувства медленно возвращались ко мне, как после глубокого, вязкого сна. По шее внезапно скользнула противная дрожь, будто под кожей закопошились сотни муравьёв. Нужно было уходить. Срочно. Пока я не рухнул без сознания. Но любое движение вызывало реакцию — толпа сжималась, как удав. Как бы я ни аккуратничал, меня всё равно окатывали ведром ругани — резкой и беспощадной. — Разрешите пройти. Мадам, позвольте, — бормотал я, стараясь никого не задеть. — Осторожней! Вы чуть ногу мне не отдавили! — Смотри, куда прёшь, придурок! — плюнул в меня мужчина с флагом Франции в руках. Хоть демонстрация и считалась мирной, в воздухе витала агрессия — густая и осязаемая, будто распылили какой-то наркотик. Власти раскалили общественное недовольство докрасна, и оно выплеснулось наружу, отравляя всё вокруг. Лишь добравшись до моста Георга V, я смог перевести дух. Оттуда открылся вид на противоположный берег Луары, где жизнь текла своим обычным, спокойным чередом. Ни криков протестующих, ни полицейских щитов. Только тишина. И свобода. 74

— Эй, не лезь в кадр! Разве не видишь, съёмка идёт? — зарычал на меня мужчина с рацией в мешковатых джинсах. — Простите, я… — Откуда вы, неучи, только берётесь? — Карло, нужно переснимать, — вмешался оператор с увесистой камерой на плече. — Этот кретин испортил нам дубль. — Вот паршивец! Не мешай работать! — Кто-то швырнул в меня бутылку с водой, но я успел увернуться, чувствуя, как внутри закипает унижение. — Ухожу, ухожу, — поспешил я, поднимая руки в знак капитуляции. Мост перекрывали фургоны с неизвестными логотипами, припаркованные аккуратной ёлочкой. Стеллажи, переплетённые крест-накрест проводами, тянулись между ними, словно паутина, охраняющая секреты телепроизводства. Всё это казалось декорацией к странному фильму, а я в нём — случайным актёром второго плана. — Мост отведён работникам телевидения! Проход закрыт! — рявкнул офицер, хватаясь за дубинку. — Уберите его с глаз моих! — крикнул тот хамоватый координатор. — Не вздумай ничего трогать, малец! — добавил полицейский, пронзая меня взглядом. — Слушаюсь, мсье! Я стал протискиваться через джунгли оборудования, где провода сплетались, как корни дремучего леса, а металлические стойки торчали, как острые шипы. Но вдруг до меня донёсся обратный отсчёт перед началом трансляции, и любопытство взяло верх. Я обернулся. Что, если в словах ведущих кроется разгадка? Что, если эфир расскажет, почему я здесь? 75

Координатор и полицейский, наверное, думали, что избавились от меня, как от надоедливой мухи. Я же, затаив дыхание, осторожно подкрался ближе, прячась за фургонами. Впереди, на фоне бурлящей толпы, ведущие выстроились в ряд, точно солдаты перед парадом. Они поправляли галстуки, подтягивали ремни и брали микрофоны, готовясь к выступлению. — Сегодня на проспекте Анны Русской мы становимся свидетелями немыслимого ещё вчера акта гражданского волеизъявления… — начал вещать один из них. — За неделю до референдума по ратификации Конституции улицы Орлеана захлестнула самая массовая акция протеста за последние годы… — Противники «Рима II» собрались выразить недоверие правительству Ширака и заявить о поспешности расширения ЕС на балканские страны… Нетрудно догадаться, что после услышанного вопросов стало ещё больше. Моё воображение, конечно, иногда творило чудеса, но не до такой степени! От волнения встал ком в горле. Каждый звук, каждый запах был слишком живым, чтобы считаться лишь галлюцинацией. Я озирался по сторонам, пытаясь найти хоть малейший изъян, хоть крошечную трещину в этой безупречной иллюзии. Что угодно, что могло бы доказать: это неправда. Но тщетно. В растерянности я ущипнул себя за запястье. Потом ещё раз, сильнее — до боли. Без толку. — Нет, нет, нет! Этого не может быть! — прошептал я, закусив губу до крови. — Домой… Мне нужно домой. Сейчас же… Я рванул, как с цепи сорвался, не думая о том, кого могу снести на своём пути. Ноги двигались сами, подгоняемые тревогой, которая извивалась внутри, точно 76

червяк в гнилом яблоке. Каждый шаг отдавался в груди, как удар молота, но я знал: только за родными дверьми меня ждёт покой. Домой. Как же приятно произносить это слово! У края моста застряла пара китайских туристов — сгорбленный старик, изборожденный морщинами на лице, и женщина, теребящая походные палки. Они увязли в разговоре с мужчиной в синем комбинезоне, на спине которого алела надпись «France Info». — Чтобы попасть на площадь Мартруа, идите по Королевской улице до собора Сен-Круа! — объяснял он громко, с напором, будто перекрикивал толпу. — До… собора… Сен-Круа, — с трудом вымучивал из себя старик. Его французский резал слух, как скрип ржавых петель. — Потом поворачиваете направо у музея Жанны д'Арк! — продолжал мужчина. — Повернуть… направо, — повторил турист, кивая с серьёзным видом. Я невольно засмотрелся на эту сцену, на их потерянные лица, так не вписывающиеся в происходящий хаос. И не заметил, как на полной скорости мне навстречу несётся грузовик! Не помню, чтобы водитель сигналил — хотя, наверное, для него я выскочил из ниоткуда, словно последний идиот. Раздался резкий скрежет тормозов. — БЕРЕГИСЬ! Чья-то стальная хватка впилась в воротник и потянула меня назад — всего на долю секунды до того, как сталь должна была смять мои кости. Вместе со спасителем мы кувыркнулись на асфальт, как клоуны в цирке. — Ты что, с ума сошёл?! — прокричал водитель, высовываясь из кабины, красный от ярости. 77

Мы кубарем катились по земле, запутываясь в проводах, сбивая штативы и опрокидывая ящики с аппаратурой. Один ящик с грохотом упал рядом с китайскими туристами. Те взвизгнули и рухнули на мостовую, как кегли. Я схватился за затылок, где пульсировала ноющая боль, и попытался подняться. Остальные тоже вставали, отряхивая одежду. — Парень, ты совсем сдурел? — раздражённо спросил мой спаситель. — Кто бросается на проезжую часть, не глядя? — Извините… я… — Не извиняйся, а под ноги лучше смотри! Не дай бог, ты повредил передающие стойки! Он метнулся к оборудованию, щупая кабели и прислушиваясь к каждому потрескиванию, будто врач, проверяющий пульс пациента. Лицо его побледнело — точно он головой отвечал за работу всего французского телевидения. — Рене, — буркнул он, ткнув себя пальцем в лоб. — Если ты сломаешь хоть одну стойку в первый же день, босс тебя прибьёт. Судя по всему, он не шутил. Китайские туристы, похожие на испуганных пингвинов, поблагодарили его и поспешили прочь. — Что сломал? — спросил я, всё ещё ошарашенный. — Стойки передачи сигнала. Для прямой трансляции, — пояснил он, осматривая катушки. — Чем-нибудь могу помочь? — Нет, повезло тебе! — отмахнулся он, ласково похлопав по раме, как по плечу старого друга. — Ничего не пострадало. К счастью. Рене выверенным толчком подвинул шкафы к фургону со спутниковой тарелкой. Лишь после этого он позволил себе выдохнуть — груз ответственности наконец спал с плеч. 78

Его небритое лицо, растрёпанные волосы до ушей и бледный след на безымянном пальце от обручального кольца выдавали историю, которую он предпочёл бы забыть. Однако от него не пахло ни алкоголем, ни усталостью. Напротив, его мягкие черты лица вкупе с маленькой родинкой на щеке и слегка округлившимся животом вызывали ощущение уюта, словно передо мной стоял давний знакомый. — Оглядываться надо, в курсе? — кипятился он, но в голосе звучала скорее забота, чем гнев. — Конечно, я сглупил… — Откуда ты вообще взялся? На наших не похож. В технике не разбираешься. — Я… — Мой желудок сжался в тугой узел. — Сам не знаю, как здесь оказался… — Чего? — спросил он, озадаченно приподняв бровь. — В толпе чуть не раздавили… Журналисты пропустили через мост… — Ну ты даёшь! Вокруг бардак, а ты сломя голову на дорогу вылетаешь! — Спасибо, что вытащили. Я у вас в долгу. — Сочтёмся как-нибудь. Погоди, это не твои ключи лежат? — он махнул рукой куда-то за спину. — Мои… — Я замер, сердце сжалось. — Чуть не потерял… в очередной раз. Связка лежала там, где я упал. На ней болтался значок огнедышащего динозавра — подарок Натали на годовщину отношений. С нашего расставания прошло два года, но эта безделушка по-прежнему висела у меня на поясе, как талисман. Может, это самообман, но в трудные моменты казалось, что любовь, вложенная в этот кусочек пластика, указывала мне дорогу, словно путеводная звезда. — Как говоришь, тебя занесло… — начал Рене. — Мне пора, благодарю вас! — выпалил я и умчался прочь. — Вот так веди светские беседы, Рене… 79

10. Орлеан в тот день дышал протестом. Куда ни посмотри — на уличных фонарях, автобусных остановках и даже на витринах магазина пластинок — повсюду красовались афиши противников Конституции. Красные плакаты кричали жирным «НЕТ», точно открытые раны на бледных стенах исторических зданий. — Референдум — обман! — орал молодой активист, размахивая французским триколором так рьяно, будто хотел им сдуть правительство. Велосипедисты проносились мимо, в ответ звеня колокольчиками и подыгрывая призывам протестующих. Меня не покидало ощущение, что весь город пульсировал в такт этому безумию. А я продолжал бежать. С горевшими от напряжения пятками, сердцем, колотящимся в рёбрах, и потом, стекающим по спине липкими ручьями, я нёсся домой. Уже через пару кварталов перехватило дыхание. Слюна застряла в горле комом, который невозможно было проглотить. Голод, накопленный месяцами, высасывал последние силы. Всё тело тяжелело, будто наливалось свинцом. Мышцы окаменели, а ступни волочились по асфальту, как привязанные чугунными цепями, отказываясь подниматься. К счастью, по пути встретилось знакомое место — и я смог перевести дух. — «Мон Гоз» закрыто? Как это закрыто? — негодовал я, разглядывая строительные леса, облепившие фасад кафе. 80

— Заведение на ремонте — не способно работать, — раздался за спиной глубокий, бархатный бас, от которого я вздрогнул. — Ролан Пьеро? Это вы? — Собственной персоной! Он улыбнулся во все зубы, щёлкнул раскладушкой и убрал её в карман рабочего фартука. — Но как… — Полагаю, вы меня узнали по рекламе в «France National». Говорил жене, что та фотография меня старит! — Нет, нет, что вы! Вы в самом расцвете сил! От неожиданной встречи с человеком, когда-то близким, но теперь почти чужим, внутри разлилась странная теплота — как будто прошлое выглянуло из-за угла и улыбнулось мне. Ролан был совершенно неузнаваем. Ни намёка на залысину в густой тёмной шевелюре, ни длинной неухоженной бороды, ни очков с толстенными линзами, без которых он не видел дальше собственного носа. Теперь, в простой бежевой рубашке и рабочем фартуке, он излучал спокойствие и уверенность — качества, которые я помнил, но не ожидал увидеть так ярко. — Благодарю за бальзам на душу, мсье… — Он сделал паузу, глядя на меня бездонно-добрыми глазами. — Легранд, — представился я. — Очень приятно! — отозвался он, будто не узнал меня. — Посещали ли вы мою мастерскую, мсье Легранд? — Однажды… — Я запнулся, растерянно добавив: — Тогда на стене висели старинные циферблаты. — Ну, пока висит лишь один. Хотя собрать коллекцию для гостей — идея занятная! — задумчиво произнёс он, потирая подбородок. — Может, последую вашему совету. 81

Внутри мастерской раскладывала свежие газеты на журнальном столике его жена — русская эмигрантка Светлана. По рассказам Ролана, они познакомились на модных авангардистских выставках девяностых в Париже и с первой секунды поняли, что не смогут провести друг без друга ни дня. Светлана переехала из Москвы в Париж, и почти двадцать лет они жили не разлей вода. Правда, не исключено, что её версия была куда менее романтичной, чем байки влюбчивого мужа. Прошу прощения… бывшего мужа. — Они же развелись! — Мысль ударила по голове, как молния. — Таким был мсье Пьеро до развода! После оформления бумаг он в ярости разнёс витрину мастерской. Швырнул в стекло шкатулку, которую Светлана подарила ему на свадьбе. От дизайнерской витрины остались одни лишь щепки и покорёженный металл. В Орлеане эту историю обсуждали неделями. Она передавалась из уст в уста, обрастая домыслами и деталями, которых никогда не было. Все, кому не лень, судачили, до какого отчаяния довела Ролана любовь. Как опасно открывать своё сердце, не правда ли? Но сейчас передо мной стоял совсем другой человек — наполненный светом, гармонией и желанием творить. Его глаза лучились светом, которого я не замечал раньше. Ролан был по-настоящему живым. — Когда, по-вашему, вы заглядывали в мастерскую? — спросил он, и его голос выдернул меня из воспоминаний. — Через шестнадцать лет… — вырвалось прежде, чем я успел прикусить язык. — Простите? — он с любопытством наклонился ближе. Волна грусти прокатилась по телу, оставив после себя тяжесть в бровях. Я чувствовал себя невыносимо одиноким среди столпотворения, как артист перед выходом на сцену. Не хотелось верить, что всё это — жестокая и неумолимая реальность, а не плод моей разыгравшейся фантазии. 82

Я отвернулся от Ролана, бросив взгляд на кафе, где строительные леса, словно уродливые шрамы, скрывали знакомый фасад. Ноги подкашивались, но я пошёл дальше. — Скоро я буду в порядке… — бормотал я себе под нос, будто эти слова могли развеять тоску. У входа в Галерею искусств, где работала мама, толпилась группа дошколят — человек тридцать, не меньше. Они выстроились тремя аккуратными рядами у перехода, будто позировали для группового снимка. На них была разномастная одежда: колготки всех цветов радуги, клетчатые юбки, яркие свитера, лёгкие хлопковые платья, потёртые куртки и один-единственный джинсовый сарафан. Девочки перешёптывались в предвкушении экскурсии, мальчики хихикали над глупыми шутками, а воспитатели пересчитывали их по головам, боясь потерять кого-то городской суете. — Ребятишки, тормозим. Горит красный. Кто мне подскажет, что он означает? — Надо замереть у обочины! — звонко ответила девочка с длинными косичками, запутанными в наушниках от CD-плеера. — Запрет пешеходного движения, — добавил мальчик в очках, точная копия Гарри Поттера. — Верно! Ждём зелёного сигнала и всех остальных! Огибая высыхающие лужи, чьи края уже обрастали коркой грязи, я быстро пересёк проспект. Один из автомобилистов, застигнутый врасплох, резко вывернул руль и едва не врезался в карету скорой помощи на соседней полосе. Колёса завизжали, как резаные свиньи, но я не остановился — адреналин гнал меня вперёд. — Мсье Гомон, этого мальчика чуть не задавили! — воскликнула девочка с плеером. — Просто удача, Сюзанна. Полагаться на неё опасно. Раз повезёт, другой раз — нет, — терпеливо объясняла воспитательница. — Пойдёшь — и машина тебя бум! — Сюзанна развела руками, изображая взрыв. Дети залились смехом. 83

— Поэтому мы и учим правила, чтобы с вами такого не случилось. 84

11. Уже на подступах к дому я не мог избавиться от внутреннего диссонанса — будто что-то в облике арки нашего двора было не так. Она, блёклая и потрёпанная, серебрилась на солнце, будто покрытая инеем. От проведённой незадолго до моего переезда реставрации — небесно-голубой краски, заделанных штукатуркой трещин и закрашенного мурала с осьминогом — не осталось и следа. Хотя, по правде сказать, осьминога было жалко: он был настоящим произведением искусства. Но консервативный городской совет решил иначе, лишив улицу частички очарования. Вид двора только усилил моё беспокойство. Всё здесь казалось заброшенным — время застыло и поглотило каждый уголок тенью забвения. Лестничная клетка, пропитанная ржавчиной, покрывалась бронзовыми подтёками, как будто никто не ступал по ней добрую сотню лет. Разбитая пепельно-серая брусчатка крошилась, как печенье, а одинокие сломанные скамейки навевали гробовую тоску. Вдобавок отсутствие Паскаля, всегда готового поддержать добрым словом или шуткой, окончательно подкосило дух, заставляя руки невольно опускаться. — Неужели ради этого я так стремился сюда? — мелькнула мысль, тяжёлая, как камень, в перегруженном заботами уме. У окон первого этажа, где горшки с геранью выстроились вдоль подоконника, как солдаты на посту, сгорбилась знакомая фигура. Она поливала цветы маленькой фиолетовой лейкой и что-то напевала себе под нос. Чем ближе я подходил, тем сильнее внутри разливалось тёплое, утешающее чувство — как если бы я вернулся к любимой тёте на лето. Сердце смягчилось от нежности, и на миг мне стало легче. 85

— Мадам Тейлин! — воскликнул я, не в силах сдержать радость. — Добрый день, мсье, — сухо отозвалась она, едва оторвав взгляд от цветов, будто я был помехой в её размеренном мире. — Что вы здесь делаете? От морщин не осталось и следа — они исчезли, как утренний туман на рассвете. Чёрные волосы, собранные в аккуратный пучок, блестели на солнце, лишь слегка тронутые сединой у корней. Трость, раньше служившая опорой, больше напоминала стильный аксессуар. Мрачная, скрывающая фигуру одежда, сменилась лёгким платьем с цветочным узором. Исчезла тяжесть прожитых лет в борьбе за то, чтобы вывести семью из послевоенного Китая. Прежде это бремя читалось в каждом её движении, сковывая увядающие силы. — Ухаживаю за здешним садом. Точнее, пытаюсь его развести, — ответила она, отводя лейку. — Простите, мы знакомы? — Мы соседи! Я живу на третьем этаже, в триста пятой квартире. — Правда? — Она вдруг оживилась. — Жаккар рассказывал, что там поселилась молодая пара из Лиона. — Невозможно! Я заехал туда этим летом. Ноэль, видимо, ошибся. — Вы хотели сказать «тем летом»? Сейчас ведь май. — Да, естественно… — Колени предательски задрожали, словно под ними разверзлась пропасть. — А вы не видели Паскаля? Никак не могу его найти. — Кого? Она посмотрела на меня стеклянными глазами, будто не поняла, о ком я говорю. — Паскаля, — повторил я, цепляясь за надежду. — Безработный, приветливый бедняга. Иногда ночует на этих скамейках. — Никогда не слышала. Мсье Жаккар вызвал бы полицию, если бы во дворе валялись бездомные. 86

— Могу поспорить, что вызвал бы… — пробормотал я, чувствуя, как слова терялись в воздухе, не находя отклика. Безусловно, это была мадам Тейлин — её трудно с кем-то перепутать. Но это была не та добросердечная старушка, с которой я познакомился утром. Интуиция кричала, била в набат, что слишком многое выходит за рамки привычного. Протестующие, плакаты, фасад кафе, древняя техника, мсье Пьеро, мадам Тейлин — всё это невозможно просто подстроить, как декорации к спектаклю. А от мысли, что в моей квартире живут какие-то чужаки, по спине пробежала струйка ледяного пота. Что бы со мной ни случилось, существовал лишь один способ выяснить правду — встретиться с ней лицом к лицу. Я взбежал по лестнице на третий этаж со скоростью испуганной антилопы, перепрыгивая через ступеньки и чувствуя, как лёгкие пылают от нехватки кислорода. В кармане звякали ключи, и каждый звук отдавался в ушах, как тиканье бомбы. К концу спринта давление в висках зашкаливало, пульсируя нервными толчками. Туц. Туц. Туц. Пальцы лихорадочно тряслись, но я всё же вставил ключ в замок. Однако он не поддался — ни на миллиметр, ни на долю движения. Он застрял, будто запершись намертво, не желая признавать хозяина. — Давай! Открывайся! Я дёргал за ручку, крутил её, упирался ногой в стену, рискуя свалиться, но ничего не помогало. Дверь стояла, как средневековый замок перед врагом, равнодушная к моим мольбам. После очередной попытки ключ наглухо застрял в замочной скважине: ни прокрутить, ни вытащить. — Чёрт! Да что за издевательство! — вопил я в бешенстве. Следом накатила духота, заливая лицо жаром. Казалось, само пространство вокруг сжималось, выдавливая из меня последние капли терпения. Рывок за ручку, ещё один — снова ничего. С каждой секундой раздражение нарастало, перетекая в 87

слепую ярость, которая, в свою очередь, становилась бессмысленной. Все усилия были тщетны, словно попытка разбить булыжник кулаками. И вдруг… Брелок-динозаврик — подарок Натали, талисман из прошлого, — сорвался с кольца и рухнул на пол. Я застыл, глядя на него, как на последнюю ниточку, связывающую меня с прежней жизнью, с чем-то родным и безопасным. Теперь он лежал здесь — на грязном полу — символ крушения моих надежд. Подняв брелок с почти религиозным трепетом, я сжал его в кулаке до боли, впиваясь краями в кожу, и начал колотить в дверь. Раз. Два. Три. Сильнее и сильнее. Желание, чтобы крохотный динозаврик помог мне вернуться, было неистовым. Тогда я нуждался в надежде больше, чем когда-либо. Злость постепенно угасала, уступая место отчаянию, смешанному с грустью, словно яд в бокале вина. Долбить в пустоту, конечно, было глупо, но я не мог остановиться. — Пожалуйста, — шептал я, чувствуя, как к глазам медленно подступают слёзы. — Если там наверху кто-то есть… Впусти меня. Открой эту чёртову дверь. Это всё, о чём я прошу. Я хочу домой. У меня ничего нет… Только это. Но дверь так и не открылась. Дом, который ещё недавно спасал меня от серых бурь нашего мира, отвернулся, отказываясь впускать к себе. Я был совершенно один на этой лестнице — отрезан от людей закрытыми дверьми. Запертый временем в бетонной тишине. Лучше середины дня и не придумаешь. Сев на холодную ступеньку, я уставился в пустоту, ища ответы там, где их быть не могло. Горячие, непрошеные слёзы застилали взгляд, а мысли уплывали в мутное небытие. Что делать дальше? Вопрос завис в воздухе, как тень, от которой не уйти. Ответов не было. 88

Только я. Только пустота. И этот проклятый ключ. 89

12. 2015 год Старшая школа Орлеана имени Симоны де Бовуар. Прозвенел звонок, и одноклассники засуетились складывать тетради и учебники, лишь бы поскорее вырваться из душного класса. Даже сквозь закрытую дверь доносился оглушительный гул коридора, где смех, крики и топот сливались в хаотичную симфонию свободы. Долгие часы за партами почём зря остались позади. Пришло время вернуться в зелёный, пропитанный солнцем май. Мсье Кло стал нашим классным руководителем — не потому, что хотел, а потому, что других желающих не нашлось. После урока истории он склонился над журналом, выставляя отметки, и вдруг жестом подозвал Криса. Тот переглянулся с Матисом — в их глазах мелькнула паника — будто они в чём-то провинились, но не знали, в чём именно. Секунду помедлив, парни нехотя потопали к учительскому столу. Рассеянно заправляя рубашку в брюки, Крис встал напротив учителя, который, казалось, был полностью поглощён бумажной рутиной. Матис замер за его спиной, готовый в любой момент подхватить разговор. С самого детства мы втроём сидели на первых партах, только каждый гнался за своим: Крис — за пятёрками, Матис — за расположением учителей, а я — просто так, потому что мне нравилось быть ближе к доске. На уроках мы обменивались записками, хихикали украдкой, пряча улыбки за учебниками. Но сегодня они даже не взглянули в мою сторону. Увы, не без причины… 90

— Кристофер, — мсье Кло прищурился, разглядывая его фингал, — мне нужно знать, что случилось с твоим прекрасным глазом? Или придётся звонить родителям, отцу? Крис в мгновение побледнел. — Нет, только не это! Он сейчас в командировке в Берлине, но если узнает… Если узнает, что я где-то провинился, он мне уши оторвёт! — Да, отец у него жёсткий, — поддакивал Матис, стараясь выглядеть серьёзным. — Поверьте на слово. — Поверил бы, если б видел его хоть раз на родительских собраниях. — К сожалению, это не ко мне. Даже если он в Орлеане, то всегда занят, как последняя сволочь, — брякнул Крис и тут же прикусил язык, осознав свою ошибку. Матис не сдержался и фыркнул, а у мсье Кло глаза полезли на лоб. — Кристофер! Что за выражения у отличника? Да ещё и у капитана баскетбольной команды? Как тебе не стыдно? — Простите, случайно вырвалось. — Случайно… Это всё Матис! Он тебя дурными словами заразил. — Я? — Матис развёл руками с невинным видом. — Я тут совершенно ни при чём! — Ладно, разберёмся со сквернословием позже. Скажи мне вот что: ты с кем-то из школы подрался? — Нет, нет, что вы! С местной шпаной неудачно столкнулся. — С местной шпаной? — переспросил мсье Кло, приподняв бровь. В его тоне сквозило сомнение. — Да, неудачно… Мсье Кло глубоко вздохнул, пристально посмотрел им в глаза, пытаясь уловить признаки лжи, и лишь потом заключил: 91

— Так уж и быть, идите. Но если такое повторится, будем разбираться со взрослыми, ясно? — Ясно, мсье Кло! — дружно ответили парни, радуясь, что легко отделались. Чтобы не привлекать внимания во время их разговора, я уставился в окно. На спортивной площадке малышня с неистовым азартом гоняла мяч, точно на кону стояла бутылка виноградной Fanta. Стоило кому-то бросить портфель на краю поля и присоединиться, как раздавался ликующий крик — мяч летел в ворота. Детвора носилась из стороны в сторону с такой беззаботной лёгкостью, что меня накрыла волна щемящей тоски. На миг захотелось вернуться в те дни, когда весь мир сводился к пряткам за машинами и липким от мороженого пальцам. У вас когда-нибудь возникало ощущение, что именно там, в этих простых мгновениях, было настоящее счастье? А с возрастом мы его безвозвратно упустили? Почему быть счастливым теперь так сложно? Я очнулся, только когда понял, что след парней давно простыл. Они даже не стали ждать меня у двери, как обычно. Это пренебрежение резануло больнее, чем ожидал. Оставшись один на один с мсье Кло, я рванул за друзьями в гудящий коридор, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Матис! Крис! Давайте поговорим! — крикнул я, стараясь догнать их. — Не лезь, Легранд! Мы про тебя всё поняли. Нам не по пути, — отрезал Крис, даже не оборачиваясь. Его слова ударили, как пощёчина. — Я знаю, что подвёл вас! Надо было дать в морду Виржилю вместо того, чтобы уйти. Оба резко затормозили на перекрёстке, ведущем к смежным корпусам, и пронзили меня взглядами — яростными, острыми, будто стрелы, готовые вонзиться прямо в сердце. Неожиданно Матис схватил Криса за запястье, будто 92

боялся, что тот бросится на меня с кулаками. Через секунду я и сам начал опасаться этого, невольно попятившись. — Так ты это называешь? Уйти? Он ушёл, ты слышал? — Что не так, Марк? Сложно смотреть лучшему другу в разбитый глаз? — подхватил Матис. — Будь ты с нами, Виржиль не оказался бы у меня за спиной в самый неподходящий момент, и фингала бы не было. — Крис ткнул пальцем мне в грудь, и я едва не уронил сумку. — Нельзя знать наверняка! — попытался я возразить, но голос прозвучал слабо, неубедительно, как шёпот на ветру. — Ты только посмотри на него! — Матис усмехнулся, качая головой. — Ему даже не стыдно. — Пошли отсюда, Матис. Не стоит оно того. — Парни, погодите! Ну, растерялся от страха, струсил. С кем не бывает? — выпалил я, надеясь, что хоть капля искренности заставит их остановиться. — Этим-то мы и отличаемся, Марк. Мы с Матисом горой встанем за своих. Чего скромничать — вставали не единожды! — А ты в драке вступиться не смог, за граффити нас сдал, — начал Матис, загибая пальцы и перечисляя мои проступки. — Это другое! С граффити у меня не было выбора, меня прижали! — Действительно? Не было выбора? Полиция нам сказала, что ты растрепал всё подчистую — и минуты не прошло. — Неправда, клянусь вам! — Ага, вешай лапшу на уши. — Ну что… что мне сделать, чтобы вернуть ваше доверие? — спросил я, почти умоляя, чувствуя, как душа разрывается на части. 93

— Ничего, Марк. Ты сделал достаточно. Дальше ты сам по себе, мы сами по себе, — объявил Матис и отвернулся от меня, будто я перестал существовать для него. — Бросьте, ребята! Я же извинился! В ответ наступила гнетущая тишина, сдавливающая сердце, точно тугой верёвочный узел. Что бы ни болтали школьники вокруг, их бормотание растворилось в пустоте, точно эхо в заброшенном колодце. Матис с Крисом оставили меня стоять посреди коридора, как статую. Мир вокруг померк, сохранив лишь блёклые, размытые оттенки серого. Когда они вышли на улицу, серебристая защёлка громко лязгнула. Этот звук, резкий и окончательный, стал последним гвоздём в гробу нашей дружбы. * * * 2012 год Окрестности стадиона «Стад де ля Сурс» в Орлеане. Тёплая осенняя ночь раскинулась по небосводу, окутывая дома Ательвиля бархатным покровом. В неравной борьбе с электрическими огнями она терпела поражение, но не сдавалась, упрямо цепляясь за каждый клочок тьмы. В дрожащем свете уличных фонарей, среди бесконечных рядов машин, высилась подстанция — приземистое строение, похожее на заброшенный гараж с облупившейся краской. Мы втроём — я, Матис и Крис, вооружившись баллончиками, расписывали одну из её стен. Каждые выходные мы собирались, чтобы воплотить наяву образ мальчика, запертого в камере с грудой учебников. На заднем плане, словно крик о свободе, скрывалась надпись «FREE», выполненная крупными воздушными буквами, за создание которой отвечал я. 94

Этот рисунок был для нас больше, чем просто граффити. Это был наш протест, наш способ вырваться из школьных оков. — Марк, контур сверху поправь, — посоветовал Матис, отойдя назад, чтобы оценить работу. — Да, отличная идея! — согласился я, тут же проведя белой полосой по буквам. — У мистера «тридцать очков за игру» других не бывает, — с ухмылкой поддразнил Крис, вытирая пот со лба рукавом. — Ой, да заткнись! Подумаешь, одна неудачная игра. — Одна? — Ну… две! С академией Перрара не считается — я травмирован был. — Что у тебя было травмировано? Самолюбие? — подкалывал Крис, присев на корточки и бросив на друга лукавый взгляд. — Ого, самолюбие? Кто вас, зубрил, таким словам научил? — Мы с Марком читаем больше тебя, дубина, и учимся лучше. — Ну да, девчонкам это, должно быть, очень нравится. — По крайней мере, нас Юлия не бросала на глазах у всей школы, — вставил я, вспоминая прошлогодний случай, который до сих пор обсуждали в школьных коридорах. — Да там людей-то было… — отмахнулся Матис, встряхивая баллончик. — Лучше рисуй, болтун! И тут… Из-под арки, ведущей во двор, выскочил мужчина с включённым фонариком, чей резкий луч, как прожектор, полоснул по темноте. Толстый, неуклюжий, в жилетке, туго обтягивающей брюхо, он напоминал раскрученный волчок, готовый вот-вот рухнуть на землю. 95

Мы замерли, чувствуя, как сердце ухнуло вниз, а в груди сжался колючий ком страха. — Эй, что вы там делаете?! — рявкнул он, направляя холодный луч прямо мне в лицо. — Легавые, бежим! — выпалил Крис, побледневший, как мел. — Стоять! Не смейте… — начал было полицейский, но его слова потонули в нашем топоте. — Попробуй догнать, лопух! — прокричал Матис и показал патрульному язык — специально, чтобы позлить. Времени на промедление почти не оставалось — нужно было уносить ноги как можно быстрее. Адреналин бурлил в крови, а сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Внезапно, поддавшись импульсу, я схватил с земли булыжник и швырнул его в полицейского. Ничего раньше подобного не делал, но с моими ребятами всё казалось возможным — каким бы безрассудным или неправильным это ни было. В тот момент я чувствовал себя непобедимым, словно мы могли перевернуть весь мир. Есть попадание! В яблочко! — Вот вы — мелкие паршивцы! — завопил толстяк от боли. Он запрыгал, хватаясь за голень, точь-в-точь как цирковой клоун, нелепо размахивая руками. — Марк, не отставай! Скорее за нами! — донёсся голос Криса, но в темноте его фигура исчезла. Когда я дал дёру, парней уже не было рядом. Они исчезли в закоулках ночи, словно призраки, оставив меня одного в незнакомом месте, где дальше собственного носа ничего не разглядеть. Растерянность, как шторм, захлестнула меня целиком. Ноги заплетались, цеплялись за неровности, пока окончательно не подкосились от усталости. 96

В придачу окрестности кишели достопримечательностями, каждая из которых таила скрытую угрозу. Вот ратуша «Дe ла Рюэль», вот церковь «Сен-Жан-Батист», а чуть дальше — концертный зал «Сен-Жан». Памятники старины, словно стражи, утыканные камерами наблюдения, следили за каждым углом. Попасть в их поле зрения было бы роковой ошибкой. Единственную надежду подавал бульвар Баньо — оживлённая артерия, где можно было затеряться, раствориться в толпе, как капля в океане. И вот я добрался туда, влился в бесцельно слоняющуюся массу народа, чувствуя, как напряжение отступает. Но, поддавшись эйфории, зачем-то гаркнул во весь голос: — Мы тебя обставили, усатый! Обставили! — Не тут-то было, сынок! — прогремел зловещий голос в двух шагах позади. По спине, от шеи до копчика, тут же поползли противные мурашки. Тот полицейский догнал меня, словно тень, от которой не скрыться. Я лихорадочно цеплялся за любую возможность спрятаться — за угол, за толпу, за что угодно. Но ноги, будто одеревенели, вросли в асфальт, отказываясь повиноваться. Толпа, ещё мгновение назад окружавшая меня плотным кольцом, бесследно исчезла. Я застыл, как истукан, посреди тротуара под прицелом патрульного. — Куда ты, умник? Бежать некуда, — произнес он самодовольно, точно маньяк, наконец настигший жертву. Офицер схватил меня за шкирку и поволок к машине. Из неё, с улыбкой до ушей, выскочил худой, как щепка, напарник, готовый затолкать меня на заднее сиденье без церемоний. — Пустите, мы ничего плохого не делали! — вопил я, стараясь вырваться, но его рука держала крепко, как тиски. — Расскажешь об этом в участке, — холодно отрезал патрульный. — Не стану я ничего рассказывать! 97

— Станешь, станешь! В камере с преступниками посидишь — и про друзей своих запоёшь. Там у нас сегодня самый сок: насильники, убийцы… — добавил он со зловещей ухмылкой. — Мы же просто дурачились. Пожалуйста, не надо в камеру! Толстяк остановился, грубо развернул меня лицом к себе и отпустил. Его усы, выведенные тонкой кистью, оказались так близко, что я едва не ощутил их колючесть у своего носа. — Тогда выкладывай: кто с тобой был? — потребовал он, настойчиво ожидая ответа. 98

13. Вдруг дверь квартиры распахнулась с громким щелчком, от которого я аж подпрыгнул, словно меня кольнуло током. В проёме показалась рыжая девушка примерно моего возраста — живое воплощение осеннего листопада. Веснушки, рассыпанные по её носу, напоминали пшеницу в чистом поле, а непослушные кудри торчали во все стороны, как пушистый одуванчик. Судя по растерянному выражению её лица, она не ждала гостей, тем более таких мрачных и взъерошенных, как я. Она осторожно выглянула на лестничную клетку и, убедившись, что опасности нет, вышла на порог. Поправив шёлковую пижаму с сердечками, девушка нахмурилась и всё-таки спросила: — Простите, мсье… Не вы ли нам только что стучали? — Кто там, Валери?! — раздался из глубины квартиры раздражённый мужской голос. — Если это опять волонтёры со своими подписями, клянусь… Из-за её спины вынырнул мужчина — двухметровый увалень с усами в растянутой футболке и шортах, явно подобранных наспех. Он вытирал полотенцем руки и смотрел на меня так, словно я помешал ему закончить важное дело. Контраст между ними был разительным: миниатюрная принцесса бок о бок с щетинистым, неопрятным толстяком — точно персонажи из «Шрека», случайно оказавшиеся в одной сцене. 99

— Что она в нём нашла? — пронеслось у меня в голове. — Могла бы выбрать кого-то получше. Я вскочил со ступенек, будто меня застали на месте преступления, и нервно отряхнул штаны. Нужно было хотя бы попытаться произвести приличное впечатление на тех, кто живёт… в моём доме. Последнее, чего мне хотелось, — чтобы они вызвали полицию, приняв меня за грабителя. После такого стука в дверь они могли ожидать чего угодно. Колени от волнения дрожали, отказываясь держать тело как следует. Я попытался опереться на стену, но ладонь скользнула по облезлой штукатурке. — Нет, это не я, — ответил я, стараясь говорить непринуждённо, хотя голос звучал натянуто, как слабая струна. — Какая-то мелюзга забавы ради подолбила и сбежала. Позади парочки виднелись голубые обои в цветочек — яркие, как летнее небо. А у ног, лениво потягивалась британская кошка. Ничего подобного у меня дома не было. Да и быть не могло. Чужой уют, мелькнувший в прихожей, больно резанул по сердцу. Словно напоминание: меня здесь быть не должно. — А я всё гадала, откуда эти визги… — протянула Валери. — Это всё родня Бошемена-старшего, — пробурчал мужчина, сжимая полотенце в руках. — Габриэля? — пробормотал я, услышав знакомое имя. — Да, его родственники приехали всей оравой. Живут прямо над нами, топают, орут — уже который день спать нормально не дают! — А вы, собственно… — Валери запнулась, подбирая слова, и нагнулась подхватить кошку. Та уютно устроилась у неё на руках и замурлыкала. — Не обращайте внимания — я просто мимо проходил. Уже ухожу. 100

— Если наткнётесь на эту шпану, дайте им по шее! — мужчина ткнул пальцем в воздух, будто уже мысленно расправлялся с хулиганами. — Рафаэль! — Валери бросила на него укоризненный взгляд. — Что? С ними надо что-то делать! — Но нельзя применять силу к детям… — Ладно. — Он немного смягчился, пожав плечами. — Просто припугните их, если несложно. — Обязательно! — Спасибо, мсье, — добавила на прощание Валери. Несмотря на маску безразличия, защищавшую мои чувства, внутри меня бушевал ураган. Хотелось кричать, рвать на себе волосы, выплеснуть всю боль и растерянность этого паршивого дня. Хотелось убежать на край света, прочь от ужасного чувства отрешённости, которое теперь жгло, как раскалённое железо. Всё что угодно, лишь бы не ощущать себя чужим в доме, который ещё недавно я считал своим. Стиснув зубы, я побежал по лестнице, стараясь загнать мысли поглубже — туда, где они не смогут меня достать. Но они возвращались снова и снова, липкие и навязчивые, как мухи на мёд. — Подозрительный тип, и одежда у него странная, — донёсся сверху голос Рафаэля, полный недоверия. — Ты каждого второго называешь странным… — вздохнула Валери. — И оказываюсь прав! Кто в здравом уме носит джинсы с подворотами? На оставшемся пути вниз я не встретил ни души — лишь глухая тишина окружала меня, давящая, осязаемая, будто сам дом был раздражён моим появлением. Даже она, казалось, шептала мне на ухо: «Ты здесь чужой». «Ты никому не нужен». 101

«Тебя никто не ждёт». И самое страшное — это была правда. 102

14. Над соседней улицей мрачно возвышалась арка нашего дома — древняя, облезлая, ждущая давно обещанной реставрации. Обычно нервные прохожие скапливались лишь на перекрёстках (как на том, где у меня стащили кошелёк), но в тот день тротуары буквально вздулись от толпы. Протиснуться было невозможно — весь город в одночасье выплеснулся на улицы. Чтобы вы понимали, такого не случалось даже перед матчами с «Пари Сен-Жермен» или финалами Кубка Франции в те редкие годы, когда последние проводили в Орлеане. Нет, это было что-то иное. Я никогда прежде не видел, чтобы Ательвиль загромождало столько людей! — Неужели все они однажды оставят Орлеан ради шумного, дорогого и напыщенного Парижа? — с отвращением подумал я, наблюдая за прохожими. Закованные в громоздкие невидимые кандалы ноги еле волочились по тротуару. Каждый шаг давался с усилием пловца, борющегося со встречным течением. В конце концов добравшись до середины улицы, я замер — будто безликий столб, намертво вросший в землю. Для окружающих я стал невидимым островком в бурлящем море человеческих голосов и движений. Казалось, ещё чуть-чуть, и кто-нибудь пройдёт сквозь меня, как сквозь призрака, случайно затесавшегося в гущу городской суеты — непохожего на остальных, застрявшего в чужом, враждебном мире. У цветочной лавки припарковался раритетный Citroen цвета столового серебра. Его плавные, обтекаемые линии переливались на солнце, точно драгоценные камни. Это был не автомобиль, а настоящее произведение искусства — узкий, приземлённый и парящий на ходу так, что двигателя неслышно. Само воплощение 103

французского стиля и элегантности, созданное не инженером, а влюблёнными в скорость скульпторами. Единственное, что портило эту картину, — претенциозно чёрные военные номера. Они болтались на бампере, будто наручники на руках аристократа. — До завтра, Мелош. Спасибо, что подбросил, — сказал в окно шофёру вышедший из машины офицер. Тот кивнул и свернул на ближайшем повороте, растворившись в автомобильном потоке. За его спиной осталось облачко выхлопных газов — полупрозрачное, но ядовитое. Скорее всего, никто даже не заметил, как с парой коротких вдохов метана потерял несколько часов своей жизни. Мне понадобилась минута-другая, чтобы узнать в этом высоком, статном и чрезвычайно гордом офицере мсье Жаккара. — Чёрт… Так вот он какой… — слетело у меня с языка, и в груди заклокотало что-то тёплое и колючее: восхищение, зависть — может, и то, и другое. Он был совсем не похож на того, которого я чуть не сбил утром — пенсионера, погружённого в рутину одинокого существования. Нет, этот был командир эскадрильи, чья фигура достойна была быть отчеканенной на монете. Подтянутый, уверенный, в белоснежной рубашке и приталенном пиджаке с золотыми звёздами на шевронах. Он мог бы стать героем обложки Vogue, если бы там вдруг решили выпускать журналы о мужестве, а не только о моде. К гадалке не ходи, было понятно, что передо мной шёл человек, знакомый мне, но совершенно незнакомый со мной. С этой мыслью мне нелегко было смириться. Радость видеть Ноэля в самом расцвете сил быстро сменилась горечью, как зараза, отравляющей сантиметр за сантиметром изнутри. Улыбка испарилась с лица, а каждый уголок души заполонил плотный, тёмный туман тоски. Удивительно, не правда ли, как с ног на голову может перевернуться жизнь за десять-двадцать лет. Как легко мы теряем себя в однообразных буднях и забываем о мечтах, которые когда-то вдохновляли наши сердца. Возможно, именно это и случилось с бедным Ноэлем. Всего два десятка лет — и огонь в его глазах превратился в пепел. 104

— Мсье Жаккар? — Мой голос звучал неуверенно, будто я обращался к призраку. Он резко обернулся, и солнечный луч скользнул по звёздам на его погонах. — Полковник Жаккар, — строго поправил он меня, останавливаясь у арки. — А вы… юноша? — Его взгляд пробежался по мне с лёгким презрением. — Марк… Из семьи Бошемен. Мы пожали руки, и моя ладонь исчезла в его знаменитой стальной хватке. — Как-то вы мелковаты по сравнению с Габриэлем. — Дальний родственник. Приехал в гости на недельку, — соврал я, стараясь держаться уверенно — Видел вашу чету. Очень приятные люди, особенно Жанетт! — его глаза вдруг оживились, как у кота, учуявшего сливки. — Тётя Жанетт замечательная! — согласился я, надеясь на лёгкий разговор. — Вы возвращаетесь со службы? — Да, провожу в штабе больше дней, чем у себя дома, — ответил он с тихой грустью. Именно тогда я понял: за обликом легенды авиации скрывается нечто большее, чем просто военная дисциплина. В его голосе звучала тоска — по домашнему очагу, по жизни, которую он, быть может, потерял где-то в пучинах службы. — Должно быть, в Кот-Д’Ивуар вас ещё не отправили… — ляпнул я, сам не зная зачем. — Прошу прощения? — удивился он, приподняв бровь. — Говорю, вам так идёт форма. Сидит как влитая! — Благодарю! — Он немного расслабился. — Интересуетесь служением республике? 105

— Боже упаси, это была бы катастрофа! — вырвалось слишком резко. Жаккар отстранился, как будто я плюнул на его ордена. — Имею в виду: подобная работа не для меня. — Никогда не знаешь, пока не попробуешь. Армия из робких парней куёт настоящих мужчин. — Ничуть в этом не сомневаюсь! — Я поспешно кивнул. — Мсье Жаккар, хочу спросить у вас кое-что. Скажите, пожалуйста, какое сегодня число? — Двадцать седьмое мая. Пятница, — отчеканил он, словно докладывая начальству. — А какой год? Лицо Ноэля застыло. Он смотрел на меня, как на сумасшедшего. — Кто в здравом уме подобное спрашивает? — Просто ответьте. Это же несложно. — 2005 год… — произнёс он с недоумением, будто я спросил, сколько будет два плюс два. — Прекрасно, проверку прошли! Я передам тёте Жанетт и дяде Габриэлю, чтобы пригласили вас на ужин. — С удовольствием приму их приглашение! — Он улыбнулся, забыв, к счастью, о моём вопросе. Руки снова встретились в крепком рукопожатии — мои пальцы хрустнули. Я остался стоять, провожая его взглядом, — точь-в-точь мраморная статуя Давида. По мере удаления его образ всё больше терял свою образцовость. Осанка смягчалась, плечи опускались, а шаг становился свободнее. Из-под маски бравого полковника выбирался опасный Казанова. — Жаккар… вот же лис! Чужих жён подсиживает, — проворчал я себе под нос. В горле запершило от горечи, как от проглоченного перца. После разговора с ним сомнения о том, где я и что происходит, окончательно канули в лету. Равно как мсье Пьеро и мадам Тейлин, он выглядел другим человеком, 106

абсолютно другим. Не похожим на измученного увольнением и общественным порицанием арендодателя с военным стажем. Если мсье Пьеро, мадам Тейлин и теперь Жаккар здесь — значит, я действительно оказался в прошлом. — Это не сон, — прошептал я, ощущая, как леденеют ладони. — Вокруг 2005 год, и мне пять лет. В отличие от Натали или Криса, я всегда страдал дырявой памятью. С раннего детства я забывал то, что говорили родители, забывал то, что твердили на уроках учителя. Слова, ощущения и целые фрагменты испарялись, как вода из кипящего чайника. Даже суперкомпьютер, наверное, не сумел бы сосчитать, сколько воспоминаний исказилось, потускнело или напрочь стёрлось из моей головы. Десятки, сотни, вероятно, тысячи потеряны навсегда. В настоящем это никак не мешало мне жить. А вот как существовать в прошлом — с пустотами в памяти, с пробелами в собственной истории? Но самое страшное — это те воспоминания, к которым я не хотел возвращаться. Ни для того, чтобы что-то вспомнить, ни для того, чтобы от чего-то излечиться. За последние шестнадцать лет таких моментов накопилось много. Слишком много. 107

15. И вдруг — озарение! Глубочайшие впадины моего сердца осветила надежда. Я могу встретить того самого человека — единственную живую душу, которая меня понимала и любила. Того, кого так несправедливо давно не было рядом. — Я могу увидеть маму! — вырвалось у меня, и по груди разлилось тепло, как прилив, который смывает холод одиночества. Миг неожиданно наполнился смыслом. У меня возникла цель — ясная, чёткая и вполне осуществимая. — Если сегодня последняя пятница месяца, то у родителей короткий рабочий день. Скорее всего, они уже едут забирать меня из детского сада. Где он только находился? — Мысли метались, как птицы в клетке, но я чувствовал, что близок к разгадке. Мир вокруг выглядел гораздо более серым и шумным, чем я помнил, но очень достоверным. Ведь если бы это был просто плохой сон, то что-то обязательно выбилось бы из общей картины, выдавая игру воображения. Но никаких летающих такси или говорящих собак я не нашёл — всё находилось на своих исторических местах. Любая деталь, любой человек на задворках Ательвиля работали как часы, словно все они были частью тщательно отлаженного механизма. Запрокинув голову, я почесал затылок, чтобы выудить из памяти едва уловимый отголосок детства. Ботинок нервно стучал по плитке, создавая глухой ритм, который то помогал сосредоточиться, то, наоборот, сбивал с мыслей. 108

— Точно! В Ла-Мадлене! — воскликнул я, хлопнув себя по лбу. Без колебаний я бросился за автобусом, который, казалось, уносил с собой кусочек прошлого. Старый, дребезжащий Ikarus притормозил у сквера «René Viviani». Пассажиры потянулись наружу, а пьяные туристы с немецкими флагами — занимать освободившиеся места. Если мне не почудилось от голода, одна женщина осторожно взяла на руки маленькую девочку и пересела подальше от них. И, честно говоря, её нетрудно понять: пьяные немцы среди бела дня не сулят ничего хорошего. — Это твой шанс! — подстегнул я себя, ощущая, как адреналин закипает в венах. — Вперёд, Марк, соберись! Я разбежался и в последний момент запрыгнул на задний бампер, который выпирал из кузова, как пьедестал. Металл противно заскрипел под моим весом и прогнулся, а нога соскользнула назад на мостовую. Вцепившись до посинения пальцев в оконную раму, я еле-еле удержался. Хорошо хоть автобус стоял — представьте, если бы я сорвался на ходу! Автобус тронулся, и ветер забрался под рубашку, словно хотел проверить, дрожу ли я от страха или от возбуждения. На самом деле — от всего сразу. Я снова становился частью мира, частью своей истории, которую так долго искал. На поворотах меня швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Автомобили сигналили, водители кричали, но я цеплялся за каждое мгновение, точно за край крыши. — Эй, безбилетник! — раздался голос кондукторши. Она сложила ладони рупором у рта, чтобы я её точно услышал. — Мы тебя видим! — Чёрт! — Эдгар, к нам прицепился парнишка, — доложила она водителю. Тот обернулся, его лицо побагровело: — Ах ты… жук паршивый! — прорычал он, замахнувшись кулаком. 109

— Прошу, дотяни до поворота! Хотя бы до следующего поворота, — молил я, прижавшись к стеклу. Но кондукторша следом объявила: — Уважаемые пассажиры, нам предстоит короткая техническая остановка. Пожалуйста, оставайтесь на местах. И тут неожиданно: — Мы сейчас затормозим, прыгай! — крикнула мне с заднего сиденья девочка — та самая, что сидела с матерью. — Марианна! Зачем ты его предупредила? — возмутилась женщина. — Он хороший. У него на лбу написано. Перестраиваясь по загруженным полосам, Ikarus замедлял свой усталый, тарахтящий ход. — Больше не могу терпеть! — сказал я себе под нос и спрыгнул у парка «Henri Pavard» (если он вообще существовал в этом времени). Нагретый солнцем асфальт обжигал подошвы, как раскалённая сковорода. Из ниоткуда по мышцам заструилась необузданная энергия, призывавшая меня сделать что-то, раньше казавшееся невозможным. Например, пробежать марафон или забраться на Эверест. Я чувствовал, будто лечу, а не бегу, порой даже не касаясь поверхности, будто невидимые крылья поднимали меня над землёй. С предсмертным вздохом и скрежетом тормозов автобус ни с того ни с сего заглох. Звук потрескивающего металла разошёлся по округе, а из-под капота повалил зловещий сгусток дыма. Водитель выскочил и бросился в погоню, красный от ярости, а пассажиры стали следить за мной, точно за бегущим Томом Крузом в фильме «Миссия невыполнима». — Ещё раз подсядешь — вызовем полицию! — прокричал старик, задыхаясь метров через десять. — Спасибо, что подбросили! — ответил я, не оборачиваясь. — Наглый прохвост! 110

Через несколько минут я уже стоял перед детским садом «Mon Fleuri», ошеломлённый видом. Трёхэтажный особняк времён Первой Республики возвышался передо мной во всём своём великолепии — строгие металлические наличники, песочные стены, украшенные барельефами муз, горшки с молодыми елями на террасе. Не требовалось даже заходить внутрь, чтобы впечатлиться этой красотой — она встречала гостей издалека. И здесь стоит отдать отцу должное — условия он мне предоставил наилучшие. — Как бы подобраться поближе? — пробормотал я, озираясь. Взгляд упал на соседнее здание. На карнизе развевались тёплые красно-жёлтые флаги. Это было не консульство, но и не посольство — что-то среднее. Название вылетело из головы, но здание пустовало, а значит — идеальное место для слежки. На площадке не было ни души, кроме той, что садовник вложил в стриженные прямоугольником кусты. Вдобавок сквозь изгородь открывался прекрасный обзор на детский сад, поэтому выбор смотровой площадки был предрешён. Сама судьба будто подсказывала, что́ следует делать. Прищурившись, я разглядел информационную табличку у почтового ящика и рванул туда. — Из торгового представительства Испании меня в жизни не выгонят! — обрадовался я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Я спрятался за папоротниковой листвой от камер наблюдения и стал вести слежку. Да, со стороны это выглядело подозрительно: взрослый парень, прячущийся в кустах у детского сада, как маньяк. Но мне было всё равно. Малыши выносились изо всех щелей с яркими, разукрашенными точь-в-точь перманентными маркерами рюкзаками. У одного сиреневой абракадаброй с обеих сторон были испачканы ладони, у другой на носу красовалось чёрное пятно, как у котёнка. Похоже, урок рисования прошёл на славу! В ожидании встречающих ребятишки качались на качелях и задирали носочки к невидимым при свете дня звёздам. Играя в прятки, кто-то притаился в тёмной кладовке со злыми родственниками Каспера, а кто-то возвращался с физкультуры с заднего двора, уныло складывая на ходу вещи в сумку. И вот, угадайте, кто был последним славным малым? 111

— Боже… Это же я… Пятилетний я… По телу пробежали мурашки, а волосы на руках встали дыбом. В тот миг время замедлилось, и я ощутил, как воспоминания хлынули в меня, как волна, накрывающая берег. Что из детского сада, что из школы я старался уходить как можно раньше — всё потому, что надо мной постоянно издевались Артур, Шарль и Антуан Паттерсоны. — Нет, только не они! — вырвалось у меня, как только я увидел этих придурков. То они убирали стул, когда я садился за парту на занятиях, и моё падение вызывало взрыв смеха в классе. То на тихом часу прятали штаны, лишь бы я возвращался домой в одних трусах. Однажды они даже высыпали банку соли в суп бедной мадам Гаранж, нашей воспитательнице. Та на обеде поднесла ложку ко рту и скривилась в отвращении, изобразив нечеловеческую гримасу. Старушка потом весь день плевалась, чувствуя жжение на языке, а найти зачинщиков так и не смогла. Как ей не пришло в голову заподозрить эту троицу, я искренне не понимал. В общем, от них стоило ждать одних неприятностей. — Гляньте, девчонка убегает, поджав хвост! — дразнил меня, догоняя, старший из братьев Паттерсонов. — Отвали, Шарль! — отвечал маленький я, но голос дрожал. — Тебе мало было подножки в столовой? Хочешь вторую за дерзость? — Как он уронил поднос! — встрял в разговор средний брат, Артур. — Размазанный по полу салат не забудешь! — Зато забыть на географии столицу Италии у тебя получилось, — парировал я, услышав свои слова будто со стороны. Шарль тотчас впился локтём в мою шею, пригвоздив к стене так, что я прочувствовал каждый сантиметр трахеи. Я хрипел, цепляясь пальцами за его руку, но он давил лишь сильнее. Мне казалось, вот-вот лопнут капилляры в глазах. Антуан стоял на стрёме, в то время как Артур смотрел на мои мучения с таким наслаждением, будто наблюдал за цирковым представлением. 112

— Ну что, умник, где теперь твои шуточки? — прошипел Шарль. Как бы я ни брыкался, как бы ни хватался за грудь, ничего не помогало. Ещё немного, ещё какая-то пара секунд, и сознание покинуло бы меня, испарившись, как машина в тёмном тоннеле. — Марк, сынок! — прозвучал голос матери. Братья моментально отступили, превратившись в примерных мальчиков. Шарль одёрнул локоть, и я рухнул на колени, жадно глотая воздух. — Завтра мамочка не придёт, — прошептал он, поправляя на мне джинсовку. Его улыбка не дотягивала до глаз, где притаилась подавленная злоба. — Готовься получить очередную оплеуху! — поддакивал Артур, и их смех звучал, как зловещая мелодия, предвещающая новые беды. Я поднялся, вытирая ладонью слёзы, которые предательски выступили от боли. Фигура отца в обтягивающем джемпере и чёрных джинсах приближалась ко мне, так что пришлось притвориться, что всё в порядке. — Твои друзья? — спросил он, кивнув на удаляющихся Паттерсонов. — Ага, лучшие! — Я улыбнулся, скрепя зубами. — Тусуюсь с ними каждый день. — Это же сыновья Паттерсона, правильно? — Они самые — три головы одного чудовища. — Понятно, — коротко ответил отец, нахмурившись, будто уже составил о них нелицеприятное мнение. Мама стояла у ворот, непринуждённо опираясь на ограду, и попивала кофе. Кто бы ни проходил по улице Рене Декарта — мужчины, женщины, дети, — все обращали внимание на её красоту. В тот день она надела свой любимый наряд со времён работы в Галерее искусств: белую рубашку с глубоким вырезом и солнечно-жёлтую, как одуванчик, юбку, колыхавшуюся на ветру. Я уже и забыл, какой стройной, ухоженной и стильной она была в свои лучшие годы — будто героиня с обложки модного журнала. 113

Когда мы с Валентином подошли, она присела на корточки, чтобы быть на моём уровне (точнее, на уровне маленького меня), и сказала: — Привет, разбойник! Сегодня обошлось без происшествий? — Обычная пятница: разбил все окна в спортзале, — соврал я, пряча слёзы. — Тогда тебя бы заковали в наручники и повезли в полицию для допроса. — Но мы лучше поедем домой, — сухо добавил отец, открывая дверь машины. — Пока без обвинений, юноша. До проверки дневника, конечно же. — Мама пригрозила пальцем и играючи приподняла бровь. — За что мне такое наказание? — спросил я, притворяясь обиженным. — За то, что ты наш мальчик. — Она обернулась с переднего сиденья, и её улыбка на мгновение заставила меня забыть про боль в шее. — Не забудь пристегнуться. Мне кажется, такой диалог состоялся между мной и родителями, а также между мной и компанией Шарля. Хотя не исключено, что я чересчур драматизировал в процессе слежки, вспоминая, как всё было на самом деле. Конечно, факт издевательств и моего молчания отрицать нельзя. В детстве я скорее проглотил бы язык, чем рассказал о том, что творится. Да и отец всегда держал дистанцию, относился ко мне довольно безразлично, особенно если матери не было рядом. Но что касается слов в разговорах, тут я мог приукрасить. Это было не просто воспоминание. Это было по-настоящему. Я стоял там и смотрел на них, как на фильм, который нельзя перемотать. Только пережить его ещё раз. Только теперь я не мог быть рядом. Не мог обнять маму, не мог сказать, как сильно её люблю. Не мог предупредить, что случится в будущем. Что будет боль, много боли. Что будут годы, когда её не станет рядом. Как только родительская Honda тронулась, меня сжали невидимые тиски. Мама с папой ехали прямо на меня! В горле повис ком, а мысли метались от одного уха к другому, как перепуганные мыши: — Что же делать? Спрятаться в кустах? Бежать? Остаться? 114

Решение принял за меня престарелый охранник, подошедший к ограде. Он уставился на меня хмурым, угрожающим взглядом и со всей полнотой своей мизерной власти сказал: — Мсье, прошу вас покинуть территорию торгового представительства. — Я что-то нарушил? — спросил я, делая вид, что не понимаю. — Мы бы не хотели размещения здесь вашего личного наблюдательного пункта, — он демонстративно поправил ремень с дубинкой и скрестил руки, всем видом показывая, что его терпение на исходе. Обернувшись напоследок, я обнаружил, что от родителей и след простыл. Они меня не заметили. В каком-то смысле это был не худший вариант развития событий. Несмотря на желание увидеться, кто знал, что бы случилось при нашей встрече: образовалась бы временная петля или сломалось мироздание. — Поживее, мсье! — нетерпеливо бросил охранник. — Считайте, меня здесь и не было, — пробормотал я и медленно ушёл, оставляя за спиной прошлое, которое больше не принадлежало мне. 115

16. Увидев родителей, я твёрдо решил направиться домой. Не в мою убогую квартирку, где сквозняки свистят между щелями, а в их тёплый, пахнущий корицей мир. Чувство неутолённого голода по безопасности и комфорту не покидало меня ни на секунду с тех пор, как мсье Видаль подписал приказ о моём увольнении. С того момента, как вы знаете, всё и пошло наперекосяк. Как моряк, возвращающийся в родную гавань после долгого плавания, я жаждал попасть домой, жаждал прикоснуться к той наивной радости и беззаботности, которые когда-то служили мне верными спутниками. Меня влекло обратно — к тому месту, где не надо было ни о чём беспокоиться. Будь у вас такой шанс — шанс отыграть назад и ощутить то, как раньше было просто, — вы бы не рискнули? Вы не отдали бы всё, чтобы опять почувствовать вкус детства? Гигантские пробки, паутиной окутавшие город в пятницу вечером, вселяли в меня надежду обогнать родителей. Для этого даже не нужно было садиться на автобус или спускаться в метро: достаточно было знать, где свернуть, чтобы срезать путь. Незадолго до развода мы переехали в высокий жилой комплекс на бульваре Мари Стюарт — подарок отца себе и нам, его семье. В самом низу старомодные кофейные карнизы прятались под ветками каштанов, растущих со времён Наполеона III. 116

Летние веранды были набиты людьми, которые знали, как жить красиво: владельцы парфюмерных бутиков, дизайнерских ателье, галерей. Там, за кофе и сигарами, они обсуждали, как ещё повысить цены, сохранив видимость доступности. Вестибюль напоминал бесконечный президентский люкс: вычурные рубиновые стены, позолоченные плинтуса, люстры с подсвечниками и ворсистые багровые ковры, проглатывающие каждый шаг. О бесплатной химчистке, тренажёрном зале и террасе, находящихся в распоряжении жильцов, я вообще молчу! Это был не просто дом — это была крепость. — Отлично, их ещё нет, — облегчённо выдохнул я, не обнаружив машину на парковке. Закат окрашивал небо в оранжевые тона, словно кто-то пролил вино по горизонту. Время шло, а отец с мамой всё не появлялись. Нужно было действовать, и поскорее. Я же стоял, переминаясь с ноги на ногу, пока в голове роились возможные сценарии: — Что, если один из соседей меня узнает? Что, если в квартире будет наша уборщица Агата? Что, если родители уже приехали, просто я не в курсе? Больше всего пугала собственная память, дырявая, как старое одеяло. Из её уголков выпадали лишь смутные фрагменты, будто кадры из испорченной киноплёнки. Один неверный шаг — и я могу всё разрушить. Собрав волю в кулак, я пересёк бульвар и вошёл в здание. Автоматические двери сработали, защемив рубашку между лопастями, будто издеваясь над моей нелепостью. Кто вообще придумал такие штуки? Пластиковое стекло отразило меня — помятый, растрёпанный, взгляд затравленного зверя. На себя было больно смотреть. Возможно, именно поэтому, едва я ступил в вестибюль, меня остановил импозантный мужчина с проседью в волосах. — Минутку, мсье! Куда вы направляетесь? — вежливо спросил он, преградив мне дорогу. — А кто вы такой, чтобы спрашивать? 117

— Эжен Буле — старший консьерж. На бейдже красовалось то же имя, аккуратно вышитое золотыми буквами. Его костюм, безупречный, с бордовой жилеткой и строгим галстуком, смотрелся почти как форма. Он был не просто консьержем — он был стражем порядка. От жгучего стыда, чувствуя себя школьником, пойманным на шалости, пришлось заправить рубашку. Прямо перед ним. — Консьерж… стоило догадаться! Меня ожидают Валентин и Аннет Легранды, — сказал я, пытаясь пройти, но Эжен опять остановил меня ладонью. — Секундочку, мсье. Они не предупреждали о вашем визите. Да и я вас здесь раньше не видел. — Я — член семьи. — И что? — Вы же не собираетесь по пустяковому поводу беспокоить Валентина? Он скрестил пальцы в замок на уровне пояса и с нескрываемым самодовольством ответил: — Боюсь, мсье Легранда, его жены и сына сейчас нет дома, поэтому я не могу вас пропустить. — Разве я не вправе подождать у порога? — возмутился я, разводя руками. Он указал на угловые кресла в вестибюле: — Предлагаю сделать это здесь. Его грубость, прикрытая маской учтивости, начинала выводить меня из себя, а вежливая улыбка раздражала. В нём скрывалась уверенность человека, который знает, что ты не пройдёшь без его позволения. — Вот, значит, как у вас относятся к гостям жильцов! — процедил я, сжимая кулаки и оставляя полумесяцы на коже. — Здесь свои правила, мсье. Если удобства вестибюля вас не устраивают, можете провести время в ресторане «Эпок». 118

— И где же он? — Снаружи. Через дорогу. — Очень смешно! Мысленно я уже проигрывал десятки вариантов развития событий, когда вдруг из дальнего коридора донёсся цокот каблуков. Все, включая Эжена, обернулись. Женщина в обтягивающем платье и широкополой шляпе влетела в вестибюль, как ураган в открытую дверь. Она недовольно мотала головой и так спешила, что швейцар за ней не поспевал. — Как это понимать: «Вы не получили мои чемоданы»? Вам их доставили сегодня утром! — Мы не можем подтвердить доставку, мадам Клермон, — скупо ответил швейцар, листая на ходу какие-то бумаги. — В смысле не можете? Там коллекция на полмиллиона франков! — с каждым словом всё громче и громче возмущалась она. — Пожалуйста, не кричите, мадам. Мы сейчас разберёмся. Мимо промчался белбой, толкающий к служебному лифту заваленную вдоль и поперёк багажную тележку, и дама замерла на месте, проглотив язык. Она отчаянно забегала глазами по тележке, лишь бы найти там что-то своё, хотя бы одну знакомую вещицу. И вдруг её лицо исказилось в удивлённой гримасе: — Это же мой чемодан! — завопила она, хватаясь за рукав грузчика. — Где остальные?! — Кажется, заварушка там посерьёзнее, — сказал я консьержу, кивнув в сторону коридора. — Никуда не уходите, мы не договорили! — ответил Эжен, бросаясь на помощь подчинённым, пока ситуация не превратилась в скандал. — В этом вы ошибаетесь, мсье Буле. Наш разговор окончен. 119

Через минуту гостевой лифт со звонким, безмятежным щелчком прибыл вниз, словно насмехаясь над моей нервозностью. Издали Эжен сверлил меня взглядом, полным немого предостережения: «Не делай этого, сынок». Его бейдж блестел под люстрами, как полицейский жетон. Казалось, он верил, что силой мысли сможет убедить меня не совершать ошибку. Но я уже не мог оторвать глаз от тех золотых поручней. Не мог без борьбы сдаться на пороге у заветной цели. Я рванул вперёд и в последний момент протиснулся в закрывающиеся двери — ни консьерж, ни швейцар опомниться не успели. Металлическая коробка стала моим временным убежищем. Здесь, прижавшись к стене, я впервые за день смог расслабиться. Тишина вокруг была сладкой, как мамино какао. Темнота за глазами — тёплая, убаюкивающая. Хотелось провалиться в неё с головой. — Мсье, какой этаж? — Мужской голос выдернул меня из забытья. — Восьмой… — ответил я, открывая глаза. В кабине со мной поднималась семья. Мать в хиджабе, отец с морщинками у глаз, двое детей, смеющихся, с водными пистолетами в руках. Девочка прижималась к маме, та ласково поправила ей прядь. Этот жест ударил мне в грудь, как эхо давно утерянного уюта. Вот она — обычная семейная радость. То, чего меня лишили. Хотелось радоваться за них. Честно. Но зависть, тихая и злая, кусала изнутри. Они светились, как люди, которым не нужно объяснять, почему счастье — это, когда тебя обнимают. Когда ты знаешь, что дом ждёт тебя, несмотря ни на что. А я… Я просто хотел оказаться там. Хотел, чтобы меня впустили. Хотел, чтобы мама обняла меня, как раньше. Хотел услышать её голос — живой, тёплый, настоящий. Только не знал, готов ли я к этому. 120

17. Когда лифт остановился на восьмом этаже, я замер. Двери начали медленно открываться, и я осознал — у меня нет ключей от квартиры. — Нет, нет, только не это… — прошептал я, перебирая связку. На ней болтались ключи от съёмной квартиры мсье Жаккара, от почтового ящика и ненужные теперь ключи от офиса. Последние, похоже, я забыл отдать при уходе. Ни одного знакомого зубчика, который бы без лишних вопросов провёл меня домой. В животе заурчало, напоминая, что день был слишком длинным, а еды — ни крошки. Но больше всего меня терзало другое: я снова остался один — уже во второй раз не смог вернуться домой. Меня не покидало ощущение, что стены коридора вот-вот начнут сжиматься, чтобы раздавить меня заживо. — Дурак! — выругал я себя, вспомнив старую отцовскую привычку. Под ковриком всегда лежал запасной ключ. Там, под этим потёртым клочком ткани, скрывался мой шанс остаться в этом мире. — Джекпот! И действительно — он там был. Дверь родительского дома распахнулась. 121

И тогда я замер на пороге — боялся даже дышать. Всё было точно так же, как много лет назад. Серый угловой диван, на котором мы с родителями смотрели фильмы с Аленом Делоном. Плазменный телевизор, казавшийся тогда настоящим чудом техники. Ковёр, пушистый, как облако, по которому я гонял игрушечных солдатиков каждые выходные. Балконные двери были приоткрыты, и через них лился вечерний свет — тот самый, в котором мы с мамой пили чай, любуясь закатами над парком «Пастер д’Орлеан». Время здесь текло иначе — сохраняло тепло, как янтарь хранит бабочку. Шагнув внутрь, я почувствовал, как квартира обнимает меня — не стенами и мебелью, а воздухом, пропитанным воспоминаниями. Она знала меня. Принимала. Хотела вернуть всё то, что я потерял. — Дом, милый дом… Между тем и сейчас прошли годы, целое поколение. Но всё это было неважно. Я снова здесь. Где мне было хорошо. — Теперь можно оставить всё позади, — подумал я, чувствуя, как улыбка растягивает лицо. Последний раз я улыбался так на работе, говоря с Джули. Такие улыбки остаются в памяти — они болят на щеках, как приятное напоминание о том, что ты жив. Фотографии на гирлянде переливались в лучах заката. Вот пятилетний я с мамой на «Адской петле» — огромной петляющей трассе, которую видно со всех уголков Орлеана, как Эйфелеву башню. В самом конце, после торможения, нас резко потянуло по инерции вперёд, и мы с мамой растерялись — не знали, за что бы ухватиться, чтобы усидеть на месте. Думали, что вылетим из хлипкой кабинки. Отец с нами ехать отказался, но зато поймал на камеру забавный момент. Вот мы с родителями в самодельных костюмах динозавров. Мама смеётся, придерживая картонный гребень на голове в наш Семейный день. Это костюмированный праздник на природе, который мы проводили из года в год в день летнего солнцестояния. 122

В тот раз, после миллиона просьб, мне разрешили взять за компанию Матиса и Криса. И вот, обустраивая мангал, мои друзья-оболтусы отправились в сарай за углями и провалились на хлипкой дощечке. Упали они, мягко говоря, неудачно. Обошлось, к счастью, без травм, но парни сломали отцовские клюшки для гольфа. Все до единой… Как их угораздило, до сих пор ума не приложу. Валентин ужасно скучал на наших празднествах и даже не скрывал этого, но тогда он разозлился не на шутку. Он кричал так, что у меня до сих пор звенит в ушах. Семейных дней с тех пор мы больше никогда не проводили. Все эти моменты жили в этих стенах. Они не исчезли. Только я ушёл. Слишком рано. Сквозь дверной проём показалась моя детская комната. — Именно этого мне не хватало, — заявил я, с разбега плюхнувшись на кровать. — Как же чудесно! Фигурки крестоносцев и игрушечный вертолёт, которым я однажды снёс люстру, тут же рухнули со стола. Мне кажется, у каждого ребёнка должно быть право на счастливую юность. Любому приятно вспомнить, с какой любовью заботятся родители, каким гостеприимством одаривают бабушки с дедушками, когда приезжаем к ним, как выручают при падениях лучшие друзья, а затем хохочут над тобой, точно гиены из «Короля Льва». Ведь если белый холст случайно обрызгать чёрными пятнами, от серых проблесков потом не избавишься: то и дело они будут портить изначальную картину. Вот и я хотел бы иметь полноценную, дружную семью. Как можно дольше быть с ними командой, единым организмом. Жаль, что тот период не продлился вечно. Подушки пахли лавандой, как будто их только что вытащили из сушилки. Лежа в своей детской, со свисающими пятками, я почти забыл обо всём. Почти. Но судьба, видимо, решила, что мои муки ещё не окончились. 123

Едва я направился к холодильнику, чтобы подкрепиться, как услышал голос автоответчика: — Это Валентин. Я в отпуске, оставьте сообщение. И следом — удар ниже пояса: — Валентин, добрый вечер! Это — Эмма Ноле, ваша студентка… — О, нет! — воскликнул я, остановившись на полпути, словно меня поймали на месте преступления. — Звонить домой, вероятно, не лучшая идея, но другого способа связаться, кроме как по электронной почте, у меня не было… — Что плохого в электронной почте? — возмутился я вслух, будто она могла меня услышать. — Я просто хотела сообщить, что собираюсь писать диссертацию под вашим… под твоим руководством, и выбранная тема оказалась сложной. — Ты что, смеёшься надо мной?! — спросил я, топая к домашнему телефону. — Так что я не отказалась бы от дополнительных индивидуальных консультаций. Буду с нетерпением ждать ответа — возможно ли это? — Не смей! Даже не думай! — выкрикнул я, хотя голос её давно закончился. Тишина заполнила комнату. Полностью. До самого последнего угла. Высказать всё накопившееся у меня за десятилетия я не успел. Так и хотелось обвить ей шею телефонным шнуром и дёрнуть изо всех сил! Как она осмелилась проявить такую дерзость? Что, если кто-то другой ответил бы на этот звонок? Если бы мама услышала? Если бы маленький я? Подтексты в её просьбе ведь предельно очевидны. Как мы могли пропустить это мимо ушей? Неужели отец начал изменять намного раньше, чем я думал? — Нет… не может быть! — прозвучало внутри, но голос был полон сомнений. 124

Меня будто ударили под дых. Внутренности вспыхнули, челюсти сжались до хруста, а ноги подкосились. Я ухватился за кресло, чтобы не упасть. Аппетит мигом испарился. Мне срочно требовалось на воздух, чтобы пережить это чудовищное мгновение. Прямо сейчас. На балконе меня встретили звуки города — писклявые клаксоны, перекрики таксистов и визг тормозов. Но среди всего этого хаоса я увидел их. Родителей. Как всегда, в самый неподходящий момент они припарковались у ресторана «Эпок» — того самого ресторана, что рекомендовал консьерж. — Они приехали, — с ужасом произнёс я, и внутри всё похолодело. — Ещё пара минут, и они будут здесь. А меня здесь быть не должно… Образ маленького меня, выходящего из автомобиля, ударил, как эхо из другой жизни. Я снова стал частью времени, в которое нельзя было нагло вмешиваться. Нужно было убираться оттуда, пока не стало слишком поздно. Я стал в панике метаться из стороны в сторону, возвращая всё, к чему прикасался, на места. Аккуратно расправил одеяло и разложил подушки у изголовья кровати. Поднял вертолёт и пальчиковых солдатиков — поставил их на стол. Повернул фотографии, чтобы они висели под правильным углом. Даже дыхание задержал, будто лишний шорох мог разрушить всё, что осталось от прошлого. Вся тревожность, что с незапамятных времён жила во мне, пришла в движение, заставив шевелиться внутренние шестерёнки. — Лифт… они поедут на лифте… — бормотал я, уже выбегая в коридор. Последний взгляд на родные стены. На то, что когда-то было моим. Что когда-то было моим домом. Вернуть его было невозможно, немыслимо. О чём я только думал? И я ушёл. Закрыл дверь. 125

Но на лестнице меня подстерегла новая беда. Внизу, поднимаясь с тяжёлыми пакетами, шла мама и я — маленький. Кровь тут же ударила в виски. Зрачки расширились до предела. Почему, чёрт возьми, они не воспользовались лифтом? И где носит Валентина? Вызвать лифт теперь было бесполезно: он бы не успел добраться на седьмой этаж, а бежать обратно — слишком поздно. Я прижался к стене, прячась за бетонной колонной, и затаил дыхание. Пожалуйста, не подходите близко. Не замечайте меня. Постепенно до меня всё отчётливее доходили обрывки их разговора: — Папа обещал купить телескоп ещё в прошлом году, но так и не купил. Мам, ну купи мне его! Пожалуйста, пожалуйста! — Отец порой много чего обещает. Зачем он тебе? Без него нельзя? — устало отвечала мама. — В нашем кружке это будет первый телескоп! Мой телескоп! — Что мы говорили насчёт вранья родителям? — с укором спросила мама. — Ну, разочек скажу, что из дома притащил. Разочек всего! — Вот с этого и надо было начинать, — мягко рассмеялась она, и в уголках её глаз появились смешинки. Они подошли так близко, что между нами оставались считанные сантиметры. Считанные сантиметры между мной и мамой. Я почувствовал запах её духов — тот самый, с нотками жасмина. Видел, как тяжело вздрагивают её ресницы. Пришлось переползать вокруг колонны, как преступник, прижимаясь к шершавой поверхности, чтобы остаться незамеченным. 126

На повороте маленький Марк ни с того ни с сего остановился. Он вдруг встал столбом, почесал затылок и огляделся, будто почувствовал что-то неладное. — Что такое? — обеспокоенно спросила мама. — Странно… как будто кто-то… Будто он почувствовал меня… Он стоял, смотрел в мою сторону — и я был уверен: он знает, что я здесь. — Иди, пожалуйста, иди… — шептал я, прижимаясь к колонне. — Идём, папа скоро вернётся. Надо успеть приготовить ужин, — сказала мама и потянула его за руку. Они ушли. И я остался один. — Пронесло… На этот раз пронесло… — выдавил я, прикрывая рот ладонью, чтобы не закричать. Но сердце всё равно болело, потому что это была самая жестокая игра, в которую играла со мной судьба. Быть так близко — и не иметь права прикоснуться. Слышать её голос — и не суметь ответить. Видеть себя — и понимать, что я никогда не буду таким же. Что я уже не тот мальчик. Что между мной и всем этим — шестнадцать лет боли. 127

18. Облокотившись на колени, я сидел на скамейке в парке «Пастер д’Орлеан» недалеко от дома. Ветер кружил между столетними соснами, разбрасывая по воздуху конфетти из скошенной травы. Назойливый городской шум сменился шёпотом листвы и детским гоготом — кто-то играл в догонялки у фонтана. Всем здесь было хорошо. Только не мне. Я был полностью сбит с толку. Не было ни малейшего понятия, как меня занесло в прошлое, что делать дальше и, самое важное, как вернуться — в своё время, в свою жизнь. Вопросы бились в голове, как мотыльки об оконное стекло. А желудок напоминал пустую бочку, которую давным-давно никто не заполнял. Сутки без еды — это испытание для тела. Но для души — ещё хуже. Вдобавок брови нависали над глазами, будто свинцовые балки, заставляя веки медленно опускаться. — Боже, пожалуйста, вытащи меня отсюда, — прошептал я, впиваясь пальцами в волосы. — Помоги снова обрести покой. Почему нельзя просто спрятаться от проблем вместо того, чтобы решать их? Не успел я закончить эту мысль, как рядом появилась женщина. Длинный бордовый плащ развевался вокруг неё, как театральный занавес под порывом ветра. Он придавал ей вид художницы, писательницы, может, даже актрисы — кого угодно, 128

только не типичной горожанки. Под плащом поверх футболки был повязан чёрный льняной шарф — слишком объёмный для тепла сегодняшнего дня. Шляпа с широкими полями держалась на голове вопреки всем законам физики. — Не волнуйтесь, он вас не тронет, — произнесла она вместо приветствия. — Что, простите? — спросил я, встретившись с ней взглядом. — Собака. Рени никого не кусает, можете не беспокоиться. Лишь тогда я заметил: у моих ног ластится ушастый каштановый спаниель. Его гладкая короткая шёрстка блестела на свету, а хвост с белым кончиком вилял круче пропеллера самолёта. — Вы ему понравились, — добавила она, когда пёс вдруг стал вылизывать мне руки. — Хороший мальчик! — сказал я, почесывая загривок, мягкий, как детское одеяло. — Меня зовут Магали. Протянула бы вам руку, да Рени решил познакомиться первым. — Располагать к себе он умеет! Я — Марк. — Вы выглядите так, будто весь мир свалился вам на плечи. Всё в порядке, Марк? — Да, всё хорошо… Магали вежливо кивнула, но её взгляд не выражал ни сочувствия, ни осуждения — просто тепло. Глаза цвета старого дуба, в которых можно было утонуть, если вдруг захочется рассказать обо всём. — Если честно… — продолжил я, обуреваемый неловкостью, — не уверен. Не знаю, почему соврал вам. — Не берите в голову. Трудности в жизни случаются у каждого. — Просто я понятия не имею, как справиться со своими. 129

— Открыться незнакомцу порой бывает проще и полезнее, нежели своим близким. Они всё-таки слишком предвзяты и боятся ненароком обидеть. Можете поделиться со мной, если от этого вам станет легче. — Правда? — спросил я в наплыве энтузиазма. — Конечно! Позвольте миру позаботиться о вас. — Она махнула рукой в сторону парка. — Видите? Дети кидают друг другу фрисби, влюблённые целуются, а кто-то даже устроил пикник под деревом. Жизнь продолжается, и ваша чёрная полоса пройдёт. — Сомневаюсь, — произнёс я, ощущая тяжесть в плечах. — Перестаньте! Рано или поздно вы тоже будете дышать полной грудью. Излучать энергию радости. Она вокруг — стоит только присмотреться. — Излучать энергию радости. Мне нравится, как это звучит. Рени внезапно сорвался с места с громким лаем, защищая хозяйку от главной собачьей угрозы — колёсного транспорта. Спаниель не блистал пугающими размерами или чересчур острыми клыками, но погнался за велосипедистами, будто бес в него вселился. Поводок натянулся, как струна, и пёс комично замер в воздухе, прежде чем шлёпнуться на траву. Через секунду он уже вернулся — довольный, как победитель. — Так что вас беспокоит? — спросила Магали. — У вас бывало такое, что дни сменяются, как на повторе, не отличаясь один от другого, и ты понимаешь, что между ними потерялся? Потерялся где-то между вчера и сегодня. Как будто закружился в детской игре — кружишься, кружишься… а потом не знаешь, где верх, где низ. — Да, конечно! Мне это знакомо. — Ты словно бредёшь на ощупь по лабиринту, пытаясь нащупать хоть что-то, за что можно ухватиться… — От волнения я с силой дёргал фаланги пальцев. — Я понимаю, о чём вы говорите. Со мной такое случалось не раз. — Она поджала губы и в очередной раз кивнула. В её глазах читалось что-то неуловимое — то ли сочувствие, то ли отстранённость. 130

— Как мне… выбраться из этой темноты? — спросил я, жаждая совета, так что аж не мог усидеть на месте. — Откуда мне знать? Наши с вами истории совершенно не похожи. — Но вы же обещали помочь! Её брови поползли вверх. Ни с того, ни с сего ветер стих, будто затаив дыхание. — Выслушать, если вам есть что рассказать. Мир — это не сборник рецептов, Марк. Он больше похож на петляющую просёлочную дорогу, и у каждого она своя. У одних дорога длинная, у других — короткая. Кому как повезёт. — Хорошо, тогда скажите: как вы справлялись со своими неурядицами? — По-разному. Но всегда помогали люди. Те, кто не боялись быть рядом, даже когда я была не лучшей компанией. Кто не требовали ответов, а просто слушали. Кто не советовали, а просто были. Внезапно между нами возникла незримая стена, оградившая меня от напрасных рассуждений. Я отодвинулся от Магали и ощутил, как мускулы напряглись струной: тело готовилось к словесной перепалке. — Как у вас с этим, Марк? Есть к кому обратиться? — Зря мы затеяли этот разговор, — заявил я, вскочив на ноги. — Что, простите? — Не стоило вам доверять! — Вы сами спросили о моих методах! — Её голос впервые дрогнул. — И теперь жалею об этом, ясно?! — выпалил я, чувствуя, как лицо горит. — О чём вы? — Вам всё равно до помощи мне — лишь бы ткнуть носом в моё одиночество, да? Я повернулся и зашагал прочь, но её слова преследовали меня, как тень: 131

— Марк, подождите… Сорвавшись, точно ребёнок, которому не купили шоколадку, я брёл по парку. Магали задела меня за живое… заставила почувствовать себя уязвимым, выставленным на всеобщее обозрение нагишом. Как ей вообще пришло в голову спрашивать подобное? Я старался ни о чём не думать, но гнетущие мысли возвращались, как назойливые мухи. Ведь согласитесь: стоит впустить кого-то в сердце, как его тут же растопчут и глазом не моргнут. Не выдержав давления, я выбежал из парка на улицу, стремясь спастись от эмоционального цунами. Поймите меня правильно: я знаю, что такое одиночество. Одиночество — мой старый друг. Мне хорошо знакомы его потаённые уголки и бархатная, успокаивающая тишина. Обособленность от окружающих порой ощущалась не как недуг, а как козырь в рукаве, способный выручить в трудную минуту. Однако никогда за последние годы мне не было столь тоскливо в этом коконе находиться. Даже самая крохотная позитивная мысль пробивалась сквозь толщу мокрого песка. К тому же нелепые фразы Магали крутились в голове, как заезженная пластинка, медленно сводя с ума. — За что мне всё это? Чем я заслужил такую участь? — пробормотал я, схватившись за столб на проспекте Данте. И тогда… — Простите, мы с вами раньше не встречались? — раздался мужской голос за спиной. Я вздрогнул от неожиданности, обернулся — и время остановилось. — Что? Передо мной стоял отец — мой собственный отец! Ещё во время слежки за родителями я удивился, какой простой и скромной была одежда Валентина. Обычно он предпочитал строгие дорогие костюмы от своего личного портного. И чем дороже костюмы, тем лучше было для имиджа его 132

юридической фирмы. Но тогда у фонарного столба Валентин превзошёл себя и нарядился, как на парад. Его чёрный приталенный пиджак сидел как влитой. Белоснежная рубашка сверкала под вечерним солнцем, а рубиновый галстук переливался, словно калейдоскоп. Такому мужчине не стыдно выписать чек на десять тысяч за заключение сделки. Высший класс — иначе и не скажешь! Не представляю, где он успел переодеться после того, как забрал пятилетнего меня из детского сада. — Вы мне кого-то напоминаете. Не могу понять, кого именно, — продолжал он, смотря на меня с неподдельным любопытством. — Не думаю, что мы знакомы, — ответил я, пряча дрожь в голосе. — Извините, должно быть, обознался. Меня зовут Валентин, Валентин Легранд. — Марк… Просто Марк. — У моего сына такое же имя, представляете? От сияющей ухмылки на его щеках проступили крошечные ямочки. Я и вообразить не мог, что они достались мне от отца — человека, который улыбался по-настоящему, без притворства, только по праздникам. — Надо же, какое совпадение! — кивнул я. — Ему очень повезло. — Не назвал бы его везучим, — Валентин усмехнулся. — Он уже не ребёнок, но по-прежнему не может постоять за себя. И вот дыхание оборвалось, как будто у меня вырвали трахею. В ужасе я взялся за горло, чтобы убедиться, что она на месте. Отец этого не заметил, сосредоточенно проверяя оставшиеся минуты до сигнала светофора, которого мы оба ждали. Я не мог поверить в сказанное им и завис на пару секунд, точь-в-точь неисправный компьютер. Неужели он никогда меня не любил именно из-за этого? 133

— Ну, у него же есть вы, верно? Взрослый, способный защитить. Он ведь ваш сын. — Увы, мужчинами так не становятся. По крайней мере, не в нашей семье. — Моя челюсть от волны негодования отвисла. — То есть вы… сознательно ему не помогаете? Хотите, чтобы он сам шишки набил? — И стал решительнее и сильнее, сколько времени бы на это ни ушло, — продолжал отец, кивая. — Хотя пока он больше похож на свою малодушную мать. В хрупкой, стеклянной мышце, разгоняющей по жилам кровь, образовалась очередная трещина. В голове не укладывалось, что его холодность ко мне была не равнодушием, а методом воспитания. Он верил, что из мальчика может получиться мужчина только через силу — через боль, через сопротивление, через то, чего мне так не хватало. Я думал, он презирал меня за слабые броски и плохие оценки. За то, что я никогда не становился героем зала или любимчиком преподавателей. Но теперь понимал: дело было в другом. Дело было в банальной физической силе. В том, что я не мог дать сдачи хулиганам. — Вы к нему сейчас? К сыну? — Сначала на кафедру. Я преподаю право в университете Орлеана. — Он гордо показал портфель с эмблемой всадника. — Знаете, вам бы не задерживаться допоздна. — Я сделал паузу, давая словам время осесть. — Юные студенты иногда не доводят до добра. — Что-что? — переспросил отец, с подозрением прищурившись. Его лицо вмиг окаменело, а эмоции пропали. — Точнее, юные похотливые студентки. Если понимаете, о чём я. — Что вы такое говорите?! Откуда… — твердо выдал он, но глаза всё-таки дернулись. Миг — и я понял, что попал в цель. — Откуда я знаю, что под предлогом индивидуальных консультаций вы… 134

— Кто вы такой? Он схватил меня за рубашку, резко потянув вверх. Я никогда не видел отца таким. Обычно он выверял каждое движение, каждое слово. Даже для того, чтобы выругаться, Валентин выходил в отдельное помещение, лишь бы никто не увидел и не услышал. Лишь бы его идеальный образ оставался незыблемым. — Непривычно чувствовать себя загнанным в угол, мистер «Юрист года»? — Отвечайте на вопрос! — Его голос был натянут, как струна. На лбу проступили жилы, напряжённые, готовые вот-вот лопнуть. — Я — тот, кто в курсе, что дома вас ждут жена и сын. А вы всё равно ищете отдушину где-то в стороне. — Вы… вы не можете этого знать! Вы блефуете! — выкрикнул он, отпуская меня, будто обжёгся. Огляделся, проверяя, услышали ли прохожие. Колени перестали дрожать, а воздух наполнял окрылённые от уверенности лёгкие. Ощущение тотального контроля над ситуацией опьяняло меня, как азартного игрока за столом. Ругайте, сколько влезет, но видеть отца столь жалким доставляло мне неописуемое удовольствие. — Блефую? — повторил я, склонив голову набок. — Это лучшее, на что вы способны? И кто здесь не может за себя постоять? Его лицо исказила гримаса — страх, смешанный с ненавистью. — Что вам нужно? — прошипел он, точно змея. — Представьте себе, ничего… Мне ничего от вас не нужно. — Невозможно! — Жаль, что вы не цените свою семью, Валентин. — Я перевёл взгляд на светофор, где зажёгся зелёный. — Это самое дорогое, что у вас есть. Однажды вы будете жалеть, что оттолкнули их. Очень сильно жалеть. — Кто вы, чёрт возьми, такой?! — прокричал он, пребывая в полном отчаянии. 135

Я ничего не ответил, оставляя его одного — растерянного, униженного и ничтожного. Другая сторона улицы манила меня, как финишная черта гонщика в шаге от победы. Преисполненный чувством собственного достоинства, я хотел пробежать марафон, переплыть Ла-Манш или сделать что-то безрассудное. Без оглядки, без тормозов, без прошлого, которое снова бы меня обмануло. Хотел быть свободным. Хотел быть выше всего этого. Но совесть не давала покоя. История повторялась: я поступил с отцом точно так же, как когда-то он со мной. Верь после этого, что мы свободны от повторения судьбы своих родителей… Я сделал глубокий вдох, проглотив эти душераздирающие мысли, и с трепетом оглянулся. Валентин по-прежнему в ступоре стоял у светофора, пригвождённый, будто кошка только что перебежала ему дорогу. — Переборщил… — прошептал я себе под нос. — Не нужно было давить на него. Но не успел я закончить эту мысль, как всё снова пошло наперекосяк. Сначала резкая боль в ноге — я наступил на что-то живое. Собачий визг оглушил меня. От испуга ноги сплелись лианами. Тело свело, будто провода замкнуло. Мир опрокинулся, и я всей массой рухнул на припаркованный мотоцикл. БАЦ! Металл скрежетнул по асфальту — точно ногти по школьной доске. Звон в голове заглушил весь городской шум. Рёбра сдавило, будто меня зажали в тисках. Плечо пронзила боль — острая, как нож. Я скрючился на земле, хватая ртом воздух, который почему-то отказывался заполнять лёгкие. — Чёрт… как же больно! — прохрипел я, чувствуя, как по щеке течёт что-то тёплое. Кровь? Пот? Что это? 136

В тот раз даже бордюр не понадобился, чтобы запнуться — я сумел справиться сам. Вставать не хотелось. Хотелось закрыть глаза. Забыться. Забыть, что я вообще существую. Но в детстве мама учила меня, что нужно обязательно ощупать себя. «Если упал — проверь, не сломал ли чего?», — говорила она. Переломов не было. Только ссадины. И плечо, которое горело огнём. А вот ключи… Ключи исчезли. Неужели потерял динозаврика? Мою последнюю связь с настоящим. — Да чтоб тебя… — прошептал я, оглядывая место падения. Но — о чудо! — ключи лежали под мотоциклом, сверкая на солнце. Пронесло. Когда я встал, из кафе вышел парень в форме футбольного клуба Орлеана — высокий, накаченный, с лицом, будто он каждое утро просыпается, чтобы кому-нибудь врезать. Этьен, если я правильно запомнил. Знакомый по фотографиям, но не по жизни. Похоже, он был из тех, кто всегда остаётся на вторых ролях, хотя уверен, что достоин большего. — Этьен, твой мотоцикл! — с ужасом завопил один из его друзей, выбегая следом. — Эй, урод! Ты что, страх потерял? — рявкнул он, подходя ко мне. — Извините, это случайно вышло. 137

— Ты хоть знаешь, сколько мой байк стоит? — Он ткнул пальцем мне в плечо, и я чуть снова не упал. — Он, кажется, не пострадал. Может, пара царапин… — Пара царапин?! — Его голос зазвенел от ярости, а глаза выпучились из орбит. — В чём вам виднее… В стремлении хоть как-то выкрутиться из ситуации, я бросился поднимать мотоцикл, однако Этьен опередил меня и присел на корточки для осмотра. — Да ладно тебе, расслабься! — вмешался один из приятелей. — Он же не нарочно. Спортсмены зашевелились, как стая голодных собак. Один уже закатывал рукава, другой что-то искал в кармане. Вместе со мной они ожидали вердикта. Ключи продолжали валяться на асфальте вне поля досягаемости. — Ты мне, кретин, всю краску содрал! — буркнул рассерженный Этьен. — Что? — в недоумении я уставился на него, но это ничего не дало. — Пропади оно пропадом! Ещё и вмятина! — Ой, кучерявый, ты влип! — поддакивал второй его друг. Они окружили меня плотным кольцом. Я был один. Без защиты. Без друзей. Без сил. И вдруг понял: я не стал сильнее. Я всё ещё тот мальчишка, которого могут прижать к стене — только теперь не в школе, а на улице. — Вы что, шутите? Какая вмятина?! — Ты за это заплатишь! — заявил Этьен, встав напротив меня с напряжёнными, как пружина, мускулами. — Спокойно, давайте не будем спешить с выводами… 138

— Врежь ему! — крикнул третий друг, и стало понятно, что стычки не избежать. 139

19. 2019 год Дом родителей Натали на улице Марка Блока. На кухне пахло карбонарой — тем самым запахом, от которого у меня сводило живот от предвкушения. Но сейчас запах жареного бекона лишь усиливал тошнотворный ком в горле. Я сидел на барном стуле, наблюдая, как Натали механически помешивает соус. Те самые руки, что ещё недавно так тепло обнимали меня по утрам, согревая лучше любого одеяла. Пар от макарон поднимался к вытяжке, но не уходил наружу, а оставался внутри — клубился, оседал на стенах. Кроме нас, в тот вечер внутри никого не было, и в четырёх стенах стояла гробовая тишина. Каждый вдох, скрип половицы или ёрзанье на стуле были слышны, как будто под самым носом. — Нат… — с трудом начал я. Пальцы сжались в ладонь, ногти впились в кожу. Нога задергалась, билась о перекладину стула, как крыло пойманной птицы. — Последние пару месяцев мы почти не виделись. Поступление в колледж, поиски работы, это чёртово расстояние. Меня, как и тебя, беспокоит, что мы серьёзно отдалились. — Отдалились? — переспросила она, чуть развернувшись. В её глазах я увидел то, чего боялся больше всего — не гнев, не обиду, а безмерную усталость — такую, которая не обещает ничего хорошего. 140

— Так ты это называешь? Раз в неделю зависать у тебя в квартире, пока не настанет время кому-то из нас уезжать? — Да, но мы с тобой постоянно переписываемся, созваниваемся в перерывах… — Желаю удачи с этим аргументом. Посмотрим, куда он тебя приведёт. — Она нахмурилась и упёрла свободную руку в бок. — Я помню, как ты говорила, что для тебя нет ничего важнее, чем быть рядом. Чувствовать тепло. Поддержку. — Что же тогда пошло не так, раз ты всё помнишь? — Она швырнула деревянную ложку в раковину. Металлический лязг ударил по тишине. — Просто так вышло. Обстоятельства не позволили нам чаще быть вместе. Но их больше нет. Слышишь? Их больше нет. — Ты сказал «так вышло». Как будто это не твой выбор. Как будто ты вообще ни при чём. — Да, ты права! Не нужно было соглашаться на работу в Туре. Я не знал, что она будет отнимать у меня столько времени. Извини меня, Натали. Я спрыгнул со стула, обошёл кухонный островок и встал перед ней в раскаянии, как последний дурак. Впервые за весь вечер её взгляд встретился с моим — и я прочитал в нём боль, которую она старательно прятала под маской. Её губы были сжаты в тонкую линию, словно она боролась с желанием прокусить их до крови. За стальной бронёй, защищающей её от мира, я видел то, чего она сама не хотела показывать — разрушительное отчаяние. Она опустила плечи, точно уступила собственному разуму, и сказала: — Марк, мы больше не понимаем друг друга. Мы больше не на одной волне. — О чём ты? — Я пошатнулся от удара её слов. — Я даже не представляю, что происходит в твоей жизни. Ты не представляешь, что происходит в моей. Я уже настолько привыкла к такому раскладу, что менять ничего не хочу. 141

— Но как же мы? Все эти годы, проведённые вместе? — Я пыталась. Бог свидетель, пыталась. Ловила любой шанс на встречу. Приезжала к тебе без оглядки, чуть не провалила курс культурологии Ранкура. — Я знаю, что было нелегко… — И что бесит сильнее всего: тебе было наплевать на мои старания. Каждый раз, когда я пыталась поговорить о нас, ты закрывался. Закрывался, как сейф, ключ к которому есть только у тебя. — Прости меня, Нат! Прости, что подвёл тебя… — А ты ведь в курсе, что мои родители ссорились по точно тем же причинам. До тех пор, пока не развелись. Она отвернулась и снова занялась беконом. Её стеклянный взгляд устремлялся в пустоту — сквозь сковороду и сквозь плиту, чтобы скрыть переполняющие чувства за вечерней рутиной. Головная боль каменным навесом застыла в области лба, мешая мне ясно мыслить. Я ухватился за столешницу, с трудом сглотнул, чувствуя, как сухость царапает горло. — Благодарна за извинения, Марк. Правда, благодарна. Просто я больше не хочу ждать у моря погоды. — Хорошо. Давай обсудим, что мы можем сделать. Как взрослые люди. — Не думаю, что обсуждение что-либо изменит. Я боролась за нас. И устала делать это одна. — Но я же сейчас здесь, с тобой! Приехал ради тебя, ради нас! — Я придвинулся к Натали, но она тотчас отстранилась. — Ты всегда так делаешь: сперва доводишь наши отношения до белого каления, потом извиняешься и притворяешься, будто ничего не изменилось. Однако всё давно изменилось! Всё изменилось, Марк. — Давай попробуем ещё раз. — Мой голос, как назло, дрогнул. — Я изменюсь, клянусь! 142

Натали медленно покачала головой. Слёзы вырывались наружу, оставляя блестящие дорожки на её щеках. — Ты не понимаешь. Я не хочу, чтобы ты менялся. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Просто… не со мной. — Значит… это всё? — хрипло выдавил я. Она не ответила. Да и не нужно было. Ответ висел в воздухе, густой и невыносимый, как запах горелого соуса, который никто не спешил помешивать. * * * 2017 год Загородный дом семьи Лапьер, коммуна Шаран, окрестности Орлеана. После выпускного мы с лучшими друзьями закатили вечеринку. Родители Криса уехали в Марсель подписывать какие-то бумаги по виноградникам, и двухэтажный особняк перешёл в наше распоряжение. Участок, усаженный апельсиновыми деревьями, не уступал по размерам футбольному полю, так что о соседях можно было не беспокоиться. — Почему бы не пригласить всех? Всех старшеклассников, а не только выпускников? — осенила Матиса накануне блестящая идея. Так на тусовке оказались ребята из баскетбольной команды, девочки из литературного кружка, которые ещё два года назад казались малолетками, и куча людей, которых я знать не знал. Но мне было не до них. Самым важным было то, что приехала Натали. Приехала в паре со своей подругой Луизой. Мы с ней недавно поссорились из-за какой-то ерунды и несколько дней играли в молчанку. Пока я танцевал в центре зала, Нат стояла у входа, точно 143

вспоминала, выключила ли дома утюг. Как часто бывает, никто из нас не желал извиняться первым. Чувство собственной правоты и непоколебимая гордость не позволяли. Мы оба ждали, кто сдастся первым. Её пальцы теребили край бокала, взгляд скользил по комнате и каждый раз возвращался ко мне — как компас, всегда направляющий на север. Хрупкая, белокурая Лу вернулась с кухни с двумя мохито. Я не слышал их разговора, но пытался читать по губам: — Джин-тоника не было. Взяла нам два мохито. — Ага, спасибо, — сухо ответила Натали, перехватив бокал. — Артур и его тупая компашка надрались как свиньи, хотя ещё и полуночи нет. Ты не представляешь, что там на кухне творится! Нат не отреагировала, даже глазом не моргнула, будто Луиза болтала сама с собой. — Эй, ты в норме, подруга? На что уставилась? Они обе стали таращиться на меня. И тут как тут подоспела Оливия — в короткой юбочке и чересчур откровенном кружевном топе. Она вдруг прилипла ко мне, как пиявка, в самый неподходящий момент. Со средней школы Оливия была безумно влюблена в меня. Но, как бы холодно я к ней ни относился, упорно отказывалась сдаваться. Мои отношения с Натали её нисколько не смущали, а тонна выпитого алкоголя, похоже, лишь развязала руки. — А, вот на что… — Мне не мерещится? Это происходит на самом деле? — Говорила тебе, у этого парня в башке одни тараканы! Ты только посмотри… — Не могу больше здесь оставаться. Пойду домой. — Нат поставила бокал на столик и схватила куртку в прихожей. 144

— Вот же урод! — с отвращением добавила Луиза. — Мягко сказано. — Тебя подвезти, красотка? — Нет, нет, оставайся! Не порть себе вечер. Доберусь как-нибудь сама. — Уверена? — Да, не волнуйся. Увидимся на выходных. Натали накинула на плечи куртку и вышла на улицу. — Натали, подожди! Постой, не уходи! — крикнул я, пробираясь сквозь музыку и цветные вспышки диско-шара. Избавившись от выпившей Оливии, которая пыталась обнять меня, словно гремучая змея перед укусом, я последовал за Натали. Разумеется, в прихожей не обошлось без укора на луизином лице, который как бы говорил: «Придурок!». — Нат, подожди! Не беги так быстро. — Я ухожу, оставь меня в покое. Всё, что надо, я уже увидела. Натали чуть притормозила у фикусовых клумб, расставленных вдоль тропинки. Я добежал до неё и попытался взять за запястье, но Натали с силой отдёрнула меня, будто приставучего незнакомца. Под тусклым светом фонаря её щёки побледнели, а подбородок страшно задрожал. Казалось, ещё секунда, одна ничтожная секунда, и она горько заплачет. — Ничего не было, мы всего лишь танцевали! — И Оливия липла к тебе, как к своему собственному парню? — Её голос прозвучал так обиженно и больно, что я аж вздрогнул. — Не липла она ко мне! Да брось, это просто тусовка. Все в курсе, что я встречаюсь с тобой. — Ты сам-то в курсе, Марк? Или водка заставила забыть два года отношений? 145

Натали скрестила руки на груди и поджала иссохшие малиновые губы, уголки которых сердито тянулись вниз. Любой, кто был с ней знаком, понимал: это её обычная защитная реакция. Как бы Натали рьяно не реагировала, достучаться до её сердца было вполне реально. — Послушай, может, я перестарался с выпивкой, но я бы не позволил ей себя и пальцем тронуть. — Великолепно! — Она замотала головой туда-сюда и вдруг странно улыбнулась. — Наглая ложь… Не думала, что мы дойдём до этой стадии. — Что ты имеешь в виду? — Она уже это делала, Марк! — закричала Натали, вскидывая руками в порыве. — Прижималась там… где не должна, а ты и не заметил. — Ничего подобного! — уверял я, с каждой секундой трезвея на ночном морозе. — Вау! — Она выдержала паузу, как судья перед объявлением вердикта. — Даже сейчас, будучи застуканным при всех своих друзьях, ты игнорируешь проблемы. Немыслимо… — Котёнок, давай не будем ссориться из-за пустяков. Путаясь среди вариантов, я зачем-то попытался обнять её, но Нат отпрянула от меня, как от прокажённого, и ещё сильнее разозлилась. Тогда без каких-либо слов стало ясно, что выкрутиться из ситуации у меня не выйдет. — Просила же не называть меня так! — Натали… — Не трогай! — Она в очередной раз отмахнулась от меня. — Мне надо побыть одной. На сегодня хватит впечатлений. — Натали, постой! Ни на мои жалобные возгласы, ни на непрекращающиеся звонки Натали не отвечала. Проезжавшая мимо легковушка семидесятых годов подхватила её, и она исчезла за горизонтом, направляясь в сердце Орлеана. 146

20. Кулак Этьена мчался мне в лицо в отместку за мотоцикл, и я лихорадочно соображал, сломается ли от удара нос. Но бурную фантазию неожиданно прервала вспышка света — яркая, как солнце, только без жары, которая заполнила всё вокруг. Пелена окутала меня, как одеяло, и заставила сильно зажмуриться, чтобы не ослепнуть. Когда свет рассеялся, персиковый закат сменился чистым голубым небом. Ничто из окружающего не напоминало ни цветочный парк, где меня донимала Магали, ни высотки бизнес-центров, где я случайно столкнулся с отцом. Передо мной открывалась картина протестной молодёжи. Не просто толпа — настоящая буря. Парни в дешёвых кожаных куртках и джинсах с колокольчиками, как у Beatles. Девушки с причёсками Брижит Бардо и платьями ниже колен. А среди них — старики в строительных касках, словно они вышли из забытого правительством прошлого. — Куда меня занесло на сей раз? — пробормотал я с горечью. Долгую минуту я наблюдал за этой сценой, пока звуки не нахлынули разом — оглушающий рёв, свист, скандирование, будто целый город сорвался с цепи. Слова терялись в хаосе, но энергия была такой, что волосы вставали дыбом. По сравнению с этим даже митинг по Конституции ЕС казался детским лепетом. — Простите, девушка, не подскажете мне… — начал я. — У нас демонстрация! Не мешайте! — резко отрезала она, держа, как зеницу ока, портрет Карла Маркса. 147

Каких портретов там только не было: суровые, но вдохновляющие лица Владимира Ленина, Иосифа Сталина и Мао Цзэдуна. В один ряд с французским триколором, как на Олимпийских играх, развевались флаги Советского Союза, Китая и Вьетнама. Опомниться не успеешь, как кто-то пройдёт мимо со штандартом серпа и молота. Казалось, знамёна всех пролетарских революций собрали в одном месте — здесь, в захолустном Орлеане. Полицейские в старомодной форме, будто выдернутые из эпохи Второй мировой, пытались угомонить демонстрантов. Они угрожали дубинками, оттесняли их щитами, но результат вырисовывался один — нулевой. А ведь у бедных студентов, моих ровесников, в арсенале, по сути, не было ничего, кроме красных флагов и невероятной воли к победе, которая стоила больше любого оружия. И вот… Из-за чьего-то плеча в жандармов полетел кирпич — большой, тяжёлый, с треском ударивший о щит, — а следом — серия валунов поменьше. — Чуть в затылок мне не попали! — выкрикнул я, сам не поняв, кому. Повезло, что успел пригнуться. Иначе от удара рухнул бы на землю, как те солдафоны, — в лучшем случае без сознания. Сматываясь из кипящей ненавистью и насилием массы, я постоянно запинался. Кто-то толкал, кто-то бил локтем в спину, кто-то шипел прямо в лицо. Гнев, давно созревший, искал выход, и было неважно, достаётся ли он тем, кто в этом виноват. Пробираться через эту толпу требовало всего: сил, внимания, чутья. Но я выбрался. — Статуя Луи Пастера? — удивился я, оказавшись перед университетским корпусом. Недолго думая, я взобрался на памятник учёному-химику и смог оценить масштаб катастрофы, в которой невольно оказался. Город был охвачен бунтом. Как муравейник, в который бросили камень — повсюду движение, крики, пламя. Только проспект Вольтера оставался последним рубежом, ещё не захваченным студентами. 148

«Запрещать запрещено!» «Вставай, проклятьем заклеймённый университет!» «Пролетарии всех стран, развлекайтесь!» «Вся власть воображению!» «Революция невероятна, потому что она настоящая!» Такими были лозунги, вырывающиеся из дымовой завесы к фонтану, где их уже ждали водомёты и спецназ. Я никогда не спешил с выводами, но сейчас ошибиться было невозможно. В нашей славной французской истории был лишь один момент, когда случалось нечто подобное. — 1968 год? Красный май? — процедил я под нос, осознавая, что влип по самые не могу. * * * Тёплый приглушённый свет отражался радужными бликами в глазах доктора Руссель. Её изнурённый вид и сотни квадратных огней за окном говорили сами за себя — день подходил к концу. Сидя в том же яйцеподобном кресле, она терпеливо слушала мой рассказ и ни разу за всю нашу сессию меня не прерывала. Я же чувствовал себя так, будто провёл три смены в карауле подряд: днём, ночью и под проливным дождём. Спина ныла от дубовой спинки дивана, а горло пересохло до боли. Сколько бы я ни ворочался, голос становился всё хриплее. Но Мириам заметила это первой. — Марк, извините, что перебиваю, но пора бы нам сделать паузу. 149

— Да, пожалуй, вы правы. Я действительно заговорился. — Дело не в этом. Нет смысла пересказывать впечатления без подробного анализа. А в вашем случае анализ необходим, потому что складывается паттерн поведения. Он требует разбора. — Нерешённые отцовские вопросы? — Нет, это другое. Провалы в прошлое в моменты стресса при наличии сильной тревоги, страха и/или опасности для жизни. — То есть вы имеете в виду… это не просто у меня в голове? — Раньше мы работали над вашими отношениями с отцом. Сейчас же дело глубже. Эти эпизоды — не просто воспоминания. Провалы гораздо сложнее устроены по своей природе. — То есть вы мне верите? Верите, что это стряслось со мной по-настоящему? Она медленно поднялась с кресла, провела рукой по лбу, оставив мои вопросы без ответа. На Мириам было страшно смотреть — вся скрюченная и бледная, как призрак. Лицо её выражало усталость — почти предательски. Она не должна была выглядеть так. Но виновата была не она. Это я вломился без записи, в состоянии, которое трудно назвать адекватным. В повисшей между нами тишине нога, как дятел, застучала по ковру. — Простите, что заявился к вам в столь поздний час. Вы, должно быть, очень устали. — Перестаньте. Я в порядке. — Она фальшиво улыбнулась. — Нужно думать о вас, Марк. Она налила нам воды — медленно, осторожно, будто каждый шаг требовал усилий. Один стакан выпила сразу, второй протянула мне. — Спасибо, — сказал я, принимая его. Стоило ей присесть на вторую половину дивана, как тревожные мысли роем набросились на меня. Сразу стало понятно, что до добра наш разговор не доведёт. 150

— Вы правильно сделали, что пришли. Если чувствуете, что застряли в каком-то моменте, незазорно обратиться за помощью. — Чувствую, что назревает «но». — Но прекращать прописанный психотерапевтом курс лечения… — …глупо, — прервал я её. — Я знаю, что глупо. Вы абсолютно правы. Она кивнула, но взгляд её говорил о многом: — Вы в курсе, что при резком отказе от пароксетина без снижения дозировки в течение нескольких недель возможны побочные эффекты? Например, галлюцинации. Я сглотнул. Горло болело, будто я проглотил раскалённый уголь. — Что? — Эти галлюцинации могут в некотором роде сливаться с реальностью, накладываться на неё так, что понять, где одно, а где другое, становится непросто. — К чему вы клоните, доктор? Мой голос предательски задрожал, а пальцы впились в подушки. Мириам вздохнула, и в этом вздохе таилась вся наша годовая терапия. — В процессе вашего рассказа всплыли аспекты, которые мы прежде обсуждали: изолированность от людей и замкнутость в пребывании у себя дома. Но, помимо них, появились новые — видения из вашего детства и юношества. — Хотите сказать, что мне всё это почудилось? Просто… показалось?! Я взмыл на ноги и встал напротив неё. В секунду в сердце разбушевалась буря, призывающая рвать и метать всё вокруг. — Пожалуйста, дослушайте до конца… — успокаивала меня доктор. — Вы правда не верите моим словам? — спросил я, понимая, в какое отчаяние погружаюсь. — Сейчас это не важно. Главное — услышать себя. Понять, что происходит. — Мириам, ответьте мне! 151

— Прошу вас, не горячитесь. Присядьте на диван, дышите глубже. — Ответьте! Мне принципиально знать, что я не слетел с катушек! — Вы не слетели с катушек, Марк. Просто пока нельзя утверждать, что всё происходило именно так. Мой мир будто ушёл из-под ног, а внутри всё оборвалось, как канат над пропастью. — Тогда я должен это доказать вам, — прошептал я. — Что доказать? — 1968 год — это только начало. Потом случилось нечто… хуже. В её глазах мелькнуло понимание. Мы оба знали: точка невозврата позади. Этот сеанс стал исповедью, от которой уже некуда бежать. Я не врал, что не просил ничего экстраординарного в свою жизнь. Меня бы вполне устроило вернуться с коробкой рабочих вещей домой и размышлять, окажусь ли я на улице в субботу. Выгонит ли мсье Жаккар меня из квартиры и придётся ли составить компанию Паскалю в бродячем братстве. Стоит ли отбросить сомнения и позвонить отцу, чтобы занять денег на первое время. Как бы в это ни было сложно поверить, случившееся — не вымысел и не игра моего воображения. Увольнение с работы, авария на перекрёстке, встреча с молодыми родителями, встреча с самим собой детсадовского возраста, а также попадание в события 1968 года — всё до единого произошло со мной в тот день. Хотя, конечно, мне бы хотелось, чтобы это был просто плохой сон. Но не всегда нам удаётся получить желаемое, верно? 152

153

события События 2005 года: Референдум по Конституции ЕС 29 мая 2005 г. 55% французов отвергли в результате референдума Конституцию ЕС. Проект усиливал интеграцию между странами, вводил общую внешнюю политику, но вызвал в обществе страх потери суверенитета и страх перед либерализацией в экономике. В Орлеане, как по всей стране, протесты против Конституции объединили левых, профсоюзы и граждан, критиковавших ЕС. Референдум стал редким случаем прямого волеизъявления с подобным исходом. Итогом стало замедление интеграционных процессов в ЕС и рост политической напряжённости во Франции. В 2007 г. власти ратифицировали Лиссабонский договор (основные положения Конституции), минуя референдум. События 1968 года: «Красный май» или «Май 1968» В мае 1968 г. студенческие протесты в Париже переросли в общенациональный кризис. Они были спровоцированы авторитаризмом, экономическим неравенством, стагнацией и желанием молодежи изменить устаревшие социальные нормы. К студентам присоединились рабочие, начав крупнейшую в истории Франции забастовку (до 10 млн участников). Требования включали реформу образования, повышение зарплат и даже свержение капиталистической системы. Лозунги вроде «Запрещать запрещено!» отражали бунт против традиционных ценностей. Власти, первоначально применявшие жёсткие меры для подавления протестов, всё-таки пошли на уступки. Итогом стала отставка правительства Шарля де Голля и начало социальных реформ, хотя многие требования протестующих остались невыполненными. 154

155

об авторе «По ту сторону сознания» является первым опубликованным произведением Артёма Захарова. Его авторству также принадлежат несколько стихотворений на портале «Стихи.ру». Он занимается продажами, а в свободное время путешествует по России и странам Закавказья. За последние годы автор посетил 7 стран и более 50 городов, включая такие места, как Баку, Ереван, Тбилиси, Батуми, Стамбул, Актау, Минск, Гродно и другие. В настоящий момент он проживает в Томске. При возникновении вопросов касаемо книги связаться с автором можно по электронной почте: zakharov_artem_aleksandrovich@mail.ru. В теме письма следует указывать «По ту сторону сознания». По ссылке ниже вы можете найти блог-дневник о путешествиях, жизни и буднях, стихотворения на портале «Стихи.ру», а также плейлист по книге «По ту сторону сознания»: 156

157

музыка 158

прочитать 159

160

посмотреть 161

162

Читайте продолжение истории Марка Легранда в книге В ЛАБИРИНТЕ СОЗНАНИЯ АРТЁМ ЗАХАРОВ Выход ожидается в 2027 году 163

164