А5

Сталевар С.И. УСПЕТЬ В БУДУЩЕЕ Донецк 2026

Донецк Город шахтёрской славы, вместе с тобой наши сердца. Город любви и счастья, верим в тебя до конца. Чёрное золото людям будет служить, как всегда, И над Донецком всё ярче будет гореть наша звезда! онецкие ветры пропитаны горькой полынью и угольной пылью. Любовь здесь — не в глянцевых открытках, а в том тяжёлом чувстве, которое сродни вдоху после долгой смены в забое. Это не дань привычке и не случайность. Это зов крови, отбивающий ритм в унисон с отбойным молотком, гулкое эхо в груди, где сердце давно превратилось в раскалённый слиток. Город-легенда, вплавленный в историю потом и железом. Судьба распорядилась так, что родился я в Сталино, а живу в Донецке — то есть в одном и том же городе. Он не просто вырос — он пророс сквозь ковыльную степь диким, несгибаемым цветком. По его венам течёт густое «чёрное золото», дарующее право на силу и саму жизнь. Вглядываясь в терриконы — рукотворные пирамиды упорства, устремлённые в небо, — понимаешь: время здесь течёт иначе. Оно застывает в пластах антрацита и возносится к облакам памятниками человеческому духу. Рядом — братские могилы, немые свидетельства того, как хрупка человеческая плоть перед лицом вечности и как важен каждый шаг по этой святой земле. Донецк — обитель парадоксов. Здесь грань между падением в бездну и вознесением к престолу Господню тонка, как нить основы. Подобно Прометею, город раз за разом восстаёт из небытия, неся в ладонях огонь. Д

Воздух здесь особенный. В нём — горечь угля и сладость нагретых солнцем трав. Это настой мужества. Здесь учат любить не в тиши кабинетов, а на ветру, под бездонным куполом неба, где каждый вдох на вес золота. Без любви в этих краях не выжить: она — тот самый кислород, без которого душа чернеет и рассыпается в прах. Прогуливаясь по аллеям, вымощенным камнем, невольно задумываешься о корнях. Деревьям они даны не для того, чтобы просто цепляться за почву, а чтобы иметь опору для рывка вверх. Так и человек: только крепко вросший в родную землю может дотянуться до звёзд. Эти строки — дань уважения товарищам, братьям по духу. Александр Владимирович Захарченко не просто создал Республику. Он почувствовал тот тектонический сдвиг в истории, когда народ, уставший от чужбины, потянулся к истокам — Великой России.

В те дни, когда город одновременно защищали и строили, родилось истинное чувство свободы: быть собой, выбирать свой крест и нести его, не сгибаясь. Донецк не судил — он давал шанс каждому, кто не побоялся бросить вызов судьбе. Любовь к этому «новому-старому» городу — в его шрамах, в его неброской красоте, в людях… Донецк научил ценить малое, видеть вечное в преходящем и никогда не опускать руки. Столица молодой республики, израненная, но не покорённая, навсегда запала в сердце. Эта любовь — вопреки всему: вопреки канонадам, вопреки боли, вопреки тлению. Есть твёрдая вера: отгремят грозы, и город возродится, станет ещё светлее и прекраснее, ибо дух, закалённый в огне, разрушить невозможно. Это признание Сталевара, родившегося в Сталино. Граница России нигде не заканчивается! еловек врастает в землю не подошвами сапог, а незримыми жилами, которые тянутся от дедовских погостов к сердцам внуков. Отечество... Сильно ёмкое слово, пахнущее печным дымом, весенней талой водой и вековым сосновым бором. Называем так не по привычке, а по праву крови: здесь каждый вершок полит потом и кровью тех, кто ушёл в вечность, оставив нам в наследство необъятную святорусскую землю. Велика она, матушка-Русь, раскинулась от седых балтийских туманов до золотого прибоя Тихого океана, и нет ей края, как нет конца материнской молитве. Ч

Много на свете земель ладных, ухоженных, да только мать у человека одна — и Родина одна, единственная, до последнего вдоха. Вспоминается случай, в котором, как в капле воды, отразилось всё наше мировоззрение. В залах Русского географического общества, среди карт и приборов, Владимир Владимирович Путин беседовал с юными эрудитами — Мирославом и Тимофеем. Мальчишкам бы ещё в казаки- разбойники играть, а они уже границы миров измеряют. — Где заканчивается граница России? — с добрым прищуром спросил президент. — Там, где Берингов пролив, — звонко, по- школьному ответил младший. Тогда Владимир Владимирович улыбнулся, но в этой улыбке светилась мудрость человека, несущего на своих плечах бремя целой цивилизации: — Неправильно. Граница России нигде не заканчивается! Зал взорвался аплодисментами, и в этих словах прозвучала не гордыня, а высшая правда: русский дух не втиснуть в межевые столбы, он там, где бьётся русское сердце. У каждого ведь есть своя малая родина — заветный переулок, палисадник с пылающей рябиной, пыльная дорога, где в мальчишеской драке впервые до крови разбиты губы. Беззаботное детство — благословенная пора, когда трава по пояс, а деревья кажутся подпирающими небосвод. Западные столицы вздрогнули от фразы о границах и забились в привычной истерике. Там, за кордоном, не ведают, что для нас величие — не прихоть, а единственное условие существования. «Наша страна может быть только великой или никакой», — сказал однажды президент, и в этих словах — приговор истории. Если не выдержим, не сохраним державную стать — сотрут, растащат по кусочкам. Слишком много охотников до наших лесов, рек, несущих чистую воду, недр, скрытых в вечной мерзлоте.

Но дело не в нефти, а в праве жить по совести. — Агрессор должен знать, что возмездие неизбежно, что он будет уничтожен. А мы — жертвы агрессии. Мы, как мученики, попадём в рай, а они просто сдохнут, потому что даже раскаяться не успеют, — заявил наш президент. Могли ли ветераны, бравшие Берлин, подумать, что на закате веков их детям и внукам снова придётся выжигать бандеровскую гадину? Что на донбасской земле, пропитанной русской славой, снова будут рваться снаряды, калеча города и судьбы? Всё началось в чёрном феврале 2014 года, когда Киев задохнулся в угаре государственного переворота. В Верховной Раде объявили немыслимое: мол, президент покинул столицу. Виктор Фёдорович Янукович не улетел в космос — он просто переехал в другой город истерзанной страны, которую прозвали «404». Позже в телеэфире он произнесёт горькие слова о вандализме и бандитизме, об отказе подписывать незаконные указы под дулом автомата. Но маховик беды уже был запущен, и время пошло по-новому, требуя от каждого из нас ответа: кто мы, чьи мы дети и за какую правду готовы стоять до конца. Стрелки часов в высоких залах Верховной Рады отсчитывали не просто минуты — они дробили саму ткань единого времени. Постановление, представленное на суд истории, гласило сухо и беспощадно: самоустранился, полномочий не исполняет, отстранён от кормила власти. Триста двадцать восемь росчерков пера, решивших судьбу миллионов. О чём думали эти люди в те мгновения? Видели ли они за казёнными строками грядущие пожары или лишь суетливо примеряли на себя обновлённые мундиры власти? В истории нет пустот: когда одни нарушают тишину кабинетов, другие выходят на площади, принимая на себя груз ответственности, который не под силу поднять другим.

В ту пору в донецком степном краю, где угольная пыль въедается в ладони сильнее, чем любая память, всё чаще на слуху было слово «Оплот». Название — не случайное, не придуманное ради красного словца. Александр Владимирович Захарченко, человек с открытым взглядом и твёрдой поступью, вместе с Евгением Жилиным не гнались за чинами. Их путь начинался с малого, но самого важного: с заботы о тех, кто проливал кровь за закон, с поддержки вдов и сирот правоохранителей, чьи жизни оборвались на посту. В этом и заключается истинная суть — не в лозунгах, а в сопричастности чужой беде. Когда небо над Киевом затянуло дымом Евромайдана, а закон превратился в пыль под ногами беснующейся толпы, Захарченко возглавил донецкое отделение «Оплота». Настало время великого перелома. Незаконная смена власти, пахнущая чужим порохом и предательством, заставила каждого заглянуть вглубь собственной совести. Александр Владимирович выбрал не покой, а ополчение. Его правда была проста и глубока, как сама земля: вернуть человеку право говорить на своём языке, самому решать, в каком доме растить детей. Донбасс долго взывал к разуму, но остался неуслышанным. И когда слова иссякли, в натруженные руки легло оружие. Так уже было в годы Великой Отечественной войны, когда деды и прадеды вставали из окопов навстречу свинцовому дождю. В 1945 году победа была выстрадана и ясна: мы шли освобождать, чтобы вернуться к мирной жизни и пахоте. Враг же мечтал остаться здесь навсегда, сломить наш дух, превратить нас в безмолвную колонию. В этом вечном противостоянии идеологий и кроется смысл нынешнего противостояния. Для нас с вами 9 мая — это не просто дата в календаре и не только парадный блеск орденов.

Праздник воскрес в образе «Бессмертного полка». Это великое таинство, в котором стирается грань между прошлым и настоящим. В едином строю идут и те, кто брал Берлин, и те, кто пал за Саур-Могилу. Это день нации, обретшей бессмертие через память. «Никто не забыт» — теперь не дежурная фраза на граните, а биение сердца каждого, кто несёт портрет своего предка. Если бы не эта готовность встать на пути, когда рушится мир? Наверное, и нас бы уже не было как народа: остались бы лишь тени без роду и племени, забывшие вкус родной речи и святость отеческих могил. Но время расставило всё по своим местам, доказав, что случайных судеб не бывает, есть лишь долг, который превыше жизни. Земля не знает границ, начертанных чернилами на гербовой бумаге; она помнит лишь плуг, пот и кровь, пролитую в бесконечных сечах. До великого и страшного перелома 1917 года история не знала государства под названием «Украина». Были губернии — Волынская, Киевская, Полтавская, — жившие единым дыханием огромной империи, вросшие корнями в общее русское лоно. Но вихри революционной смуты вздыбили чернозём, и в этой мутной пене явилась миру Украинская Народная Республика. В ту пору карта кроилась по живому, как лоскутное одеяло. Пока в Киеве грезили о самостийности, на востоке, в дыму заводов и грохоте шахт, ковалась иная судьба — Донецко- Криворожская республика. Там не признавали чуждых наречий, в мозолистых руках хрустел привычный русский рубль, а мысли тянулись к Москве, к РСФСР, как к единственному спасительному берегу. Зима восемнадцатого года принесла с собой не только адскую стужу, но и горький запах предательства.

Весна 2014 года ворвалась в жизнь Александра Захарченко не праздничным цветением, а гарью киевских пожарищ и предчувствием большой беды. Когда в столице свергли монархию, здесь, в донецких степях, поднялся народный бунт. Вокруг Александра сплотилось ядро — мужики, которым совесть не позволяла оставаться в стороне. Будущий «Оплот» ковался в те дни из решимости и веры. Они заняли здание городской управы — не ради власти, а чтобы голос народа наконец был услышан. В глазах Захарченко люди видели стальную волю и спокойную уверенность человека, решившего идти до конца. — Будем стоять здесь, пока не добьёмся справедливости, — звучал над толпой его голос. Май принёс новые тяготы. Шестнадцатого числа на плечи легло комендантство, а вслед за ним — и ответственность заместителя министра. Но сила была не в чинах. «Батя» — так его прозвали в окопах — сумел собрать в единый кулак добровольцев, пришедших по зову русской крови. Из этого родилась армия, сумевшая дать отпор тем, кто пришёл на донбасскую землю с мечом. Первые победы окрыляли, но впереди, за пеленой порохового дыма, только разгоралось долгое, изнурительное пламя великой беды. Война только набирала силу… Народная память хранит слова Александра Захарченко — человека, чья правда рождалась в самом пекле бытия. Батя чувствовал историю нутром, понимая, что эта война — великий перелом эпох. Сюда, к донецким кряжам, тянулись люди даже с Камчатки, ведомые не приказом, а зовом крови. В их глазах светилось осознание: здесь — передовой рубеж духа, и победа в этих краях станет искуплением и торжеством для всего русского народа. О таком не кричат на каждом углу — это носят в сердце, как нательный крест.

Однако в голосе донецкого лидера то и дело проскальзывала горечь. Душа болела за другое поражение — не на поле боя, а в тишине предательства.

Россия — не поверженный исполин, а боец, который только в исключительных случаях становится на одно колено при ритуале целования знамени воинской части или страны своей, или же перед своей любимой по рыцарской традиции. Взгляд ясен, кулаки налиты свинцовой тяжестью правды. Поднимается страна, расправляет могучие плечи, чтобы впредь ни одна тень не смела помыслить об обиде русского человека, чтобы страх возмездия заставлял любого супостата отступать. Грянула Крымская весна, омыла очерствевшие души благодатным дождём, и вслед за этим, словно подснежники сквозь бетон, пробилась жизнь на освобождённых просторах. Путь труден, но воля тверда, и задачи, поставленные реальностью, будут выполнены в срок. А над Донецком, над застывшими в вечном карауле терриконами, завтра непременно взойдёт солнце — тихое, вечное, наше.

Мама акатное золото мягко ложилось на листву, вытягивая по серому асфальту изломанные тени тополей. В прозрачном сумеречном воздухе дремала тихая улочка, словно сошедшая со строк старой задушевной песни о синих терриконах. Трудно представить, но именно здесь когда-то сбивал коленки в мальчишеских баталиях будущий первый глава республики Александр Захарченко — прятался в пыльных зарослях, увлечённо гонял мяч, играл в казаки-разбойники. Лидер, непреклонный командир, гранитный символ эпохи... Но какова истинная сущность человека, отлитого теперь в бронзе? Какой образ бережно, словно лампадку, хранит материнское сердце? — Сашка… — Голос Тамары Фёдоровны дрогнул, выдавая затаённую нежность и вечную, незаживающую рану. — Вымоленное чудо. Выстраданное. Долгожданный первенец. В полумраке комнаты словно разлилось робкое сияние тех далёких дней. Двадцать шестое июня семьдесят шестого года. Шахтёрская столица плавилась от зноя, раскалённый воздух пах цветущей акацией и томящим предвкушением счастья. В тот полуденный зной на свет появился крепкий румяный младенец — истинное дитя долгой и непростой родительской любви. Первые месяцы малыш поражал неземным спокойствием, райской благодатью, словно копил силы для грядущей бури, чтобы затем обрушить на мир всю свою неуёмную энергию. Взгляд рассказчицы подёрнулся светлой, щемящей пеленой. Сквозь глубокие морщинки проступил отблеск безвозвратно ушедшего времени. З

Тамара Фёдоровна и Владимир Николаевич Захарченко в день свадьбы Мальчишка рос отчаянным, впитывая жаркий нрав донецких улиц: вечно чумазые ладони, разбитые в кровь локти. Настоящий сорванец, бесстрашно бросающийся в любую дворовую авантюру, ежеминутно набивающий шишки, но жадно познающий жизнь. Однако за уличной удалью скрывалась особая вдумчивость. Любая сломанная игрушка, осиротевший радиоприёмник или немой часовой механизм обретали второе дыхание в этих цепких пальцах. Склонившись над очередной диковинкой, терпеливо переплетая тонкие проводки и подкручивая крошечные винтики, маленький мастер мечтал стать инженером. Возводить новые города, оживлять тяжёлые системы, творить…

Слова внезапно оборвались, застряв сухим комом в горле. Незаметно подкравшаяся с востока летняя туча тяжело разразилась сплошным потоком, сменив вечернее золото на свинцовую хмарь. Крупные капли хлёстко застучали по стеклу, размывая очертания тополей. В повисшей сумеречной тишине не было нужды торопить разговор: скорбному голосу, насквозь пропитанному слепой, всеобъемлющей материнской любовью, просто требовалось время, чтобы вновь пробиться сквозь толщу тяжёлых воспоминаний. Жизнь этого ребёнка с пелёнок протекала в тепле всеобщего обожания, и детское чутьё безошибочно откликалось на ласку. Маленькие ладошки доверчиво тянулись к любому склонившемуся над ним лицу. Позже, в детском саду, мальчуган неизменно оказывался в центре любой возни: заводила, выдумщик, умевший сплотить разрозненную детвору в единый игровой коллектив. Даже строгие няни таяли перед этой распахнутой, бесхитростной добротой. Лицо Тамары Фёдоровны озарилось робкой улыбкой, пришедшей из прошлого. — А вот кушал он плохо, очень плохо. В тарелке ковырялся, носик воротил. Я уже не знала, что и придумать. И тут меня осенило: компания! Он же так любит быть среди детей! И я начала звать к нам на обед всех его друзей. Сначала стеснялась, думала, родители будут против. Но детки с такой радостью соглашались, а потом и родители увидели, что ничего страшного нет, только польза. И у нас каждый день возле калитки собиралась целая ватага ребятишек, ждали, когда я позову. Сидят, ножками болтают, глазёнки на окна смотрят… Голос умолк. В комнате повисла тишина, пронизанная золотистым маревом тех давних дней — времени маленького Саши, который не мыслил себя вне человеческого общества.

Привычные громкие фразы о материнском подвиге здесь теряли смысл, уступая место живой правде. Любовь матери представала тихим неустанным служением. Это глубинная, тёплая почва, которая способна впитать и приглушить любой внешний лязг или городскую суету. Глядя на женщину, подарившую жизнь первому главе восставшего Донбасса, легко было понять истоки этого упрямого, всенародного исконного света.

Саша Даже бездонная тьма невосполнимой утраты не смогла погасить внутреннего горения: в чертах матери продолжала пульсировать жизнь сына. В её осанке читалась ласковая, устоявшаяся с годами стать, а во внимательном, кротком взгляде таилась бережная готовность принять чужую судьбу так же открыто, как когда-то открывалась деревянная калитка для соседской ребятни. Лицо Татьяны Фёдоровны хранило ту особенную, спокойную мягкость, которая бывает только у людей, проживших долгую жизнь без внутренней злобы. Сеточка морщин у глаз предвещала тёплую, всепрощающую улыбку ещё до того, как дрогнут губы. От всей её фигуры исходила основательная, непоколебимая надёжность — так старинный бревенчатый дом укрывает от затяжного осеннего ненастья. Взгляд лучился глубоким, ровным светом. Так смотрит настоящая мать, способная уберечь и отвести беду одним лишь своим молчаливым присутствием. Время вылепило эти черты, оставив на них тихое сияние выстраданной мудрости.

Саша с младшим братом Сергеем Мать Александра Владимировича перевела дыхание, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Ох, Сашенька… — донеслось словно из далёкого прошлого. — Во времена, когда я работала на фабрике и целыми днями сидела за швейной машинкой, подруги за глаза прозвали меня «ходячим пирожком». Узнали, что я не отхожу от плиты: то пирожки пеку, то булочки, то печенье. Мальчонке особенно нравились печёные «орешки» да «грибочки». Прямо противнями в печь ставила! Его дворовая компания твёрдо знала: здесь всегда найдётся что-нибудь сладкое. Бывало, наставляю его: «Не жадничай, Сашенька, поделись с ребятами. Отданное добро всегда сторицей вернётся». Выслушает, серьёзно, по-мужски кивнёт и несёт во двор.

В его негромкой речи звучала затаённая, почти осязаемая гордость — мягкая, согревающая, как непряденая шерсть. Легко было представить себе вихрастого мальчишку, чинно угощающего галдящую детвору. — А однажды, помнится, уже близился обед... — продолжила рассказчица. — Собрались у калитки привычные друзья-товарищи, ждут, переминаются с ноги на ногу. А главного зачинщика нет. Он ведь всегда впереди всех бегал. Ждут-ждут у забора, заскучали, притихли. Стало тревожно, вышла за ворота посмотреть. Иду вдоль улицы, зову: «Сашенька! Саня!». Глядь — бредёт навстречу. Тащит в руках огромный бумажный куль. Сам согнулся, того и гляди надорвётся. Сердце так и замерло... Заглянула внутрь — книги! Целая гора... И учебники, и сказки, и какие-то потрёпанные тома с оторванными корешками. Женщина умолкла. Взгляд её затуманился, устремившись к застывшей картине далёкого дня. Воистину, материнское чувство — это первый незримый и нерушимый свод, под которым робкая душа спасается от жестоких ветров этого мира; всепроникающее тепло, изгоняющее ночных чудовищ; заботливые руки, которые всякий раз поднимают оступившегося, чтобы вновь вдохнуть в него веру. А в тяжёлом тюке, который с трудом тащил мальчик, оказались вовсе не ворованные в соседских садах яблоки и не деревянные сабли. Книги. Ветхие, с ломкими пожелтевшими страницами, пахнущие типографской краской, плесенью и пылью с забытых библиотечных полок. Огромная, сокровенная тяжесть чужих судеб и накопленной человечеством мысли, которую маленький человек добровольно взвалил на свои неокрепшие плечи. — Где же ты пропадал, родной? Мéста себе не находим... — срывался с губ тревожный упрёк.

Саша с младшим братом Сергеем А в ответ звучало лишь по-взрослому ровное, тяжеловесное: — Книги искал. Теперь надолго хватит. Бумажный свёрток лёг на стол, словно драгоценный груз, в котором таился арсенал для грядущих, ещё неведомых сражений. Из серой обёртки на свет появился увесистый, пахнущий типографской пылью коленкоровый том — «Новейшая история». Забыв о стынущем обеде и дворовых забавах, мальчик тут же принялся за чтение. Примостившись в углу, то неловко подпирая висок кулачком, то замирая на корточках, словно бессменный караульный у святыни, отрок погружался в иное измерение. Сумерки и ход настенных часов, казалось, почтительно замирали, прислушиваясь к мерному детскому дыханию. На лице Тамары Фёдоровны скупо блеснула слезинка — не горькая соль утраты, а светлая роса очищения.

Взгляд женщины скользил сквозь собеседника, уносясь в события минувших лет, туда, где склонённая над текстом русая макушка безотрывно творила свою собственную вселенную. Материнское чутье безошибочно подсказывало: здесь, в тишине тесной комнаты, мучительно формируется внутренний стержень человека. — Остерегалась нарушить этот покой, — благоговейный шёпот сорвался с дрожащих губ. Голос звучал бережно, словно неловкий звук мог спугнуть видение давно повзрослевшего ребёнка. — Дёрнешь за пустяк — а там, в печатных строках, прокладывается истинный путь. Пусть, думала я, набирается мудрости, превосходит самого себя. Твердила одно: преданнее книги спутника не сыскать вовек. Не обманет, не бросит на распутье... По мере взросления ребёнок часто отдаляется от матери, стремясь к самостоятельности. — Сердце предчувствовало: вырастет человек достойный, глубокий... Верилось в это свято. Тонкие пальцы обхватили горячую чашку в поисках спасения от ледяной тоски, наполнявшей комнату. Глоток дался с трудом. — Мальчику едва минуло пять вёсен, а он уже крепкий, костистый! Бывало, посадит супруг, Володя, пострелёнка к себе на колени и затянет густым басом лермонтовское «Бородино». Поэтическое слово с младенчества завораживало мальчишку. Казалось бы, влетело в одно ухо вечерней сказкой и растворилось во сне. Ан нет… Как-то утром со двора донёсся звонкий ребячий гомон. Любопытство вывело меня на крыльцо. А посреди пыльной лужайки возвышается Сашка — грудь вперёд, брови сурово сдвинуты; истинный полководец перед смотром! И чеканит строфы. Громко, вдумчиво, проживая каждое слово. Руки сами собой опустились от удивления.

Будущий шахтёр Я так и приросла к порогу, боясь нечаянным вздохом спугнуть это чудо. Вечером я рассказала об этом мужу, но Володя лишь недоверчиво усмехнулся: «Да ладно тебе выдумывать, мать. Парню всего пять лет, где ж у него такой ум поместился?» Пришлось настоять на проверке… Тамара Фёдоровна умолкла. Её взгляд оторвался от собеседника и застыл, мучительно прикованный к узору на обоях. Воздух словно наэлектризовался от невысказанной боли. В этом молчании слились воедино щемящая материнская гордость и глухое, непоправимое горе. Свет минувших дней был единственным очагом, согревавшим душу в нынешнем холодном мире. Оставалось лишь затаить дыхание, смиренно пережидая тяжёлую паузу.

Выплаканные глаза подёрнулись влажной пеленой, словно окончательно погасли. Продолжение фразы далось нелегко, голос дрожал — так бьётся на осеннем ветру хрупкая обнажённая ветка. — Значит, кличут парнишку в горницу… Володя уселся в тяжёлое кресло, напустил на себя важный вид: «Что-то, брат Саша, запамятовал я нынче стихи. Не выручишь отца?» А мальчонка весь подобрался, вытянулся струной, вздёрнул подбородок. Так рано в нём проснулась дедовская порода, строгая выправка. И грянул. От первой буквы до последней точки. Без единой запинки. Володя обомлел: «Ну, брат, удивил! Вот это разум!» Речь снова оборвалась, готовая раствориться в рыданиях. — Материнское сердце не выдержало. Кинулась обнимать, целовать светлые вихры. «Отныне, — шепчу, — одолеем всю науку, море книг прочтём. Великий ум в тебе зреет!» Кроткая полуулыбка, похожая на отблеск заходящего солнца, тронула губы. — Тяга к грамоте была в ребёнке неуёмная. Не из-под розги, не ради похвалы — детский пытливый ум впитывал новое, как пересохшая пашня весеннюю морось. К первой школьной осени и азбука отскакивала от зубов, и счёт до ста вёлся легко. Сама-то я часто корпела с ним над книгами, но главную лепту вносила покойная матушка. Между бабушкой и внуком в те годы тянулась особая, святая нить… В прежние вечера старые предания и незамысловатые истории из прошлого лились нескончаемым потоком. Мальчик слушал, затаив дыхание; в его расширенных зрачках отражался свет лампы, а всё его существо жадно впитывало каждое слово.

Казалось, ребёнок досконально изучил морщины у родных глаз, запомнил интонации, сроднился с чужим прошлым, навсегда сделав его своим. Горло перехватило жёстким, сухим спазмом. Справившись с прерывистым дыханием, Тамара Фёдоровна заговорила снова. — Учился на совесть, с прилежанием. Там, в Артёмовске, хранилась пухлая картонная папка. Тяжёлая такая, от грамот и похвальных листов. Директора все жали ему руку, а меня благодарили за воспитание Сашеньки. Из пионерских лагерей, с осенней уборки в колхозах — отовсюду привозил награды. Берегла эту стопку бумаг пуще золота. Мечтала: подрастут внуки, достану с полки, развяжу тесёмки... Пусть видят, каким рос их отец... Рассказчица осеклась. Взгляд устремился сквозь стену в серую дымку прошлого. За этим остекленевшим взором разверзлась такая бездна невосполнимых утрат, что стало неловко смотреть в упор. — Осталась... Вся жизнь там осталась. И эта папка, и фотографии, и вещественная память. А когда нагрянули эти... новые фашисты, когда земля под ногами загорелась, бежали без оглядки. Ни паспортов, ни узлов собрать не успели. Вырвались из-под огня голые и босые. Одно сохранили — дыхание. Да ещё эту муку пожизненную в груди увезли. За Сашей всегда ходила целая ватага. К нему тянулись, как к тёплой печке, — лицо рассказчицы на мгновение просветлело, тронутое робкой улыбкой. — А уж девичий хоровод вокруг него... По соседству жили две сестры. Светловолосые, худенькие, прямо ангелы с церковной фрески. Как-то раз постучались в калитку, позвали его. Вышел. Не прошло и минуты — вернулся обратно. Вихор торчком, на щеках румянец, губы пересохли от волнения. «Что случилось?» — спрашиваю.

Семья Захарченко А мальчишка вспыхнул до корней волос и выпалил на одном дыхании: «Скрывать не стану. Обе признались в любви. А я сказал, что тоже люблю их обеих. Сорвались и убежали...» Стоял на крыльце — румяный, растерянный, честный.

И столько достоинства сквозило в этом детском смущении, столько чистоты... Так зарождался настоящий человек. Снова повисла тяжёлая пауза. — Теперь, когда время ушло, когда птица вылетела из гнезда, обзавелась своей семьёй... — голос надломился. — Горше всего эта наша ежедневная слепота. Отчего мы так мало были рядом? Суета пустая: рабочие смены, быт, хлеб насущный. Мчимся без оглядки, гоним дни, словно к обрыву спешим. А надо было просто замереть. Выдохнуть. Сесть рядом, прикоснуться к родному плечу, прислушаться к дыханию. Надышаться этой близостью впрок. В воцарившейся полутьме комнаты мерно, безучастно отсчитывали секунды настенные часы — равнодушные свидетели человеческого горя. Материнское чувство не терпит показухи и громких слов. Оно замешано на суровой тревоге, взращивается бессонными ночами, питается ежечасным отречением. Эта глубинная, внутренняя привязанность не выставляет счетов, не требует возврата долгов. Ей неведомы законы земной выгоды — лишь бы где-то под этим безжалостным небом дышала и ходила по земле родная кровь. — Теперь, без Саши... — голос превратился в сухой шепот и оборвался. По изрезанной морщинами щеке скатилась одинокая слеза. — Прошлое не вернуть. Но ведь оно не ушло, не растворилось. Живёт глухой, саднящей болью под рёбрами. Родная кровь. Год выдался на редкость спокойным, а весна — дурманящей, отяжелевшей от белого яблоневого цвета. Жили тогда под самым Артёмовском, в степном селе Дроновка, раскинувшемся на жирном чернозёме. Места тучные, хлебородные.

По вечерам с полей тянуло парным теплом и полынью, где-то за буграми утробно урчал трактор, а сверчки стрекотали так громко, что казалось, их можно зачерпнуть горстью. Ночи протекали неслышно, лишь дышала разогретая за день земля. Владимир Николаевич по утрам спускался под землю, в шахту. Человек немногословный, суровый, впитавший в себя глухую угрюмость шахтёров. Надёжный, крепкий мужик. А в местной сельской школе преподавали украинский язык и литературу. Странное получалось сочетание: певучая, мягкая речь манила какой-то нездешней тайной, просилась с языка в светлых классах, а дома, под низким потолком, неизменно лилось русское слово, долгими зимними вечерами читались русские сказки, пелись старые надрывные песни. В комнате повисло тяжёлое, пропитанное скорбью молчание. Страшно было кашлянуть, пошевелиться, чтобы не оборвать туго натянутую, звенящую нить прошлого. А мальчишка рос, чуждался ребячьего гомона, бестолковой уличной возни. Уйдёт, бывало, за околицу или замрёт на скрипучем крыльце, уткнувшись острым подбородком в колени. Взгляд долгий, неизмеримо глубокий. Соседские сорванцы барахтаются в дорожной пыли, а этот в небо вперился. Спросишь осторожно: «О чём горюешь, сынок?» — встрепенётся, посмотрит зорко: «О звёздах думаю. Каково там, за ними?» От горшка два вершка, а в глазах — пытливая, почти взрослая тоска. Позже библиотечные полки с тяжёлыми томами о минувшей войне стали притягивать сильнее любого магнита. Мальчишеские пальцы жадно листали пожелтевшие страницы, губы беззвучно заучивали имена павших командармов, названия стёртых с лица земли деревень, грозную сухую поступь танковых полков. На робкие родительские причитания: «Зачем тебе эта кровь, эта людская жуть?» — следовал глухой, но твёрдый ответ:

«Слепцам жить нельзя. Память нужна, чтобы мир не рухнул снова». Сквозь материнскую горечь вдруг проступило суровое, почти иконописное величие. — Чувствовалась особая порода. Словно внутри пряталась туго скрученная стальная жила. Из тех людей, что не гнутся под ветром, а тихо накапливают в себе земную тягу — до страшного, неотвратимого часа. Каждый майский День Победы оживал в памяти пёстрым пламенем гвоздик. Мальчишеские руки бережно клали на холодный гранит обелиска самые крупные, самые яркие бутоны. Мальчик подолгу стоял у монумента, смиренно склонив русую макушку. А потом, подойдя почти вплотную, шептал: «Мама, эта кровь пролита за нас». Мир тогда казался святым и незыблемым. И теперь, когда случилась непоправимая беда, сознание отказывалось воспринимать эту страшную реальность. Голос Тамары Фёдоровны надломился. По измученному горечью лицу пролегли влажные блестящие борозды. Слишком долго юношеская тяга к пыльным страницам истории казалась безвкусной забавой, обычным ребячеством. Разве могло чуткое материнское сердце предвидеть, что картонные баталии обернутся гибельным настоящим, а тяжёлое железное колесо войны безжалостно переедет самое сердце. — Понимаешь, Серёжа, — вдруг тихо, почти одними губами, произнесла мать, — Сашка ведь дышал армией. Военная косточка. В дворовых стычках всегда был зачинщиком, строил сверстников, судил по совести. Грезил блеском офицерских погон, бредил суворовским училищем. Это была не пустая блажь — внутри у него был настоящий стальной стержень. Настоящая путеводная звезда.

В кадетский корпус имени Александра Владимировича Захарченко пришли родители и друзья первого главы республики Но вспомни то лихолетье… Девяностые. Разруха, пепелище на месте великой державы. Армия развалилась, офицеры выживают за гроши, месяцами ждут казённого пайка. А дома беда не за горами: Владимир Николаевич сорвал спину в шахте, слёг окончательно. Весь быт держался на женских плечах, пока кругом закрывались производства и стояли заводы. Ребёнок видел эту изнанку жизни. Видел — и собственными руками задушил горячую мечту. Отказался от призвания.

Страшно было видеть, как гаснет живой огонёк в юношеских глазах, как тоска день за днём разъедает душу. Но бедность диктовала свои жестокие законы — нужно было спасать семью, становиться опорой. В комнате повисла вязкая, тяжёлая тишина. За оконным стеклом закатные тучи наливались тревожным багрянцем. — Выбрал рабочий путь — поступил в горный техникум, — голос матери звучал размеренно, словно отмеряя пройденные этапы. — Ремесло суровое, мужское. Под стать характеру. Там же закалилась его дружба с Сергеем Наумцом и Александром Качановым — крепкая, спаянная общим надёжным делом. Забой, уголь, непроглядная подземная толща… Но даже сквозь шахтёрскую робу неизменно проступала таинственная, врождённая выправка. Природная стать и дисциплина без капли суеты. Идти первым, держать удар, прикрывать собой других — этот закон пульсировал в крови, не терпя компромиссов. Остывший чай так и остался нетронутым; фарфоровое донышко тихо звякнуло о блюдечко. Лицо женщины озарилось светлым, щемящим сердце теплом — память бережно возвращала к жизни давно минувшее. — Страсть к военной форме проснулась в нём рано. Ещё мальчишкой он находил старый отцовский китель, чудом уцелевший с советских времён, надевал его на широкие плечи и вышагивал по двору... Прятался от чужих глаз, но лицо при этом становилось таким суровым, не по годам серьёзным. А потом появились настоящие армейские берцы. Неизвестно, где он их раздобыл, но эти массивные ботинки словно приросли к его ногам. Степной зной, тридцатиградусная духота — а подросток неизменно в тяжёлых ботинках на шнуровке!

На любые упрёки он лишь упрямо отмахивался: тяжёлая обувь придавала ему ощущение связи с землёй, словно ноги были облачены в сталь. Словно надёжная броня, вросшая прямо в кожу… Понимаешь, Сергей… быть щитом, стоять насмерть — это было у него в крови. Отказавшись когда-то от офицерской карьеры, он в глубине души навсегда остался воином. Вместе с тишиной, наполнившей комнату, пришло кристально ясное понимание истоков той неподатливой породы, из которой был высечен Александр Владимирович. Привычный образ главы — человека безоговорочно смелого и надёжного — внезапно обрёл глубину и рельефность. Глубинную силу питал не просто тяжёлый шахтёрский труд. Сквозь толщу житейских забот прорастала скрытая, сжатая до предела, но несгибаемая мечта, выковывающая стальную волю и дарующая подлинное достоинство. Повседневная борьба с обстоятельствами не сломила его, а лишь закалила его дух до алмазной твёрдости. Имя Захарченко теперь громовым раскатом гремело над всем пылающим Донбассом. Но здесь, среди согретых временем стен родного дома, в тихом свете немеркнущих глаз, непобедимый командир навсегда остался просто Сашенькой. — Всё вспоминается и вспоминается… — голос Тамары Фёдоровны звучал ровно, негромко. Времена стояли тяжёлые, безжалостные жернова перемалывали несогласных с незаконной украинской властью пачками. Тревога гнала запереть, уберечь, отговорить. Да только куда там… Мальчишеский взгляд горел огнём, исступлённой верой в собственную правоту. Ругали — ругали, заклинали беречься напрасной гибели, но встать поперёк пути не посмели. Слишком уж прямым был этот характер: не прогибался перед силой, чужую слабость всегда прикрывал широкой спиной.

Внутри человека звенела туго натянутая струна абсолютной, врождённой справедливости — разве такое можно сломить? Тамара Фёдоровна умолкла. Взгляд её устремился куда- то далеко за окно — туда, где в сгущающихся сумерках, сквозь прошедшие годы, по пыльной дворовой траве бесшумно бегал вихревой мальчуган. Густая тишина комнаты наполнилась той светлой и пронзительной думой, на которой, должно быть, до сих пор держится зыбкое равновесие земного шара. Воздух застыл; нарушить эту священную паузу случайным словом казалось кощунством. — А уж когда встал на сторону республики… — вздох женщины нарушил тишину. Слова давались с трудом, словно приходилось заново поднимать непосильную ношу. В тот миг смешалось всё: пронзительный ужас, оцепенение и тяжёлая, глубинная гордость. Разве можно было представить сына на вершине власти? До сих пор разум отказывается воспринимать это как реальность. Но плечи выдержали. Вчерашний школьник, не обученный аппаратным играм, оказался из той редкой, изначальной породы, за которой стихийно идут людские массы. Только заплачено за этот триумф было щедро — материнской бессонницей. Лишь теперь дышится свободнее, а тогда… тогда жизнь висела на волоске. Лёгкий взмах руки разогнал морок непрошеных видений. Пальцы бережно, словно касаясь величайшей святыни, сомкнулись на гладком пластике телефона — единственной осязаемой ниточке, связывающей опустевшую квартиру с тем, другим, пугающим миром. — Вчера звонил Серёжа, — негромко прозвучало в полумраке комнаты. Рядом тяжело вздохнул отец, разделяя с женой свинцовую тяжесть этого вечера.

Сергей Сергеевич Наумец. После гибели Александра Захарченко голос лучшего друга сына стал для осиротевших родителей настоящим спасательным кругом. Он неизменно выкраивал минуты для этого священного ритуала. Уважение к Сергею зародилось давно, ещё у истоков освободительного движения. Мне не раз доводилось присутствовать на мероприятиях его ведомства — Министерства строительства и жилищно-коммунального хозяйства ДНР. Там, за сухими докладами о восстановлении инфраструктуры, всегда угадывался несгибаемый человеческий стержень. В телефонной трубке неизменно звучал ровный, нарочито спокойный голос. Подробности работы опускались, острые углы сглаживались — материнское сердце старательно оберегали от излишней военной тяготы. Дежурные, но такие необходимые фразы приносили утешение. Иногда аппарат на столе просто коротко вибрировал: короткое «Привет» или незамысловатый смайлик на светящемся экране мгновенно рассеивали тревогу. Человек жив. Связь не прервалась. Каждая телефонная трель в этой квартире заставляла замирать, бросать начатые дела и бежать на звук. В такие моменты время поворачивалось вспять. Перед мысленным взором вставала хроника взросления: вихрь каштановых волос и россыпь веснушек над разбитыми коленками в гулком дворе многоэтажки; угловатый подросток, заливающийся густым румянцем под насмешливыми взглядами одноклассниц; и, наконец, статный, возмужавший мужчина — гордость и незыблемая опора семьи. — Для нас с отцом он так и остался просто Сашенькой, — произнесла Тамара Фёдоровна. — Бесхитростным, открытым. И Серёжа, его друг, такой же. Чуждый тщеславия, он никогда не стремился к славе или богатству. Верный сын, надёжный муж… Человек, душой прикипевший к своей истерзанной земле.

Теперь его называют героем целого народа, настоящим защитником, а ведь всё начинается с простого человеческого достоинства. Телефон снова лёг на скатерть. В дрожащих руках шелестел пожелтевший от времени фотоснимок: лучистый детский взгляд, непослушная прядь волос, застывшее мгновение давно ушедшего абсолютного счастья. «Сашенька...». Разговор затянулся. Всплывали тени общих знакомых, оживали нелепые юношеские истории, наполняя гостиную светлой, согревающей меланхолией — той особенной памятью, которая остаётся после по-настоящему хороших людей. Прощаясь, пришлось осторожно, боясь нарушить хрупкое равновесие, обнять мать погибшего героя и пожать руку его отцу. В этом скупом жесте сконцентрировалась вся глубина невосполнимой утраты. За порогом квартиры осталось пронзительное чувство хрупкости человеческой жизни, растворяющееся в шумном, погружающемся в сумерки городе. Батя Донбассе, где уголь — чёрное золото земли, День шахтёра всегда был особенным праздником. В эпоху индустриального подъёма и веры в светлое будущее этот день отмечали с размахом, искренностью и особым душевным теплом, присущим шахтёрскому братству. Это был не просто выходной, а торжество духа, мужества, единства и гордости за свою профессию. В

В шахтёрских посёлках подготовка к празднику начиналась задолго до последнего воскресенья августа. Дома́ и улицы преображались: их украшали красными знамёнами, транспарантами с лозунгами и портретами передовиков производства. Особое внимание уделялось шахтёрским клубам и Домам культуры, где разворачивались основные праздничные мероприятия. Сердцем любого праздника, конечно же, были сами шахтёры. Эти скромные и мужественные люди, привыкшие к тяжёлому труду и риску, в этот день преображались. Они надевали свои лучшие костюмы, начищали до блеска ордена и медали. И, конечно же, поздравляли друг друга — крепким рукопожатием и искренними словами благодарности за самоотверженный труд. Утро праздничного дня начиналось с торжественных митингов у шахтных управлений. Звучали речи, посвящённые героизму тружеников, выполняющих и перевыполняющих планы, и вкладу в развитие страны. Лучшим горнякам вручали почётные грамоты, ценные подарки и, конечно же, дефицитные по тем временам талоны на приобретение товаров. Особым знаком отличия был почётный знак «Шахтёрская Слава», который с гордостью носили самые заслуженные трудящиеся. Запах уголька неразрывно сливается со сладковатой горечью цветущих абрикосов и полынью перегретой донецкой степи. Так пахнут шестидесятые — время сурового труда и сложного быта. Отчий дом автора этой книги, неподвластный времени, и по сей день жмётся к подножию террикона заброшенной шахты № 3, рядом находится посёлок Красный Пахарь. Почему пахарь (крестьянин, трудяга) «красный» — не знаю, но рядом с ним вьётся Дурная балка, а дальше психушка и кладбище. Живут люди.

Балка пересекает Бабаков ручей, переходящий в речушку Дурную. Даже как-то за неё обидно, но в народе её называют Бахмуткой. Террикон — исполинская рукотворная гора, сложенная из слежавшейся породы, — испокон веков возвышается над кривыми улочками дремлющим стражем. Под знойным южным солнцем конус медленно остывал, отбрасывая на убогие постройки и толевые крыши длинную густую тень. Выбор моего музыкального увлечения оказался очень простым. Баян в этих разбросанных по балкам и сросшихся окраинами посёлках значил гораздо больше, чем просто инструмент. В тугих, неподатливых мехах, требующих крепких рук, скрывалось натужное дыхание подземных пластов и хриплый свист ветра, проносящегося над ковылем. Растянутый бас отзывался глухим эхом рабочей клети, опускающейся в земные недра. В конце августа неизменно наступало главное торжество — День шахтёра, затмевавший по размаху любые другие праздники. Гулянье выплёскивалось за калитки, разливалось широко, по-хозяйски. Прямо на дорогу, утрамбованную породой и жужалкой, выносили табуреты, сдвигали в одну нескончаемую линию разномастные дощатые столы. Со всех дворов несли обильную снедь: румяные кольца домашней колбасы, крепкие соленья, исходящую паром, щедро посыпанную зелёненьким укропчиком молодую картошечку с маслицем. Радовала глаз вспотевшая водочка «Столичная» с винтом или «Московская». «Московскую» отпускали по 2 рубля 87 коп., «Столичную» — по 3 р. 12 коп. Пустая бутылка, как вы помните, всю жизнь стоила 12 копеек, а молочная — 15.

Была и донецкая водка стоимостью 1 рубль 52 копейки. Но где она продавалась, знали только истинные гурманы. Каждое подорожание водки в стране Советов порождало новый всплеск народного фольклора. — Папочка, а если водка подорожает, ты будешь меньше пить? — Нет, вы будете меньше есть! Многолюдное застолье требовало стержня. Во главе стола в накрахмаленной светлой рубахе всегда сидел баянист, то есть я. Мальчишеские пальцы касались перламутровых кнопочек, и звонкий голос разносил над притихшей улицей: «А молодого коногона несут с разбитой головой…». Шумное веселье мгновенно затихало. Женские руки торопливо комкали края ситцевых фартуков, смахивая непрошеную слезу, а лица горняков каменели. В этой минутной тишине читалась страшная, непреложная цена добытого из-под земли «чёрного золота» — память о коварных завалах, нечеловеческой тяжести обушков и ежедневном риске сгинуть во мраке глубокого забоя. Стихийное пиршество продолжалось до тех пор, пока предвечернее светило не скрывалось за макушкой террикона.

С наступлением густых сумерек начиналось другое таинство. Человеческий ручеек со своими скамейками плавно перетекал в наш тенистый дворик, привлечённый неслыханным чудом техники. Солидный денежный перевод моего армянского дедушки Бедроса позволил приобрести в центральном универмаге баснословную роскошь — телевизор. Тяжёлый полированный ящик бережно выставляли в окно дома. В лучах мерцающего голубоватого экрана двор с виноградной беседкой превращался в зрительный зал под звёздным небом. Под неспешное лузганье семечек и приглушенный шепот происходило приобщение к экранной жизни, где вымышленные сюжеты казались особенно пронзительными в сгустившейся донецкой ночи. Серебристое мерцание лампового экрана переносило собравшихся во дворе людей в довоенный 1939 год. Показывали «Большую жизнь» Леонида Лукова — суровую, честную киноэпопею о донецких рудокопах. Хронику тяжёлого труда и скупых радостей смотрели по десятому кругу, но каждый поворот сюжета заставлял огрубевшие сердца биться в напряжённом ритме. По ту сторону стеклянного кинескопа пульсировала подлинная жизнь индустриального края. Как только сквозь тихое шипение старого динамика прорезались первые аккорды, мерный хруст семечек прекращался. Телевизор больше не слушали — голоса сливались воедино, вторя персонажам. Мелодия, которой суждено было стать негласным гимном Донбасса, и из постановочного эпизода получился народный шедевр. Пальцы привычно летали по перламутровым кнопочкам баяна, на лету выбирая нужную тональность. И в прогретое солнцем небо, навстречу звёздам, повисшим над терриконом шахты номер три, летели слова:

«Спят курганы тёмные, солнцем опалённые, и туманы белые ходят чередой... Через рощи шумные и поля зелёные вышел в степь донецкую парень молодой». В сумерках лица уставших людей, словно высеченные из породы и угля, дышали суровой, неподдельной красотой. В этом мощном порыве пульсировала та самая, подлинно великая жизнь. Владимир Николаевич Захарченко знает истинную цену такой жизни. Полный кавалер знака «Шахтёрская Слава», отдавший подземным выработкам ровно тридцать пять лет. Память горняка хранит не только торжественные марши, но и кромешный мрак забоев, глухой треск оседающей кровли, разъедающий глаза солёный пот рутинных смен.

Шахтёрская порода передалась по наследству: после техникума сын Александр спустился под землю горным электромехаником, а спустя годы поднялся на поверхность и занялся угольным бизнесом в суровых коммерческих условиях. Казачья кровь диктовала непреложные законы: в станицах главу рода принято величать уважительным словом «батя». Так повелось с малых лет, и впоследствии это короткое, рубленое обращение стало бессменным боевым позывным самого Александра. Офицерская выправка деда и ракетное прошлое Захарченко-старшего сплелись в тугой генетический узел упрямства и солдатской чести. Угольные пласты воспитывают способность смотреть сквозь толщу времени — далеко за горизонт. Когда на столичных площадях запылали первые костры переворота, направляемые холодной расчётливой волей из-за океана, пришло ледяное осознание надвигающейся беды. «Победа этого чёрного морока означает гибель для всей земли», — пророчески прозвучали тогда слова Александра Захарченко. Индустриальный Восток восстал не по злой воле. В глубине души зрело возмущение против чужеродной, навязанной скверны, против искусственного культа предателей, извлечённых из исторических могил. Трещина раскола ударила по самому святому — по родному слову. Захарченко-старший, в документах которого значилась украинская национальность, всегда дышал и мыслил по-русски. В этом заключалась высшая, выстраданная истина: именно здесь, в тяжёлой тени терриконов, выковался особый народ — самая крепкая сталь великого этноса, наотрез отказавшаяся принимать диктат беспамятства и насмерть вставшая за право говорить на языке предков. Раз в году суровые шахтные посёлки меняли свой облик.

В конце августа мерный гул надшахтных копров сменялся звуками духовых оркестров. После торжественных речей площади заполнялись густым людским потоком. Скверы дышали праздником: гремели оркестры, раскачивались лодочки аттракционов, тянуло горячим вкусным дымом от торговых рядов. В воздухе витала почти осязаемая теплота единения — не показного, а подлинного, выкованного общим тяжёлым трудом. Этот августовский день превращал в бронзу повседневный изнурительный труд Донбасса, напоминая о временах глубокого, безоговорочного уважения к тем, кто ежедневно укрощал неподатливую породу. Сознание Владимира Николаевича выхватывало из небытия образы самой первой его рабочей смены в шахте. Память безошибочно воскресила томящий ком в груди перед тем, как он сделал первый шаг к чёрному зеву подземелья.

Ладони вновь ощутили мёртвый, ледяной вес пневматического отбойного молотка — безжалостного инструмента, намертво приковавшего его к каменной тверди. Отчётливо вспомнился хруст угольной крошки на зубах. Именно там, в тесной духоте, рождалось осознание причастности к колоссальной силе, держащей на своих плечах остов огромной страны. Стальная клеть дрогнула, болезненно лязгнули подвесы, и с железным скрежетом она рухнула в чёрную пустоту ствола. Восходящий поток воздуха бил наотмашь, выдувая остатки тепла из спецодежды и пробирая до костей. Скорость падения давила на барабанные перепонки. По стенам рваными призраками метались смазанные тени от редких ламп. Заглушая биение пульса, надрывно и ровно гудел разматывающийся во тьму несущий трос.

Спуск под землю всегда таил в себе глухой, запертый где-то под рёбрами первобытный звериный холодок. Но на самом дне, отрезанном от поверхности километрами глухой толщи, острее всего пульсировала жажда жизни. В голове, сдавленной перепадом давления, вспыхивали самые верные, неотвратимые маяки: жёлтый свет кухонного окна в панельной пятиэтажке, тёплые лучики глаз жены, звонкий хлопок сохнущей на ветру простыни. Ради этих крепких земных опор стоило спускаться в шахту, преодолевая внутреннюю дрожь перед бездной. Донецкая порода требовала упорства, не оставляя права на слабость. Непреклонный долг гнал вниз, в узкие удушливые пласты, — добывать чёрное тепло, чтобы надёжно поддерживать жизнь наверху. Отсчитав положенные сотни метров, падение резко остановилось. Клеть грузно опустилась, со скрежетом и глухим стуком встав на стопорные кулаки. Пронзительный вой ствола стих. Впереди забой. Стволовой тяжело лязгнул железом, открывая дверь в глухое, пропитанное въедливой гарью нутро. Распахнулся зев подземелья — конец пути, приехали. Железная клеть пронзила самые недра мироздания, отбросив миллионы лет, чтобы смертный смог вплотную приобщиться к безмолвной, обугленной вечности и вырвать из её недр застывший свет. — Ну что, Во-ва? — по слогам выдавил бригадир. — Уголёк сам себя не добудет. А вы, чё лыбитесь? Наберут пацанов в шахту по объявлениям на заборе. Бегом по местам! А ты не смотри на них, они прошли школу молодого бойца, а у тебя всё впереди. Будь со мной рядом.

Бригадир, коренастый, кряжистый шахтёр, чьё жёсткое, изрезанное глубокими морщинами лицо напоминало старую пемзу, отзывался на имя дядя Миша. В густой темноте хищно, свирепо сверкали его золотые коронки. Впереди лежал изнурительный путь к месту работы. Узкий дрожащий луч налобного фонаря, намертво прикреплённого к старой «черепахе» — так называли каски из грубой свиной кожи, не в пример нынешним безликим штампованным каскам, — робко выхватывал из густого мрака низкие своды штрека. Триста миллионов лет дремала глухая толща, безжалостно сминая гигантские папоротники неведомых эпох, чтобы однажды лечь на алтарь грядущего тепла. И вот теперь угольный пласт нависал слоистым исполином, пугая слепой графитово-матовой чернотой, лишь изредка вспыхивающей злой, обманчивой радугой пиритовых искр.

В спрессованном монолите таилась сама сокровенная извечная загадка земли, неразрывно связанная с судьбами тех, кто дерзнул спуститься в бездну. — Эх, уголёк, уголёк... — глухо, словно обращаясь к самой породе, уронил наставник. — Чёрный бриллиант. Да только настоящую цену камню здесь, в преисподней, не сложить... Лоб, перепачканный сажей, пересекла влажная светлая полоса — молодой проходчик стёр въевшуюся пыль суровой брезентовой рукавицей, безмолвно подчиняясь непреложному закону шахты. Вся суть здешнего бытия сводилась к неумолимым показателям проходки, почти религиозному служению малому ради великого. — Впитывай, парень, мотай на ус, — бросил бугор через плечо в сырую темноту. — Смотри, как задавило деревянную стойку, что она треснула. Смотри по сторонам, бойся! Бывалый шахтёр размашисто шагал, неумолимо впечатывая подошву сапог в землю. Новобранец едва поспевал за ним, задыхаясь в тесноте и спёртом воздухе нескончаемого лабиринта. На то, чтобы дивиться застывшим чудесам подземного царства, не оставалось ни времени, ни сил. — Настоящая цена этому камню — тепло в чужих печах, — глухо, перекрывая гудение вентиляции, чеканил бугор. — И хлеб насущный на столе. Вгрызайся в пласт, Володя, а праздные мысли оставь для поверхности. Смысл уловил? — Не склонен к философствованию, — нахмурился новичок, уязвлённый резким тоном. — Отставить пререкания. Лишнее слово в забое — на потеху сквознякам. Заруби на носу. Болтун — находка для шпиона. — Времена нынче другие, дядь Миш...

— Время всегда одинаковое и под землёй не меняется, оно измеряется тоннами и сменами. По паспорту я Михаил Семёнович По-ли-кар-пов. Здесь — бригадир, бугор. Для молодняка вроде тебя — дядя Миша. Хватай молоток и за мной! — скороговоркой бросил наставник и почти мгновенно растворился в угольной мгле. Вскоре из темноты донеслись отборная ругань, звуки сильных затрещин и виноватое бормотание нерадивых проходчиков. На шахте матом не ругаются, матом говорят. Наведя порядок, бригадир вынырнул из пыльного облака. — Зрел? — Взгляд из-под каски пронзал насквозь. — Повторишь подобную оплошность — взыщу вдвойне! — рявкнул бугор и снова исчез в изгибах узкого коридора. Тяжёлый вздох смешался с угольной пылью; пальцы плотнее обхватили холодную рукоять отбойного молотка. — Верно мыслишь. Сосредоточься на работе и перенимай хватку! — голос наставника сорвался на надрывный крик, пытаясь пробиться сквозь ожившие механизмы. Тесное пространство, где порой невозможно даже слегка развернуться, наполнилось оглушительным скрежетом. Вибрация пневматики хищно впивалась в суставы, вколачивая пульсирующий гул прямо в сухожилия. Воздух превратился в чёрную массу: жирная, въедливая взвесь намертво забивала гортань, оседая на зубах горьким привкусом доисторической эпохи. Изнурительный промысел выматывал. Мышцы наливались свинцом, ладони сводила непрекращающаяся судорога, спину жгло нестерпимым огнём. Спрессованная миллионами лет толща породы давила прямо на грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью. Половина бесконечной смены канула во тьму бесследно. Внезапно механический лязг прекратился. Загнанный стальной зверь обмяк и затих.

— Обед... — выдохнул бригадир, сплёвывая чёрную слюну. Короткое слово спасительным эхом прокатилось по галереям. Искажённые непосильным напряжением, перепачканные лица посветлели в предвкушении минутного покоя. Из пакетов начали появляться плотные газетные свёртки. Тормозки. Увесистые ломти картофельных пирогов, щедрые куски просоленного сала, домашний лук — в этих скудных крохах, принесённых с большой земли, крылась непреложная правда шахтёрского бытия: великое умение черпать радость в малом. Сбитые в кровь, загрубевшие не по годам пальцы бережно развернули бумагу. Шахтную духоту тут же прорезал острый запах чесночной колбасы и ноздреватого подового хлеба. У деревянной крепи нашёлся ровный выступ. Володя долго приноравливался на него сесть, но так и не получилось. Ноющая от непривычной тяжести спина с облегчением прижалась к холодному пласту породы, тело опустилось на мокрое бревно. Пересохшие, покрытые едкой пылью губы уже дрогнули, готовясь принять первый кусок, а натянутые жилы едва начали расслабляться после короткого заслуженного отдыха... И вдруг подземелье глухо содрогнулось. Глухой скрежещущий рык обрушился на барабанные перепонки, убивая тишину: металл с прежней неистовой силой вгрызался в угольную плоть. Долгожданная передышка закончилась. Ошеломлённый взгляд застыл на нетронутом пайке. Ни одного укуса. Ни крошки. Согретый жаром предвкушения ароматный кусок пришлось молча свернуть и спрятать обратно в темноту спецовки. Скрученный, обманутый желудок тут же отозвался режущей болью, яростно требуя насыщения.

Однако подземный мрак диктовал свои правила. Чёрный камень не прощает слабости. Еда подождёт. Сначала — выработка, сначала — вросший в вечность неподатливый уголёк. Оставалось лишь выпрямиться, полной грудью вдохнуть колючую пыль и шагнуть навстречу ревущему пласту, принимая на опущенные плечи безжалостную тяжесть шахтёрской доли. Ещё полчаса назад рабочий азарт гнал усталость прочь: бурлящая в жилах удаль требовала доказать свою сноровку, начисто вытесняя из головы мысли о еде. Теперь же встревоженное нутро требовало своего. Время под землей утратило спасительный ритм, потеряло меру и потекло мучительно медленно, растягиваясь вязко, туго и натужно — словно серая медицинская бинтовая резина, которую в народе называли бинтухой. Лица бывалых забойщиков, давно превратившиеся в глухие маски из въевшейся угольной взвеси, были обращены к пласту. Выделиться во мраке означало проявить слабость, нарушить неписаный закон бригады. Пальцы Володи до побелевших костяшек вцепились в дрожащую, вибрирующую рукоятку отбойного молотка — лишь бы заглушить сосущую пустоту внутри. Эта недостижимая сытость стала жестокой расплатой за суету и нерасторопность. Приходилось раз за разом сдерживать подступающую тошноту, смешанную со вкусом металлической гари на губах, и черпать силы на самом дне иссякшего упрямства. Здесь, в тесных недрах, под тяжестью нависающего свода, стирались все чины и притворство: перед слепой яростью спрессованных веков и ежеминутной угрозой обвала все были равны. Долгожданная остановка на обед всегда казалась крошечным, но жизненно важным торжеством над сырой бесконечной ночью, на которое Володя не успел в эту смену.

Наконец надрывный пневматический стук стих. На смену реву машин тут же навалилась вязкая, физически давящая на барабанные перепонки тишина забоя. Грубая, пропитанная соленым потом рукавица с усилием стерла с век липкую угольную грязь. Ищущий взгляд обратился к грузной фигуре наставника. — Пора? — короткое слово с трудом вырвалось из пересохшей, забитой пылью глотки. Дядя Миша тяжело крякнул, сдвинул с мокрого лба поцарапанную каску и скупым, отработанным годами движением поправил лямку самоспасателя. — Пора. Пошли, братцы. Тяжёлые сапоги со стёсанными носами мерно зашлёпали по лужам. Угольная крошка въелась во всё, превратив лица горняков в суровые лики потемневших от времени икон.

Здесь, на глубине в километр, время течёт иначе. В глухих подземных коридорах, где прошлые поколения врубались в первозданные пласты Дикого поля, кроется сама суть здешней породы: стоять насмерть, держать свод, не сдаваться. Внезапно густой сумрак прорезали четыре звонких сигнала стволового. Клеть идёт. На мгновение замерли натруженные сердца — извечный, ничем не истребимый трепет человека перед безмолвной мощью подземной стихии. Здесь нет пасти алчного зверя, выдуманной досужими зеваками, — только суровая неизбежность шахтёрского долга. Жёлтые лучи коногонок выхватывают из первобытного мрака сбитые в кучу могучие плечи, усталые, но твёрдые взгляды. Летят короткие солёные шутки — верный щит от затаённой тревоги.

У подъёмника стираются различия в чинах и возрасте, остается сплоченное братство, единый монолит людей труда, ежедневно спускающихся в недра земные. Лязгнула массивная решетчатая дверь. Смена с трудом втиснулась в железную клетку, пропитанную запахом ржавчины, многовековой сырости и крепкого угольного духа. Исцарапанные металлические стены хранят память о тысячах спусков — шершавую летопись подлинного человеческого мужества. — Бей сигнал! — глухо басит кто-то. В клети становится тесно и душно. Грудь жадно вбирает спёртый воздух, предвкушая долгожданный рывок наверх, в бескрайний степной простор, где щедро разливается горьковатый, бодрящий запах утренней полыни. Крепкая ладонь дяди Миши легла на молодое плечо Володи. В спокойной глубине прищуренных глаз старого проходчика теплилась незыблемая опора — вековая мудрость земли, породившей этот крепкий, преданный своим корням народ. — Не дрейфь, Во-ва. Всё будет хорошо. Нам, шахтёрам, не привыкать к темноте. Мы в ней работаем, живём. Постепенно страх Володи отступает. Он понимает, что не один. Что он — часть чего-то большего, важного, где разгорается внутренний огонь — огонь мужества, стойкости и братства, который горит в каждом шахтёре. Клеть замедляется, плавно останавливаясь. Лязгают двери. — Приехали, хлопцы! — раздаётся бодрый голос. В забое, где спёртый воздух тяжело перекатывается во тьме, словно густой черный океан, вдруг обнаружилась пропажа тормозка. Досаду молодого проходчика прервал хриплый бас бригадира:

— Знать, хозяину шахты, доброму Шубину, подношение вышло. А раз забрал — значит, заметил. Сработаетесь. Клеть с визгом выплюнула людей на поверхность. Снаружи в глаза ударил безжалостный полуденный свет. Лёгкие жадно вдохнули воздух, а потрескавшиеся от угольной пыли губы растянулись в белой улыбке на перепачканном сажей лице. Завтра предстоит вернуться во тьму, к скрежету металла и глухим взрывам, от которых содрогаются каменные жилы. Но возвращение неизбежно — таков удел горняка, неразрывно связанный с жаждой настоящего солнца. Широкая ладонь дяди Миши легла на плечо Володи, оставив влажный тёмный след: — Ну что, орёл? Как первое крещение горизонтом?

— Сурово, дядь Миш. В груди холодеет, когда свод над макушкой трещит и стонет, словно живой, — глухо прозвучало в ответ. — Обычное дело, пообвыкнешь. Главное — слушать породу, уважать старших да на рожон не лезть. В клубах густого мыльного пара, под обжигающими струями воды шахтёрское братство обретало первозданную чистоту и равенство. Вместе с угольным макияжем в сток уходила свинцовая усталость. Позже в знакомом скрипучем вагончике, служившем местным мастеровым полевой столовой, собралась бригада. На клеёнке уже матово поблескивала пузатая бутыль, источавшая резкий дух первача, рядом горбился ломоть ржаного хлеба и пупырчатые бока солёных огурцов. Нынешним шахтёрам неведомо отдающее угольной пылью слово «бутылёк». Время безжалостно стёрло это понятие, развеяв по ветру память о суровом шахтёрском быте. А ведь когда-то этот увесистый трёхлитровый сосуд, до краёв наполненный мутным самогоном или — в редкие дни ослепительной удачи — водкой, решал судьбы целых смен. Стекло служило не просто тарой: внутри плескалась негласная подземная валюта, подлинное мерило человеческого пота и товарищеского братства. Уход в долгожданный отпуск, именины — непреложный закон, требовал выставить магарыч собратьям по бригаде. Но существовал и другой, суровый производственный счёт. Выдала лава сверх нормы чёрного золота? Выручили люди на аварийном участке, стиснув зубы, оставшись чинить порванную транспортерную ленту, разбирая глухой завал или докидывая недостающие до плана тонны? Тогда заветный сосуд шёл от бригадира. Случалось, начальство выдавало расчёт за сверхурочную работу хрустящими купюрами, но до семейного бюджета эти рубли доходили редко.

Самогон тяжело булькнул в грубом гранёном стакане. Дядя Миша крякнул, поднимая стопку: — За пополнение, мужики! Чтобы пласт шёл податливо, а крепь держала намертво! Выпили обжигающую жидкость, захрустели огурцом. Жесткие складки у губ разгладились, зазвучал хриплый смех, разговоры потекли своим чередом. Вскоре усталые, вразвалочку бредущие фигуры разошлись по разбитым улицам сурового, застывшего во времени рабочего посёлка. В груди зародилось понимание причастности к грозному ордену рабочих людей, ради чести быть в котором стоило рвать жилы. — Вот так-то, Во-ва, — прищурился на прощание бывалый проходчик. — Красота здесь особая. И самое ценное — всё вокруг наше. Эта выжженная земля, уголь, небо над терриконами. Мы и есть Донбасс. Глубоко в недрах, под многотонной толщей известняка, бесстрастный камень продолжал хранить колоссальную энергию доисторических эпох. Добытый монолит не просто топил печи — сама жизнь городов, от тепла до света, брала начало в этих чёрных блестящих глыбах. Чувство кровного родства с краем угля и железа слилось с ритмом бьющегося сердца. Человек стал единым целым с тем подземным двигателем региона, который упрямо пульсировал вопреки всему. Впереди ждал изнурительный труд, но страха больше не было — плечом к плечу стояли такие же, высеченные из камня, люди. Так, в разговорах приблизился час нашего расставания. Владимир Николаевич прочитал своё стихотворение, посвящённое сыну: В этот день я с вами, я — живой! Хоть и не вернусь к себе домой, Хоть и не спрошу тихонько я: «Как вы тут живёте без меня?»

В день рожденья вместе будем мы. Принимаю поздравленья и цветы, Смерти в этот день даю отбой. Не грустите, люди, я — живой. Я боролся за родной Донбасс. Присмотритесь, я ведь среди вас — В лепестках подаренных мне роз В этот день, прошу, не нужно слёз. «Автобусы дружбы» в Донецке марте 2014 года «правый сектор» отправляет в Крым и на Донбасс «автобусы дружбы» с угрозами перевешать сторонников «Русской Весны». До Крыма им не удалось доехать. Донбасс по-прежнему оставался открытым для украинских неонацистов. 13 марта 2014 года в Донецк прибыли автобусы сторонников «Евромайдана» под контролем «Правого сектора». Высадившись на площади Ленина, правосеки и их приспешники попытались организовать майдан в Донецке. Украинский десант развернул жёлто-голубые флаги, звучали лозунги: «Чемодан, вокзал, Россия», «Москаляку на гилляку», «Украина понад усе», «Донецк — це Украина». Новость о стихийно организованном Евромайдане в Донецке быстро разлетелась по городу. На площадь Ленина начали подтягиваться донецкие парни. Приверженцы новых киевских властей выкрикивали: «Уезжайте! Уезжайте домой!» Представители русскоязычного населения Донбасса в свою очередь скандировали: «Беркут»! В

Словесная перепалка продолжалась недолго. Драку спровоцировали активисты Евромайдана. Несколько человек налетели на дончан и начали избивать их. В ход пошли куски арматуры и бутылки. После этой наглой выходки донецкие ребята стали громить майданутых. Активисты Евромайдана ударились в бегство. Под прикрытием полиции они отступали к своим автобусам. Вслед гналась разъярённая толпа. Приезжих загнали обратно в их автобусы. Если бы не полиция, живым с площади Ленина не ушёл бы ни один бандеровец! Жители Донецка забросали их автобусы камнями.

Не осталось ни одного целого стекла, а потом пошли в ход взрывпакеты и фейерверки, вынуждая чертей выпрыгивать из окон своих убежищ. Вежливые донецкие парни предложили встать на колени, но бандеровцы огрызались, размахивая дубинками и показывая пистолеты. Когда прозвучала команда «гасить», ровно через минуту все гости стояли на коленях. Их лица раскрасила кровь, что придало им более выразительный вид. Милиция попросила донецких ребят отойти на несколько шагов. Наши ребята отошли, наслаждаясь зрелищем. Совершенно случайно зарезали пресс-секретаря приехавших. Скорее всего, это сделали свои. Он остался одиноко и грустно лежать на главной площади города. Это был не его день. Я был свидетелем интересной ситуации. Полицейское оцепление. Полицейские стоят не плотным кольцом.

Подходит старичок, а в руках большой камень, видимо, издалека нёс. Обращается к полицейскому: «Можно я кину в них? Мне очень нужно». Полицейский в ответ: «Вы пока постойте, мне на минуту нужно отойти, но вам хватит». Дедушка всё понял, но добросить камень до автобуса он бы не смог — далеко. Тогда он мелкими шаркающими шагами приблизился к автобусу, размахнулся и бросил точно в цель. Он настолько привлёк к себе внимание толпы, что все вокруг на мгновение приостановили драку и наблюдали, как довольный старик медленно покидал место своего подвига. Аплодисменты! Попытка Евромайдана в Донецке, конечно, закончилась победой жителей Донецка. Так дончане отстояли свой город от бандеровской чумы. Город не испугался и не прогнулся под бандеровскую мразь! Позже Донбассу досталось от взбесившейся Украины. Перед рассветом памяти Александра Захарченко март 2014-го застыл особым воспоминанием. Луганск, охваченный лихорадкой непризнанной свободы, дышал порохом и надеждами, наивными и отчаянными. Тогда казалось, что мир перевернулся, что старые законы больше не действуют и будущее куётся прямо здесь и сейчас из горстки мужества и украденного у СБУ оружия. Александр Владимирович помнил тот день в мельчайших подробностях, словно кадр из фильма, который он против воли вынужден прокручивать снова и снова. Тайные встречи на окраинах, у уходящих в степь дорог. В

Атмосфера нервного ожидания, пропитанная запахом сырой земли и горьким привкусом страха. И храм из красного кирпича, окружённый лесами и строительным мусором, возвышался на холме, словно маяк, указывающий путь. Два священника с семьями, словно скромные муравьи, день за днём возрождали его из руин, вкладывая в каждый кирпич веру и молитву. Перед самым рассветом, продрогнув до костей и измученный тревогой, Захарченко смотрел на храм на горе. Мрак окутывал землю, скрывая очертания деревьев и домов. И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, небо на востоке вспыхнуло. Первый луч солнца, прорвавшись сквозь пелену тумана, коснулся красного кирпича. И храм загорелся. Не в огне, нет. Он вспыхнул изнутри, наполнившись каким-то неземным сиянием. Красный кирпич, казалось, пропитался светом восходящего солнца и превратился в пульсирующее алое сердце. Каждая трещинка, каждый скол засияли, как драгоценные камни. Батя замер, ошеломлённый увиденным. Всё вокруг перестало существовать — оружие, спрятанное в кустах, тревожное ожидание, липкий страх. Только храм. Только алый свет, проникающий в самую душу. Батя словно прикоснулся к тайне бытия, ощутил пульс жизни, бьющийся в камнях, в земле, в каждом атоме мироздания. Александр увидел, как красота, простая и непреходящая, способна преобразить даже самые мрачные мгновения. Время остановилось. Он стоял, заворожённый, пока солнце поднималось всё выше, пока красный цвет храма не потускнел и не приобрёл обычный, земной оттенок. И когда очарование рассеялось, Захарченко почувствовал себя другим. Будто часть его души, до этого скрытая в тени, вышла на свет.

Потом была перестрелка с укропами, долгие часы, проведённые в сыром болоте, пронизывающий до костей холод. Он охранял оружие войны, и это заставляло его чувствовать себя наделённым особым теплом необычного явления, а алый отблеск храма остался в его памяти, словно маяк, указывающий путь. Многие прошли бы мимо, не заметив ничего особенного. Просто солнечные лучи и красные стены. Но для Александра это стало чем-то большим — символом надежды, возрождения, красоты. Война продолжается. Неизвестно, когда она закончится, но он знает точно: он обязательно вернётся туда, к храму на холме. Чтобы снова увидеть его в тишине и покое, вспомнить тот рассвет и понять, что даже в хаосе войны живут мгновения, способные вернуть веру в человечество.

Солнце моё, взгляни на меня одземный переход в самом центре Донецка гудел жизнью. Эхо множило звуки гитары, смех и молодые голоса, выводящие «Кукушку». Пели в основном девчонки и пара пацанов, с гитарой и без, с горящими глазами. Внезапно привычную какофонию перекрыл гулкий рокот моторов. Перед входом в переход остановился кортеж чёрных джипов. Двери открылись, и из машин вышли Александр Захарченко, Дмитрий Трапезников и Сергей Наумец. Их сопровождала немногочисленная охрана, которая тут же рассредоточилась вокруг. Главные чиновники республики подошли к поющим. Музыка стихла, слова замерли на губах. Девчонки переглянулись, испуганно сжимая руки. Пацаны, те, что постарше, нахмурились, готовые в случае чего защищать подруг. Александр Захарченко поднял руку в успокаивающем жесте. — Не бойтесь, ребят, — сказал он, его голос был неожиданно мягким. — Хорошую песню поёте. Люблю «Кино». В глазах молодёжи мелькнуло смятение. Неужели это всё? Просто понравилось? — «Кукушка» — хорошая песня, — повторил Захарченко, словно убеждая их и себя. — Как там дальше? «Солнце моё, взгляни на меня...» Он даже подпел немного, негромко, в такт гитаре. Атмосфера понемногу разрядилась. Кто-то робко улыбнулся. Захарченко перекинулся парой слов с девчонкой, державшей гитару, спросил, давно ли играют, откуда родом. П

«Песен ещё не написанных сколько, скажи, кукушка, пропой...» — с этих слов у бойцов на войне начинается диалог с бессмертной строкой. Кукушка для них — не просто птица, а сама судьба, рок, который словно отмеряет время не в прожитых годах, а в неспетых песнях, в нереализованных возможностях. Каждый солдат, как и Цой когда-то, мечтает о будущем, но понимает, что оно хрупко и непредсказуемо.

«В городе мне жить или на выселках, камнем лежать или гореть звездой...» — дихотомия, знакомая каждому, кто хоть раз стоял перед выбором: плыть по течению, стать частью безликой массы, камнем, о который разбиваются волны жизни, или гореть ярким пламенем, освещая путь другим, но сгорая дотла. Город с его обыденностью и комфортом кажется далёким и ненужным. Выселки — это их окоп, их братство, костёр, вокруг которого греются души, объединённые общей целью и общим горем. Они выбрали гореть звездой, отдать себя без остатка. «Солнце моё, взгляни на меня — моя ладонь превратилась в кулак, и если есть порох, дай и огня, вот так». На эмблеме легендарной «Пятнашки» тоже изображена раскрытая ладонь на красном фоне, и флаги ДНР и Республики Абхазия, а также 15 звёзд. Указом Александра Захарченко был создан Корпус Республиканской гвардии ДНР, куда вошло множество подразделений, в том числе и «Пятнашка». Сколько раз в окопах, глядя на холодное, равнодушное солнце, они молили об удаче, о капле везения. Кулак, сжатый до боли, — это не просто готовность к бою. Это символ утраченной надежды на мир, на компромисс. Когда-то открытая ладонь, предлагавшая дружбу и взаимопонимание, теперь сжалась в кулак, полный гнева и решимости. Нет больше места для поблажек, только война, только борьба. Когда смолкает огонь и в гнетущей тишине слышно лишь кукование птицы, они снова вспоминают кукушку, что отмеряет им жизнь не в годах, а в шансах. Потому что в их сердцах «Кукушка» — это не просто песня. Это гимн их несгибаемой воле к победе. Трапезников, до этого молча наблюдавший за происходящим, неожиданно обратился к девчонке с гитарой: — Сыграешь мне аккомпанемент? Только, предупреждаю: песня сложная. Моя.

Девушка опешила. Он — и песню? — Какую? — робко спросила она. — «Поздно», — ответил Трапезников. Он взял у неё гитару, настроил струны быстрым, уверенным движением. И Трапезников запел. Это была песня про эту войну, про потерянное время, про несбывшиеся надежды и про то, что исправить уже ничего нельзя. Автор стихов и музыки — Дмитрий Трапезников. «Поздно плакать о прошлом, поздно жалеть о словах, поздно искать виноватых в руинах, в наших мечтах. Поздно верить в прощенье, поздно молить о любви, поздно, мой друг, слишком поздно, солнце уже не горит». Девчонки и пацаны стояли, как заворожённые. На лицах — смесь изумления и понимания. Захарченко стоял рядом, словно окаменев. Только его взгляд, устремлённый куда-то в невидимую даль, выдавал бурю, бушевавшую в душе. Машины на улице Артёма останавливались, сигналя гудками в знак поддержки. Водители высовывались из окон, пытаясь понять, что происходит. У обычного подземного перехода пел политик, чья судьба была неразрывно связана с этим сложным временем. Дмитрий Викторович допел до конца. У перехода повисла тишина, которую нарушало лишь глухое эхо. Он вернул гитару девчонке, не сказав ни слова.

— Хорошая песня, — тихо сказал Захарченко. — Жизненная. Пойте, ребята, пойте. Ваша музыка — это то, что спасёт этот мир. Девчонки и пацаны переглянулись. Мир словно перевернулся с ног на голову. Но гитара ждала, и дрожащие пальцы снова коснулись струн. И у подземного перехода снова зазвучала «Кукушка». Уже с другим смыслом, с другим настроением.

Донецкая Симфония Ночи онецк засыпал под мерцающим одеялом звёзд. Внизу расстилалось море огней: кварталы многоэтажек, огни проезжающих машин, рисующие на дорогах светящиеся пунктиры. Ночь опустилась на Кальмиус, заключив город в свои бархатные объятия. В свете полной луны Кальмиус словно преобразился. Вода приобрела необыкновенный иссиня-голубой оттенок, как будто на дне спрятана россыпь сапфиров. Казалось, что река светится изнутри мягким, потусторонним светом. Река под луной — это волшебный портал в мир грёз и фантазий, пленяющий своей неземной красотой. Отражение луны купается в этих холодных водах, рассыпаясь на тысячи мерцающих осколков. Они колышутся, танцуют под тихим дуновением ветра, создавая причудливые узоры на ночной глади. Кажется, будто река живая: она дышит и переливается, полная загадок и тайн. — Красиво, да? — нарушил тишину Саня. Сергей Наумец кивнул. Он любил эти моменты, когда город замирал, а над головой разворачивалась бескрайняя картина космоса. Особенно здесь, на горке у берега Кальмиуса, куда они частенько приходили вечером. Отсюда звёзды казались ярче, а небо — глубже. — Ищешь что-нибудь? — спросил Сергей, присаживаясь рядом. — Да, пытаюсь найти наши, донецкие созвездия, — ответил Саша Захарченко с улыбкой. Сергей усмехнулся. — Донецкие созвездия? Это ты хорошо придумал. Боюсь, в астрономических атласах таких нет. Д

— А вот и есть! — возразил Саша, указывая пальцем в небо. — Смотри, вон там, видишь три яркие звезды рядом? Это наша шахта, шахтёрская лава! А вот чуть выше, слабее – это «Террикон», он всегда дымится, даже ночью. — А где тогда «Парк Щербакова»? — подразнил Сергей. Саша задумался. — Хм... «Парк Щербакова» ... Давай вот эту небольшую группу звёзд возьмём за основу. Как раз в форме парка. Точно, «Парк Щербакова» ночью! Они засмеялись. В воображении Саши ночное небо превратилось в карту Донецка, сотканную из созвездий, рождённых их общим прошлым и настоящим. — А если серьёзно, что ищешь? — спросил Сергей, когда смех стих. — Полярную звезду. Хочу понять, куда нам дальше двигаться, — Саша снова посмотрел на небо. Сергей вздохнул. Вопрос был глубже, чем казалось на первый взгляд. Они оба заканчивали техникум промышленной автоматики. Впереди — выпускной, распределение, жизнь. И перспективы в те годы, скажем прямо, были не самые радужные. Давно это было. — Я вот думаю, может, стоит попробовать уехать? — тихо произнёс Сергей, глядя на огни города. — По специальности работу сейчас сложно найти. А если и найдёшь, то зарплата такая, что только на еду и хватит. — Уехать легко, — ответил Саня, не спуская глаз с неба. — А кто здесь останется? Кто будет поднимать наш город, если все уедут? В его голосе звучала твёрдость, которую Сергей не ожидал услышать. Он знал, что Саша любит Донецк, всем сердцем болеет за него. Но чтобы настолько...

— Я понимаю, — ответил Сергей. — Но хочется же чего- то большего. Не хочется всю жизнь прожить в долгах и заботах, работая в шахте за гроши. — А кто сказал, что будет легко? — возразил Саша. — Шахтёрский труд вообще не из лёгких. Но это наша земля, наш дом. Мы выросли здесь, впитали в себя эту угольную пыль. И мы должны здесь остаться, чтобы сделать этот город лучше. Он обернулся к Сергею и посмотрел ему прямо в глаза. — Мы ведь горняки, Сергей. Нас учили преодолевать трудности, рыть тоннели сквозь горы. Так давай и в жизни будем такими же. Давай найдём способ, как здесь, в Донецке, реализовать себя. Предлагаю не опускать руки. Может, откроем своё дело? Или пойдём учиться дальше, чтобы стать инженерами и модернизировать шахты? — Саша говорил с энтузиазмом, который передавался и Сергею. — Может, и правда получится, — тихо пробормотал Сергей, глядя на звёзды. — Но это будет непросто. — Конечно, непросто! Но мы ведь горняки, помнишь? Нас трудности не пугают. А если будем вместе, то всё преодолеем! Они замолчали, глядя на ночное небо. Теперь оно казалось Сергею не таким уж и мрачным. Он увидел в нём не только россыпь звёзд, но и перспективу, возможность, надежду. Донецкие созвездия, придуманные Сашей, наполнились новым смыслом. Это были не просто объекты на небе, это были символы их города, их мечты, их будущего. — Ладно, уговорил, — сказал Сергей, улыбаясь. — Давай попробуем. Будем копать дальше. — Вот это другой разговор! А сейчас пойдём, а то совсем замёрзли. Завтра с утра на учёбу, — Саша хлопнул его по плечу. — Ты так особенно не хлопай по плечу боксёра, — предупредил физически крепкий Сергей.

— Зато я бегаю быстро! — ответил Саня, отступая назад. Друзья встали с парапета и побежали по Набережной. Пацаны. Впереди их ждала непростая жизнь, полная трудностей и испытаний. Но они были вместе, молоды, полны энергии и веры в своё будущее. За окном 1995 год, над ними сияло донецкое небо с его угольными звёздами и дымящимися терриконами, напоминая им о том, что они дети этого города и их судьба неразрывно связана с его судьбой. И, возможно, среди звёзд можно было увидеть ещё одну, небольшую, но яркую звёздочку — это искрилась их мечта, мечта о лучшем будущем для Донецка. Я дам вам гранату 18 октября 2014 года се новости в Новоазовске можно узнать на рынке. Подхожу к бабушке, которая торгует уточками и домашними продуктами. «Хочется жить лучше, — говорит бабушка. — Война уже надоела. Торговать в Мариуполе не получается, украинские вояки не пускают. А фотографироваться я не хочу. Що ж це таке. Ты, сынок, купи у меня творожок. Вы же в Донецке едите всякую гадость, или уточку купи». Я купил у бабушки творожок, и она стала разговорчивее. «Это, сынок, у меня не гусочка, а уточка. Вот в Сартане, под Мариуполем, много людей убили украинские бендеровцы. А вчера здесь автобус с детьми обстреляли. Ты уточку купи, я много чего знаю. Здесь базар, и люди много чего говорят». В

В это время мимо нас прошли два ополченца с оружием. Бабушка предложила им уточку, но они пошли за таранкой, которую здесь продают в огромном количестве. После моего отказа от уточки бабушка совсем потеряла интерес к беседе. Зато ко мне проявили интерес две девушки с георгиевскими ленточками. Они пришли на встречу с премьер- министром ДНР Александром Захарченко и, как смогли, ответили на вопрос о жизни в Новоазовске. — В данный момент лучше, чем до, — сказали Оксана и Надежда. — В город приехало много новых людей, так что стало веселей. Предприятия же не работают. Я недавно была в Москве, и мне там не понравилось. У нас лучше. Встреча Захарченко с избирателями прошла 18 октября 2014 года в местном ДК и вызвала большой ажиотаж. Желающим задать вопросы новой власти не хватило мест — люди стояли в проходах и даже в коридорах. Встреча продлилась почти полтора часа, и Захарченко ответил не менее чем на 50 вопросов. Больше всего жителей Новоазовска волновали вопросы выплат пенсий и зарплат, оплаты коммунальных услуг. Обстановка в Новоазовске более-менее спокойная, но это благодаря усиленной охране города. Донецкая Народная Республика «от силового противостояния начинает переходить в мирное русло», — заявил премьер-министр ДНР Александр Захарченко на встрече. При этом он отметил, что это трудный процесс, так как со стороны украинских властей много саботажа. — Напомню, несмотря на Минские соглашения, в ряде участков ДНР боевые действия продолжаются. В частности, обеими сторонами конфликта не прекращаются попытки взять под контроль донецкий аэропорт, продолжаются бои за города в ДНР и ЛНР, за Мариуполь. С Украиной мы теперь жить в одном государстве не можем. Скорее всего, будем непризнанными.

Это вроде бы плохо и одновременно очень хорошо для экономики. Это значит: никаких международных обязательств. Ополченцы ДНР неоднократно заявляли, что на территории республики не будут проводиться выборы, объявленные украинскими властями. Выборы глав и депутатов парламентов Донецкой и Луганской народных республик пройдут 2 ноября этого года. Александр Захарченко отметил, что подписание закона об особом статусе районов Донецкой и Луганской областей является внутренним делом Украины и Донбасса не касается. — Украине мир не нужен. На армии они зарабатывают деньги. Вы сами понимаете, сколько заработал Коломойский на поставках армии солярки. Один только проект возведения стены на границе обойдётся Украине в огромную сумму. Вспоминаю: когда здесь был Тарута, он выкопал бульдозерами ров на границе, и на это он потратил около 500 миллионов гривен. А как вы думаете, сколько стоит экскаватор, сколько стоит час работы экскаваторщика и сколько стоит топливо? Я бы процентов за пять сделал эту работу. А украинский бюджет это ему возместил. — А можно по поводу разрушенных домов? — задала вопрос пожилая женщина. — Кто будет оплачивать? — Никто. На деньги даже не надейтесь, — отрезал Захарченко. — Я как-то ездил во Львовскую область, наблюдал эксперимент. Построил гуцул себе сарай на берегу реки, завёл туда 15 куриц. Весна пришла — сарай смыло. Осень пришла — то же самое. Два раза в год он от государства получает 150 тысяч гривен. Хорошо устроился. По поводу разрушений: комиссия оценит все повреждения.

После окончания боевых действий мы будем всем помогать с восстановлением, материалами, будем посылать бригады строителей. Как сейчас в Иловайске, где пленные уже три дня восстанавливают разрушенные ими дома. У нас также около двадцати исправительных учреждений. Мы их кормим. Осуждённые по нетяжким статьям тоже будут работать на восстановление экономики. — Мы — это кто? Где границы нашей республики? — Границы бывшей Донецкой области — это и есть вся наша земля.

Как человек военный, я вам скажу, что не всегда можно наступать. Я хороший сын, я должен прийти в Артёмовск и сказать: «Мама, папа, простите, я вас бросил, но я за вами вернулся». У нас бойцы из Славянска, Краматорска, Мариуполя. Они все хотят прийти домой. Дорогие мои земляки! У нас в сердце у каждого есть это понимание. Нам чужого не надо... Ну, может быть, Бердянск заберём и Изюм. — А Мариуполь? — уже смеются собравшиеся. — Так он перед Бердянском, — улыбается премьер. — А что с законом об особом статусе? — Это признание Украины, что она не владеет ситуацией на этой территории и начинает выдумывать какой-нибудь бред. На самом деле они признали, что власть здесь принадлежит нам, — это де-факто признание независимости. Но прямо они это сказать не могут. — По морю вопрос. Вынуждают сдавать рыбу одному человеку, заставляют, а у него цена низкая... — жалуется кто-то из рыбаков. — Если я что-то хочу сделать, то сделаю. Сначала попытаюсь законными способами... — Да они сразу гранату в лодку! — разводит рыбак руками. — А у вас своей гранаты нет? Я дам вам гранату. Мы как Гулливер: нас очень тяжело разбудить, а потом лилипуты не могут нас поймать. Тебя, рыбака, свободного человека, заставляет бояться какой-то закупщик. Я тебе две гранаты дам. Если серьёзно, то я дам мэру поручение разобраться. Но поймите сами. Нам новое государство надо построить с нуля. Моя задача, моя мечта — чтобы люди здесь получали достойную заработную плату, пенсию.

Чтобы старики могли хотя бы раз в год поехать в Австралию на сафари, пострелять кенгуру. У нас общая цель, и мы все должны быть готовы чем-то ради неё жертвовать. Вспомните: при Ющенко по полгода шахтёры и пенсионеры деньги не получали. Но тут всё по-другому, у нас есть шанс построить нормальное государство. За это пацаны умирали, до сих пор гибнут мирные жители. Если тебя заставляют рыбу кому-то сдавать, бери топор в руки. «Красного петуха» можешь пустить? Ну и зачем тогда тебе граната? — Когда наши студенты смогут ходить в вузы Мариуполя? — интересуются мамаши. — Как только мы в него войдём. Сейчас в Донецке работают практически все вузы. Думаю, мы договоримся, что дипломы у нас будут выдаваться российского образца. — А как быть с паспортами?

— Министр юстиции будет назначен в ближайшее время. Будем выдавать паспорта, свидетельства о браке, рождении и смерти от ДНР. — А старые паспорта — с ними что делать? — Рекомендую оставить, пока не дойдём до Львова. Не волнуйтесь, в Приднестровье у каждого по три паспорта. — А почему у нас на въезде в город флаг висит с крестом? И почему рыбную молодь вылавливают? Мы вообще скоро без рыбы останемся! — Это знамя Новороссии, оно, на мой взгляд, лучше украинского жовто-блакитного прапора, потому что он 23 года висит неправильно. Когда все, счастливые, в полуобморочном состоянии разбегались из Советского Союза, те, кто стал украинскими князьями, на радостях повесили знамя неправильно. Так оно и провисело 23 года. Если вы хотите повесить у себя дома флаг Донецкой республики, я сейчас достану из машины и вам подарю. Теперь по поводу рыбы. Вот честно: даже в голову мне не приходило, что у нас всю рыбу без остатка вылавливают. Я сейчас дам распоряжение мэру: «Дима, запомни, пригодится это выражение: с добрым словом и пистолетом Стечкина можно добиться большего и быстрее, чем просто словом». И ещё от меня предложение по поводу спасения утопающих собственными руками. Давайте, как в Донецке, создадим инициативные группы, которые будут решать с властями все вопросы с углём, гуманитаркой, ремонтом разрушенных зданий. Проще общаться с исполнительным комитетом одного района Донецка, чем с десятком людей с одинаковыми жалобами. Теперь по поводу беженцев. Я считаю, что все те, кто остался здесь в республике в эти месяцы, не ушёл и не убежал, имеют первоочередное право на льготы и получение государственных должностей.

И те, кто воевал, имеют право на лучшую жизнь. Те, кто уезжал и не присутствовал, — извините, ребята, будем на это дело смотреть особо. Второй важный момент. Всё, что сделано на этой земле руками моих дедов и отцов и нашими собственными руками — фабрики, колхозы, дороги и мосты, шахты — должно принадлежать в первую очередь всем нам. Вот я получаю своё пятилетнее премьерство. За пять лет распродать всё скопленное годами можно. У вас будет нормальная жизнь, будут идти инвестиции, а через пять лет вы удивитесь: «А что нам принадлежит?» А ничего не принадлежит. Так что я буду честен: пусть будет тяжело, пусть ничего не будет сразу, но, в конце концов, всё будет нашим. — А у вас своей гранаты нет? Я дам вам гранату. Мы как Гулливер: нас очень тяжело разбудить, а потом лилипуты не могут нас поймать.

Встреча с Александром Захарченко жителям понравилась, а больше всего эта встреча запомнится рыбаку, которому после неё министр обороны ДНР Владимир Кононов по указанию главы ДНР выдал боевую гранату. По лицу молодого рыбака можно было прочитать, что к борьбе с рыбной мафией он подготовился и последнее слово в этой борьбе будет за ним. В конце встречи Захарченко зачитал записку: «Надолго ли вы пришли?» Глава ДНР ответил быстро и чётко: «Мы пришли навсегда!» Во время встречи с работниками хлебозавода, где главе был вручён красивый и вкусный пирог, одна из работниц, вторя тем, кто был на встрече с премьером в ДК, сказала: «Вы только нас не бросайте. Не уходите из Новоазовска».

Милосердие и человечность айор Виталий Чмиль, украинский морской пехотинец, решил доказать своим подчинённым, что он не прячется за штабными картами, не отсиживается в блиндаже, пока его бойцы гибнут под обстрелом. Он проберётся через минное поле на позиции ополченцев и докажет свою доблесть, лично зарезав пару сепаратистов. Жестоко, но эффективно. Тьма окутывала всё вокруг. Первые шаги по зыбкой земле дались легко. Виталий, сжимая в руке специальный боевой нож, чувствовал прилив адреналина. Вот и первая растяжка — тонкая проволока, натянутая между двумя кустиками. Аккуратно, стараясь не задеть спусковой механизм, он размотал её и отбросил в сторону. Вторая, третья… С каждым обезвреженным зарядом уверенность в себе росла. Он — морской волк, машина смерти, а не кабинетная крыса! М

Но что-то пошло не так. Внезапно короткая автоматная очередь в воздух. Виталий попытался бежать, скрыться в зарослях, но было поздно. Его скрутили, обезоружили и с мешком на голове потащили в неизвестном направлении. В себя он пришёл в каком-то подвале. Руки связаны за спиной, в лицо бьёт тусклый свет лампочки. Он знал правила: морских пехотинцев в плен не берут, их ликвидируют. Значит, это ещё не конец. Но вместо пули в голову его вывезли на улицу Артёма. Сняли мешок, и Виталий остолбенел. Он ожидал увидеть посадку или обрыв, а увидел… Донецк. Чистый, ухоженный город. По тротуарам прогуливались люди, спешили по своим делам. В парках играли дети. Никакой российской техники, никаких следов разрушений. Его вели по улицам, и он не верил своим глазам. Всё, что им рассказывали о «русском мире», о варварах-сепаратистах, оказалось ложью. Где же окурки и мусор на автобусных остановках, где озлобленные лица, где враждебность? Вместо этого — спокойствие, порядок и даже какая-то умиротворённость. Кульминацией этой странной экскурсии стала поездка к памятнику погибшим детям — «Аллее ангелов». Маленькие, беззащитные жертвы войны. Виталий смотрел на имена, даты рождения… И слёзы сами текли из глаз. У него самого двое детей: пятнадцатилетний сын и трёхлетняя дочь. Что, если бы на их месте оказались эти невинные малыши? Что, если он, украинский майор Чмиль, был причастен к их гибели? Мир Виталия рухнул. Всё, во что он верил, оказалось фальшивкой. Цель, ради которой он рисковал жизнью, оказалась под вопросом. Вместо героического поступка он совершил трусливую и бессмысленную попытку убийства. И теперь он не знал, что делать дальше.

Он знал только одно: он больше не верит в ложь, которую ему вдалбливали годами. Он увидел правду. И эта правда ранила его сердце сильнее любого ножа. Пленный не знал, что и сказать. Слова благодарности казались ему слишком мелкими, незначительными, чтобы выразить то, что творилось у него на душе. Он ожидал всего: допросов, унижений. Но он никак не был готов к такому приёму. К тому, что его, человека с оружием в руках, воспринимают не как врага, а как заблудшего. Вечерний город, который до этого казался чужим и враждебным, теперь выглядел мирным. Смеющиеся дети, гуляющие пары — обычная жизнь, от которой он когда-то отказался. К нему на встречу пришел Александр Захарченко. Он вдруг увидел в Захарченко не кровожадного командира карателей, каким его изображали по ту сторону фронта, а обычного человека, который заботится о своём городе и своих людях. Прошлись вместе по бульвару, и Захарченко пригласил пленного в ресторан. В ресторане царила почти непринуждённая атмосфера. «А что мы тебе плохого сделали? Зачем ты взял в руки автомат и пришёл на мою землю?» — эхом отдавался вопрос в голове пленного. Что он мог ответить? Сказать правду? Рассказать о пропаганде, об обещаниях. Ему было стыдно. Стыдно за себя, за свой выбор, за ту ложь, в которую он поверил. А потом — кольцо. Он уже не верил, что когда-нибудь увидит его снова. Этот маленький кусочек металла был для него связью с прошлым, с семьёй, с жизнью, которую он предал, взяв в руки оружие. Захарченко протянул ему его обручальное кольцо, словно возвращая не просто украшение, а частичку своей души.

Пожатие руки стало последней каплей. Пленник не смог сдержать эмоций. В горле стоял ком, глаза наполнились слезами. Он опустил голову. В этот момент он осознал всю глубину своей ошибки. Он пришёл на эту землю, ведомый ложью и ненавистью. А столкнулся с… милосердием. С человечностью. С тем, что сам когда-то потерял. После того вечера в душе пленного словно что-то перевернулось. Он больше не видел в ополченцах врагов. Он видел обычных людей, которые просто защищали свой дом. Вечер с Захарченко стал переломным моментом в его жизни. Он до конца жизни не забудет тот вечер и то, как обручальное кольцо, возвращённое Захарченко, вернуло ему надежду.

Блок пост на въезде в Горловку

Иловайск 16 октября 2014 года Мыкола, ты в кого стреляешь — в сепаратистов? Да. — Так, дывысь, не попады, а то воны психануть. Донбассе идёт война. Много корреспондентов освещают ход этих событий. Сразу хочу уточнить, что ни одного корреспондента из Украины здесь нет. Они ведут свои репортажи со стороны с территории Украины и засоряют эфир откровенным враньём. Как говорил доктор Геббельс: «Чем чудовищнее ложь, тем легче в неё верят». Украинские СМИ стали составной частью укронацистов и ведут свою войну в эфире. В Донбассе действует особый порядок для журналистов. Для ведения своей деятельности нужно получить специальную аккредитацию, которую выдаёт политотдел Министерства обороны ДНР. И вот аккредитация получена, и я с несколькими репортёрами еду в Иловайск — в город в 35 километрах к востоку от Донецка, который выдержал бесконечные атаки тяжёлой военной техники украинских карательных батальонов. Они атаковали Иловайск с 7-го по 30 августа. В

Первая наша остановка случилась в разбитом после бомбёжки детском саду. Дети вышли на прогулку, и мы смогли поговорить с ними. Мальчик Андрей рассказал о своём папе, защищавшем дом от мародёров. Его нацисты забрали в плен. Гриша же сказал, что станет строителем и будет строить дома. Его дом полностью разрушен, родители погибли. Дети есть дети. Они безмятежно гуляют на детской площадке и с любопытством рассматривают фотоаппарат. В садике нет окон, и взрослые переживают, как бы скорее застеклить здание. А ещё нужно отремонтировать крышу, пробитую снарядами. Все свои надежды работники сада связывают с Донецкой Народной Республикой. Маленькая Катя рассказала, как с мамой готовит еду во дворе на костре. Ей это нравится. Её папу забрали украинцы в плен копать траншеи. Он не захотел, и его убили. Рассказы детей предельно короткие, но за этими простыми фразами стоят судьбы людей, в которые ворвалась война. Я попрощался с детьми и пошёл в соседний двор. Солнце греет последними тёплыми лучами, и тишина заполняет всё пространство вокруг. Пожелтевшие листья удивляют своей красотой. Трудно поверить, что здесь была война. Захожу во двор. Вижу мужчину возле разбитого гаража. У нас завязался разговор, и вот что мне рассказал Сергей Владимирович Ногтев. — Живу на улице Шевченко, 20. Дом полностью сгорел. Обстрел вела нацгвардия по жилым домам. Но мне повезло: я ушёл к племяннику на соседнюю улицу. А в это время мина попала в дом, и он сгорел. Я во время обстрела сидел в погребе. А было это в 5 часов утра. Потом пришёл и увидел всё, что осталось. Так мне повезло дважды. Накануне, за день, я вывез свою машину из гаража, — рассказал Сергей Владимирович. — Вот посмотрите, что осталось от него.

Александр Захарченко с детками в Иловайске. До сих пор удивляюсь, как можно так вывернуть железные швеллеры. Это же какой силы должна быть мина, чтобы так разворотить! Так жалко потерять свой дом, в котором я родился и вырос, а мне уже 58 лет. Так и живём. Вот только осталось вытащить осколок мины из ноги. Скоро отремонтируют разбитую бомбами больницу — вот тогда и пойду к врачам, а пока сказали прикладывать спиртовой компресс. Не думаю, что это поможет, но другого выхода нет. Уже знаю, как звучит миномёт. Знаю, когда мина рядом упадёт, а когда пролетит мимо. Вся надежда на ДНР. Может, они защитят.

Я попрощался с Сергеем Владимировичем и отправился на встречу с премьер-министром Донецкой Народной Республики Александром Захарченко. — Скажу честно, проблем масса, — поделился своими впечатлениями от поездки в Иловайск Александр Захарченко. — Нехватка стройматериалов, продовольствия, медикаментов. Мы пока не можем в полном объёме выплачивать пенсии. Но, что порадовало, люди по-прежнему готовы защищать и восстанавливать свой город. Я надеюсь, что мы приложим все силы, чтобы отстоять свой край. Город не сдался, а это главное. Теперь нам восстанавливать город. Сегодня было принято решение, чтобы рота Нацгвардии «Донбасс» в количестве 100 человек занялась восстановлением домов, которые были разрушены ими во время боевых действий. Теперь те, кто этот город разрушал, пусть его и восстанавливают. Мы их не отпустим домой, пока они не восстановят своими силами разрушенный ими же Иловайск. Эту роту мы не будем обменивать принципиально. Пусть учатся быть шахтёрами, кровельщиками, каменщиками. Мы дали возможность украинским войскам решить вопрос миром, но, если не получается миром, мы готовы воевать. Кроме беседы с Александром Владимировичем и жителями Иловайска, я познакомился с легендарным британским журналистом Грэмом Филлипсом. Он снимает свои репортажи для российского канала Russia Today. Бесстрашный и молниеносный репортёр. Мы беседовали об обстановке в районе донецкого аэропорта. Филлипс рассказал, как не раз бывал в плену у укровермахта. Всегда с большим интересом смотрю репортажи Грэма. Общительный и простой парень.

В ходе боёв украинским силам удалось овладеть частью города, но впоследствии они оказались окружены силами ополченцев. Каратели были уничтожены огнём «Градов» и миномётов. Лишь единицам удалось прорваться и остаться в живых. Прорывались, бросая технику и раненых. На фронтах Новороссии киевская хунта и её укровермахт применяют запрещённые виды вооружения и продолжают геноцид мирного населения Донбасса.

Именно в тот день, когда я был в Иловайске, волонтёры обнаружили под Иловайском 500 неопознанных тел. Представители ДНР допустили украинские поисковые отряды на поля сражений под Иловайском и вблизи Саур-Могилы. Тела обычно находят прямо на земле, внутри сгоревшей техники или присыпанными в воронках от взрывов. Украинских солдат хоронили наспех отступающие товарищи или местные жители. Возвращались мы из Иловайска в Донецк через Харцызск. На блокпосте перед городом нас остановили ополченцы. Проверили документы, и, когда узнали, что журналисты возвращаются из Иловайска, принесли ящик мороженого и всех угостили со словами: «Вы только пишите правду». А как же иначе? P.S. В этот день в Донецке после обстрела погибли 30 мирных жителей.

Правда у каждого своя мерть была его постоянной спутницей, невидимой тенью, преследовавшей Александра Захарченко. Именно это постоянное осознание хрупкости жизни делало его сильнее. Почему они не сломались, как застывшая в шоке Одесса? Потому что в Одессе смерть пришла внезапно, как удар под дых. Южный, залитый солнцем морской город задохнулся от внезапности, не выдержал вероломного удара, ведь там гибель обрушилась подобно обвалу в ослепляющей ловушке. Смерть стала не концом, а поводом для восстания. Всё дело в отношении. Если знаешь, за что умираешь, то уже готов отдать свою жизнь. Александр Владимирович видел всё: героизм, предательство, трусость. Но никогда не забудет глаза того восемнадцатилетнего пацана. Чистые, испуганные, но полные решимости. Глаза восемнадцатилетнего пацана, перепачканного грязью и кровью, но с верой — невероятной, невозможной — в этих глазах. Он видел, как этот мальчишка, обвязавшись гранатами, хрипя от боли, пополз под холодную чужую сталь. Танк надвигался медленно, неумолимо, как монстр, плюющийся смертью. А мальчишка… Мальчишка был героем. Александр стоял на другой стороне дороги, словно парализованный ужасом и восхищением. Он успел лишь подбежать, когда воздух пронзил взрыв, и поймать последний взгляд — взгляд, в котором читались и облегчение, и боль, и что- то ещё — невыразимое, глубокое. Мальчик подорвал танк. Не из злости, не из ненависти. Танк ехал на раненых. На тех, кто лежал там, беспомощный, окровавленный, ждущий помощи. Около тридцати человек. И водитель танка хотел просто раздавить их, закатать в землю, даже не утруждая себя выстрелами. С

А пацанёнок пожалел. Пожалел этих измученных, раненых людей. У него самого были перебиты ноги, но были гранаты. И он не раздумывал. Ни секунды. Теперь мы спросим за каждую смерть, за каждую загубленную душу. За обстрелы школ, за гибель детей. Захарченко понимает, когда враг стреляет во врага — на войне как на войне: либо ты, либо тебя. Но старики и женщины — это уже не война. Это что-то звериное, людоедское. Александр Владимирович видел этот звериный оскал, потерю человеческого облика.

И пообещал себе, что никогда не станет таким. Сейчас он в Донецке, а не в Киеве. Но когда придёт в Киев, не будет стрелять в мирных жителей, не будет убивать детей. Он не зверь. Не людоед. Дончане не звери, просто хотят жить на своей родной земле без указок и наставлений. Ополченцы взяли в руки оружие, чтобы защитить своё право на эту жизнь. И он, Александр, готов умереть за это право. Но сделает это осознанно, понимая, что его смерть не будет напрасной. Что она внесёт свой вклад в их общую великую цель. Правда у каждого своя. Его правда здесь, в сырой земле, в грохоте орудий, в лицах пацанов, перепачканных грязью и копотью. Правда тех, кто рядом, тех, кто смотрит ему в глаза с доверием, замешанным на отваге и отчаянии. Идёт подразделение — и он идёт с ними, и выполняет боевую задачу вместе с ними. Стреляют. В него стреляют. Сходятся в рукопашной. Его режут, и он режет в ответ. Батя вспоминал слова пацанов после одного из самых кровопролитных боёв. Его раненого вытащили: «Бать, мы всё прекрасно понимаем. Мы знаем, почему ты идёшь с нами. Не такие уж мы дураки. И мы ценим это. Но если ты погибнешь, что будет с нами? Мы и так пойдём, куда ты скажешь. Но останься живым. И сделай так, чтобы наши семьи получили то будущее, о котором мы мечтали и за которое мы погибли». Патроны кончились, и их ждала рукопашная. А девяносто пять процентов подразделения ранены. Семь из ста не были задеты, но и у троих из них были контузии. Шахтёрск... Этот город стал для них Сталинградом. Символом стойкости, мужества и невосполнимых потерь. Батя чудом выжил в тех боях, но видел, как умирают его пацаны, как рушатся их мечты.

Шахтёрск помнил приказ и лица своих товарищей. Сто семьдесят восемь человек против трёх тысяч, против стального кулака. Двести единиц боевой техники против их жалких шести машин. И они пошли. В пекло. В ад. Вопреки всему. Вопреки здравому смыслу. Вопреки законам войны. За двое суток непрерывных боёв, безумия, героизма и отчаяния город был освобождён. Согласно всем учебникам военной тактики, для успешного наступления необходим как минимум трёхкратный перевес в численности. А их было в десять раз меньше. В десять! Это была другая война. Война, в которой не действовали привычные правила. Жестокость здесь была иной — хладнокровной, бесчеловечной. Трусость тоже была иной — подлой, предательской. Не было ни чести, ни благородства. Были лишь грязь, кровь и смерть. Он видел слишком много. Шахтёрск держался из последних сил. Но у людей была вера. Вера в то, что они смогут защитить свой город, свои семьи. Именно в эти тяжёлые дни, в аду огня и разрушений, зародилось настоящее ополчение. После первых боёв, после первых потерь как будто что-то щёлкнуло. Разрозненные группы начали координировать свои действия, обмениваться информацией, поддерживать друг друга. Появились полевые командиры — люди, сумевшие организовать оборону и вдохновить своим примером. Но главной движущей силой сопротивления были жители. Под непрекращающимися обстрелами, рискуя жизнью, они готовили еду на кострах, разворачивали в подвалах импровизированные госпитали, доставали медикаменты. Оборона Шахтёрска стала переломным моментом. После первых боёв стало ясно, что противник встретил достойный отпор. Весть о мужестве защитников Шахтёрска разнеслась по всей округе.

Бойцы из других городов стали приезжать на помощь. Отряды ополченцев начали объединяться, формируя полноценные боевые подразделения. 31 июля 2014 года ополчение Донбасса одержало крупную победу возле Шахтёрска, разбив крупные бронетанковые соединения ВСУ, пытавшиеся взять город. Полному разгрому подверглась 25-я аэромобильная бригада: 30 единиц бронетехники были уничтожены 2 БМП — захвачены. Противник понёс большие потери в живой силе. Именно тогда, в огне и крови, родилось настоящее братство и зародилось ополчение — единый организм, защищающий свою землю. Печать Шахтёрска навсегда останется в душе Александра Захарченко. Он никогда не забудет мальчишку с гранатами. Он никогда не забудет глаза раненых. Смерть всегда оставляет незаживающую рану, но гибель сына Лилии Захаровны Бруснецовой — особенно трагическая страница в летописи Шахтёрска. Александр Захарченко, знавший Лилию Захаровну и её непростую судьбу, понимал, какой непосильный удар нанесла ей эта утрата. Андрей Иванович Небеснюк с позывным «Мастер» был не просто сыном, он был надеждой, опорой и живым воплощением материнской любви. Обстоятельства его гибели лишь добавляют горечи этому трагическому повествованию. Оказавшись в окружении, Мастер вместе со своим товарищем сделали выбор, который заставляет содрогнуться даже самых закалённых. Чтобы не попасть в руки врага, чтобы не стать трофеем, они приняли страшное решение — подорвать себя гранатами. Его гибель — это боль, которую Шахтёрск будет помнить долго, а имя Мастера навсегда останется символом мужества и самопожертвования.

Танки сняли с постаментов о войны я занимался аэрофотосъёмкой и хорошо помню расположенную в Артёмовске украинскую базу длительного хранения танковой техники в/ч А-2730. Эта бескрайняя площадка для хранения, где стояла ржавая техника советского времени, смотрелась внушительно с высоты птичьего полёта. На Артёмовской базе в принципе не было рабочей техники, но она могла стать отличным донором запчастей для танков, брошенных украинскими солдатами в других районах. Танки снимали с постаментов… Сама мысль об этом казалась необычной. Ещё недавно эти машины красовались на постаментах, застыв в бронетанковом величии, — символы былой славы и побед. А теперь… Теперь они возвращались в строй, воскрешенные из небытия войной, пожирающей землю Донбасса. Д

После событий в Киеве, после того как бандеровцы подняли страну на дыбы, наш край решил сказать своё слово. Мы не хотели жить по их указке, не хотели, чтобы нам диктовали, как говорить, думать, кого любить, а кого ненавидеть. Но украинская власть не услышала. Нас заклеймили как сепаратистов, террористов, обвинили во всех смертных грехах. И тогда мы взялись за оружие. Но исправной техники хватило бы, чтобы хорошо вооружиться. Народное ополчение Донбасса предприняло пять атак на в/ч А-2730, самой крупной из которых считается трёхчасовой штурм в ночь с 19 на 20 июня 2014 года, в ходе которого нападавшими применялся один танк Т-64, подствольные гранатомёты и стрелковое оружие. В итоге танковая база была захвачена ополчением. Много техники мы захватили в воинских частях Донецка, Краматорска, Карловки, Лисичанска, Краснодона, Луганска, Рубежного, Розовки. Технику захватывали в боях и в результате перехода подразделений на сторону ополчения. Первые шесть единиц в Славянск приехали сами. На сторону протестующих в городе перешли около 60 украинских десантников. Они водрузили на головную машину своей колонны российский флаг и перегнали шесть БМД в Славянск. Ещё одно подразделение 25-й Днепропетровской воздушно-десантной бригады перешло на сторону ополчения в Краматорске. Их встретили горожане, которые эмоционально объяснили, что здесь нет ни террористов, ни экстремистов, ни иностранных диверсантов. После этого украинские солдаты начали отстёгивать автоматные магазины и передавать их ополченцам — всего около 200 штук. Военные оставили около 16 единиц бронированной техники, затворы и бойки́ от автоматов местным жителям. Защитники Донбасса научились сбивать даже самолёты.

13 июня 2014 года недалеко от Луганска был сбит транспортный самолёт Ил-76 той же 25-й Днепропетровской воздушно-десантной бригады. 21 июня 2014 года была сформирована первая танковая дивизия ДНР. В её составе около 250 танков, в основном — Т- 64БМ. Получить бронетехнику в таких количествах ополченцам удалось с украинских баз резерва, в частности, в в/ч А-2730 под Артёмовском. На этой базе хранилось 1282 единицы бронетехники — от Т-34 до Т-80. Имеется достаточно большое количество танков Т-72АВ, Т-72Б, Т-80БВ, БТР-70 и 80, БМП-1 и пр. Есть даже БМП-3. Техника в самом разном состоянии, лишь небольшая её часть на ходу. 30 июня 2014 года нашим бойцам удалось завести установленный на постаменте в центре Константиновки танк ИС- 3 (аббревиатура означает «Иосиф Сталин»). На танк установили пулемёты НСВ и ДШК. Для пушки Д-25Т, которая установлена на боевой машине, можно применять снаряды гаубицы Д-30. Их осталось много от украинской армии. В тот же день произошёл бой в районе села Ульяновки Красногорского района с участием танка ИС-3 на стороне ополченцев. 1 июля 2014 года бойцы вывезли танк Т-34-85 времен Великой Отечественной войны из сквера «Юбилейный» в городе Дружковка Донецкой области. Раритетную технику установили в сквере в 1977 году в память о воинах-освободителях. 6 июля 2014 года в 12:00 в Антраците был снят с постамента танк Т-34 времён ВОВ. 7 июля защитники Донецка вывезли танк Т-54 и 15 единиц военной техники из музея Великой Отечественной войны в Донецке.

После разгрома Южного котла ополчению досталось множество трофеев разной степени исправности: танки Т-64, БМП, БТР, РСЗО «Град», САУ «Нона», САУ «Гвоздика», гаубицы Д- 30, миномёты. 23 июля 2014 года удалось отбить у ВСУ 25 танков Т-64, 19 БМП, 11 БТР, 11 САУ «Гвоздика», 12 «Градов», 5 гаубиц Д-30, 16 миномётов калибра 82 мм, 2 зенитные установки ЗУ-23-2 и 5 автомобильных тягачей. Боевая машина, которая десятилетиями казалась безжизненным памятником, заводится и снова встает на защиту своих. Глухо лязгают траки, стряхивая бетонную крошку, ржавчину и оцепенение долгих мирных десятилетий. Уснувшие машины обрели прежнюю грозную мощь, превращаясь из вечных часовых в хищные, дышащие соляркой и гарью машины. Застывшая гордость прошлого вновь стала орудием горького настоящего. Танки сняли с постаментов.

Вес власти: как пистолет ТТ стал эталоном честности на донецком рынке декабря 2015 года выдался в Донецке морозным, но не холод терзал сердца покупателей, а поселившееся в них недоверие. Шаг за шагом, от прилавка к прилавку, оно расползалось по торговым рядам, подтачивая веру в справедливость. В эпоху смуты и дефицита обвес и обман стали обыденностью, а жалобы в пустоту — ритуалом. Искать справедливости было негде, кроме как… в себе. И вот, словно из пепла надежды, выросло необычное решение. В гуще торговых рядов, среди звенящих голосов и пёстрых товаров, появился глава Донецкой Народной Республики Александр Захарченко. Не инспекция с тоннами контрольно-измерительной аппаратуры, а он сам, с твёрдым взглядом и молчаливым спутником в кобуре. 4

«Нигде нет контрольных весов, — жаловалась измученная покупательница, комкая в руках поношенную косынку. — Нигде нельзя узнать точный вес!» Её слова пронзили воздух, словно свист шальной пули, попавшей в самую цель. И тогда произошло нечто, навсегда врезавшееся в память очевидцев. Александр Захарченко, не раздумывая, принял вызов. «Сейчас проверю, мы знаем, сколько он весит», — раздался его голос, твёрдый и решительный, а в руке уже лежал старый добрый «Тульский Токарев» образца 1943 года. Захарченко на рынке проверил пистолетом весы. Оружие Победы, символ силы и справедливости, на мгновение застыло в воздухе, привлекая всеобщее внимание. Миг торжественной тишины, словно перед залпом орудий. Согласно техническим условиям, ТТ с полным магазином весит ровно 940 граммов. Казалось бы, эта цифра не имеет никакого отношения к рыночным реалиям. Но в тот момент она приобрела сакральное значение, став символом честности и неподкупности. Захарченко осторожно положил пистолет на весы, и стрелка дрогнула, указывая на предательскую цифру. Его глаза сузились, в них читались гнев и разочарование. «Обманывает», — констатировал он, указывая на коварный прибор.

«Пистолет не может весить больше, чем он весит, верно? Смотри, насколько он обманывает — на 15 граммов!» Его голос эхом разнёсся по рынку, словно орудийный залп, возвещающий о конце безнаказанности. Каждое слово разило наповал, как пуля, выпущенная из ТТ. 15 граммов. Ничтожная величина, но в тот момент они стали символом всеобщего обмана, выманивающего последние крохи из карманов измученных войной людей. Намёк был понят правильно, без лишних слов и предупреждений. Продавец побледнел как полотно, словно ждал смертного приговора. Директор рынка клялся и божился исправить ошибку, обещая справедливость в обмен на забвение. Возможно, это был всего лишь единичный случай, капля в море беззакония. Но эта капля пробила камень безразличия, дав надежду на то, что справедливость — это не пустой звук, а сила, которую держит в руках народ. Сила весом в 940 граммов. Сила, заключённая в легендарном пистолете ТТ. И эта сила, как ни крути, всегда будет перевешивать обман. P.S. Директору рынка пришлось проехать для объяснений с Александром Владимировичем. В приёмной ему помогли переодеться в рабочую одежду, и он целый месяц добровольно помогал рыть окопы. Когда он вернулся к себе на рынок, то лично отрегулировал все весы.

Служу православной вере, Дону и своему Отечеству лександр Владимирович не водил машину. Он в ней летал. Это было нечто большее, чем просто управление транспортным средством. Это было продолжением его самого, продолжением его казачьей сущности, сплавом стали и удали. Когда из динамиков доносилось зычное «Ойся, ты ойся!», руль в его руках словно превращался в поводья степного коня, а машина — в крылатого скакуна, несущегося навстречу заре. Однажды мне довелось разделить с ним этот полёт. Дорога стелилась под колесами, словно лента времени, сотканная из историй, легенд и казачьей славы. «Ойся, ты ойся!» — звенело в воздухе, разжигая огонь в его глазах. Он говорил о предках, сражавшихся за эту землю, о боли и гордости, впитанных ею, о казачьем братстве, проверенном веками. Дискуссия кипела, как котёл на костре. Это был не просто разговор, а настоящий батл, битва умов, в которой столкнулись история и современность, долг и свобода. Он доказывал, что Донбасс — это казачья земля, политая кровью предков; земля, которую веками защищали от врагов. Он напоминал, что именно казаки обустроили эти степи, превратив их в богатый и вольный край. А

Захарченко, выходец из казачьего рода, ощущал себя частью этой живой истории. Шашка, переданная его предку самим атаманом Платовым за подвиги в 1812 году, была не просто семейной реликвией. На горе стоял казак, Он Богу молился. За свободу, за народ Низко поклонился. А ещё просил казак Правды для народа: «Будет правда на земле— Будет и свобода…» Шашка была символом его ответственности перед прошлым, клятвой верности земле и народу. Под «Ойся, ты ойся!» в автомобиле, летящем сквозь время и пространство, понимаешь, что казачество — это не просто этнографический термин. Это состояние души. Это неукротимая воля к свободе, готовность отдать жизнь за свой народ, вера в Бога и справедливость. История казачества полна противоречий. Вольные люди, они часто становились орудием власти. Храбрые воины, они не раз поднимали восстания. Именно эти качества всегда привлекали к ним внимание — от польских королей до турецких султанов. Даже далёкая Франция знала их как «степных волков» — бесстрашных и искусных воинов. Донбасская степь — не просто географическое пространство, но и глубокий символ свободы, издавна притягивавший казаков. Бескрайний горизонт, колышущийся ковыль, словно седая морская пена, и завывающий ветер, рождающий в душе мелодию воли, — всё это находило глубокий отклик в их сердцах.

Здесь, на этой дикой и необузданной земле, они строили зимовья, рубили скиты и возводили храмы, вплетая свою историю в ткань донецкого края. Казаки были не просто поселенцами, они были защитниками, щитом, оберегавшим мирную жизнь местного населения. Время шло, границы менялись, но дух казачества оставался непоколебимым. Потомки тех первых поселенцев и сегодня живут на этой земле, и им выпала та же участь — защищать свой дом. Донбасс. Этот огромный рубеж Русского мира вновь стал ареной борьбы за свободу и право на самоопределение.

Превращение Донбасса в казачий край было делом не одного поколения. Лишь к первой четверти XIX века сложилась особая структура казачьей жизни с поселениями и форпостами, где главными ценностями были братство, взаимовыручка и чувство локтя. В суровых условиях жизни, где каждый день мог стать последним, казаки понимали, что только вместе они смогут выстоять. «Брат за брата» — этот принцип был не просто красивой фразой, а основой их существования. В бою, прикрывая спину товарища, они знали, что и сами не останутся без поддержки. Александр Владимирович остановил машину, и мы вышли. Он стоял на обочине дороги, окружённый безграничной степью, и чувствовал, как его душа наполняется необъяснимым спокойствием и гармонией. Одинокая лошадка мирно паслась неподалёку и даже позволила ему подойти ближе. Александр, дыша полной грудью, закрыл глаза и почувствовал, как растворяется в этом живом, дышащем пространстве. Степь, словно живой организм, меняла своё настроение: то она была беззаботной и весёлой, то задумчивой и суровой, но всегда оставалась раздольной и свободной, как песня, что несётся над просторами. Чистый, пьянящий воздух окрылял, и Александру хотелось взметнуться в высокое небо, туда, где парят свободные птицы, где нет городской суеты и забот. Щебетание птиц разливалось в воздухе звонкими нотами, а тихий, далёкий свист сусликов мягко стелился по степи. Особую красоту этой местности придавали цветущие ковыли и незабываемый горьковатый запах полыни. Их длинные пряди колыхались от набегающих порывов ветра, и степь пробуждалась от волнения, словно серебристое море. Местами, как маленькие разноцветные океанские рыбки, выпрыгивали яркие красные и жёлтые полевые тюльпаны, сине-фиолетовая сон-трава.

Нужно было только не спешить, чтобы увидеть всю эту красоту. Воздух цветущей степи наполнялся лёгким жужжанием насекомых, жизнь которых неотделима от цветущих степных трав. Над степью стоял несмолкаемый натруженный гул пчёл, добывающих нектар. Именно здесь, в степи, он чувствовал себя настоящим казаком, частью этого бескрайнего простора, который звал его вперёд, навстречу ветру и свободе. В такие моменты он обретал истинную свободу, становясь частью великого мира, где нет границ и ограничений. Александр стоял посреди донецкой степи, глубоко вдыхая её ароматы, которые наполняли его душу вдохновением и необычайным чувством свободы. Это было словно музыка, созданная самой природой, мелодия, в которой каждый аккорд был пропитан духом степных трав. Здесь, среди солнца, тёплой мягкой земли, полыни, чабреца, шалфея и молочая, он всегда находил источник вдохновения. Эти запахи, как палитра художника, готовы были расписать любое полотно настроения человека. Они могли изобразить свободу и полёт, а могли, сделав глубокий вдох, большой кистью художника написать крупными мазками большую любовь и заветную мечту. Тишина... В этой тишине Александр чувствовал, как его сердце наполняется покоем и гармонией, как степь становится частью его самого, а он — частью этой бескрайней, величественной природы. И пусть жизнь современного человека уже давно изменилась и многие традиции ушли в прошлое, но дух свободы остаётся в сердцах тех, кто хоть раз испытал это чувство. Жизнь каждого казака неразрывно связана с православием. Православный священник окормляет каждое казачье подразделение, благословляя на праведный бой. Казак — прежде всего воин Христов, защитник веры и Отечества.

В словах присяги, которую они произносят, заключён весь смысл их служения: «Служу православной вере, Дону и своему Отечеству». И сегодня, в XXI веке, на Донбассе живы казачьи традиции. Вольнолюбивый дух казаков не угас, а лишь закалился в огне войны. Во многих семьях старожилов Донбасса бережно хранятся старинные казачьи реликвии, амуниция, шашки — свидетельства славного прошлого и напоминание о долге перед предками. Когда после государственного переворота в 2014 году на Донбасс напали укронацисты, казаки встали на защиту родной земли. Поддержку оказали братья из Всевеликого войска Донского, живущие по ту сторону границы, в России. Граница, по сути, условная, ведь большая часть земель Донбасса исторически принадлежала Всевеликому войску Донскому. И в этом единстве, в этой общей истории и культуре заключается сила и надежда Донбасса. Кальмиус, тихая река, в июне 1746 года стал не просто водной артерией, но и зыбкой границей, прочертившей линию

на карте судьбы, на карте жизни. Императрица Елизавета Петровна, щедро раздавая земли, определила: восточнее — донским казакам, западнее, ближе к Днепру, — запорожцам. Казалось бы, Кальмиус — просто река, но он стал водоразделом — не только географическим, но и культурным, ментальным. На его левом берегу раскинулась Российская империя с её законами, устоями и амбициями. Время шло. Война с Турцией в 1768 году потребовала от донцов 22 тысяч воинов. Кючук-Кайнарджийский мирный договор принёс России выход к Чёрному морю, но вместе с тем и новую головную боль. Казачество, привыкшее к пограничному образу жизни, свисту пуль и запаху пороха, внезапно оказалось в глубине империи. Земледельческий труд не заменял им свободы и риска. Ярость и недовольство породили бунт. Екатерина II, мудрая правительница, решила действовать на опережение и ликвидировала Запорожскую Сечь, не желая видеть на её месте другой подобный очаг. Указом Екатерины II в 1786 году были определены границы Земли Войска Донского. «С Дону выдачи нет» — выражение, которое означало, что каждый, кто селился на территории Донского войска, получал здесь убежище и жил по местным законам и обычаям. На Дону были свои законы, и беглым крестьянам, спасавшимся от произвола помещиков, их не выдавали. Это правило было одним из главнейших правил казачьей вольницы. А столетие спустя, при Александре III, донские владения разрослись до Приазовья, поглотив земли от Мариуполя на севере до Ейска на юге. Казаки, те самые, чьи предки когда-то охраняли рубежи у Кальмиуса, теперь поили коней из Шпрее, Хафеля, Эльбы, победно маршируя по Берлину.

Другим, кубанским, предстояло ещё воевать далеко на востоке, вместе с монгольскими конниками сражаясь с японскими солдатами и не забывая об обидах Русско-японской войны. Новая власть, советская, тоже перекраивала карту. Юзовка в 1924 году стала городом Сталин, а через два года к городу присоединилась донская сторона. Время шло, названия менялись. Сталин переименовали в Сталино, а затем — в Донецк. Но память о казацких корнях, о вольном духе не исчезла. Поэт Николай Келин писал про казаков: Дону? — Дону слава. Мёртвым? — Тишь могил. Храбрым? — Честь и право. Слабым? — Больше сил. Нам? — Порыв и взлёты. Им? — Отмщенья час. Степи? — Ширь намёта, Да ковыльный сказ. Когда в 2014 году на Украине вспыхнул пожар войны, казачество Донбасса вновь ощутило зов предков. Протестное движение охватило Юго-Восток, где, как гласит история, проживало около 80 процентов этнических казаков. Снова зазвучали казачьи песни, снова заблестели клинки. В Перевальске в честь годовщины освобождения Донбасса прошёл военный парад, и молодые бойцы, приняв присягу, ушли на передовую — защищать свою землю, свою историю, свою веру. История казачества в Донбассе — не застывший артефакт прошлого. Это живая сила, которая продолжает пульсировать в крови потомков славных воинов.

Казаки Донбасса верны традициям, которые делают Русь сильной и непобедимой. Их братство, сплочённость, честь и справедливость — те самые ценности, которые веками бережно передавались из поколения в поколение. Казачество, данное Руси Богом, продолжает нести свою вахту. И пока жива память о нём, жива и надежда. Александр Владимирович Захарченко видел в современных бойцах Донбасса тех же казаков, наследников славы и традиций, призванных защищать свою землю от новых врагов. И пока звучит «Ойся, ты ойся!», пока бьётся казачье сердце, этот полёт будет продолжаться. Полёт длиной в века, полёт в будущее, в котором гордое имя «казак» будет звучать громко и свободно, а Донбасс останется землёй свободной и непокорной. Добровольцы «Пятнашки» перед Казаки идут на помощь боем танцуют лезгинку. братьям в Донбассе.

Эхо детства в граните судьбы иректор школы Оксана Сергеевна Целиковская знала Александра Владимировича Захарченко с юных лет. Знала его активным мальчиком, играющим в «казаков-разбойников», знала его отличником, знала его защитником, готовым горой встать за свой посёлок. «Он здесь рос, учился... Я его с детства знаю», — её голос, тихий и немного дрожащий, разносился по опустевшему кабинету. Для всего мира — первый глава республики, а для педагога — вихрь мальчишеской дворовой ватаги, вечный заводила в «казаках-разбойниках», не знавший фальши ни в прилежном усердии отличника, ни в уличных схватках за справедливость. Д

Врождённая прямота, которая когда-то заставляла вихрастого мальчишку горой стоять за свой шахтёрский посёлок, спустя десятилетия вылилась в стальной стержень вождя. Детская страсть к оловянным солдатикам обернулась крестом реального командира, поднявшего щит над родной землёй. Грозовой перелом четырнадцатого года огненным катком прокатился по Донбассу. Родные коридоры сиротливо опустели, в воздухе повисла угроза полного закрытия. Однако учительский корпус выстоял, не сломился перед надвигающейся разрухой. Педагоги не сдавались, искали выход, разрабатывали стратегии. Три варианта будущего: московская гимназия с уклоном в ландшафтный дизайн, школа полного дня с развивающими программами или кадетский корпус. Когда эти идеи были озвучены Александру Захарченко, он, не раздумывая, выбрал кадетский корпус. Этот формат парадоксальным образом вобрал в себя всё: и нереализованную мальчишескую тоску по высокому служению, и кровную заботу о будущих воинах. Только строгая школа духа могла переплавить растерянность молодого поколения в единую патриотическую идею, вдохнуть в остывающие классы горячее дыхание новой жизни. Такое провидение не возникает на пустом месте. У руля возрождённого учебного заведения, навсегда связанного с именем героя, встала не случайный администратор, а истинная хранительница очага. Почти три десятка лет прошло с того памятного дня 1995 года, когда молодой преподаватель русского языка и литературы впервые переступила заветный порог. Суровые строки устава предельно ясно определяют предназначение корпуса: подготовка к государственной и ратной службе. Закон непреложен, однако за казёнными формулировками скрывается куда более глубокий замысел. Директору Оксане Целиковской известно истинное мерило успеха — заложить крепкий, нерушимый фундамент знаний, способный выдержать любые жизненные испытания.

Выпускники могут пойти учиться куда угодно, не только в военные институты. Большинство всё равно выбирает путь защиты Отечества. Слёты, марш-броски, строевые смотры, дежурства у Вечного огня, тишина больничных палат, где звучит несмелая юношеская песня, — водоворот времени не оставляет права на праздность. В старших классах, десятом и одиннадцатом, сегодня всего тридцать человек. На открытии кадетского корпуса

Руководитель видит в этих повзрослевших раньше времени детях будущее непокорной Республики. В этот завтрашний день вложена немалая доля педагогического труда, бессонных ночей и святой веры в своё призвание. Сами стены старой школы дышат памятью. Когда-то по этим коридорам ходил вихрастый мальчишка Саня Захарченко — будущий глава республики. Его отец, Владимир Николаевич, на всю жизнь запомнил один обыденный, казалось бы, случай. Сын робел перед невыученным уроком, и старший Захарченко поделился с ним житейской мудростью: не суетись, вслушайся в ответы товарищей, соберись с мыслями и говори. Кто мог предвидеть, что это зерно спокойной рассудительности прорастёт в пору тяжелейших испытаний, на изломах трагической судьбы? В кабинете директора бережно хранятся похвальные листы Саши — безмолвные свидетели пытливого ума. Родители Героя школу не забывают. Материнское сердце Тамары Фёдоровны согревается при виде наставницы, оберегающей своих воспитанников. Вспоминаются сентябрьские дни прошлых лет: сын непременно приезжал сюда в День знаний, чтобы всмотреться в глаза ребят, чье взросление пришлось на неспокойное время. В нынешних мальчишках и девчонках действительно угадывается особая стать, и, постигая логарифмы и даты сражений, кадеты впитывают в себя законы чести, достоинства и сыновнего долга перед родной землей. Это — гвардия Захарченко, живое наследие. И пока к мемориальной доске возлагают гвоздики, пока звучит надтреснутое родительское «Ну, здравствуй, сынок», Глава остаётся в строю. Четвёртая школа, названная в честь выпускника, спасшего её, помнит день своего посвящения. Торжество было наполнено предвкушением перемен, шелестом шёлка нового знамени и стуком ста пятнадцати сердец, связанных единой присягой. Глава лично передал знамя, Батя видел зарю свободной, мирной жизни.

Слово взял начальник Донецкого высшего общевойскового командного училища генерал-майор Михаил Тихонов. Речь боевого офицера была лаконичной: на плечи первопроходцев легла вся тяжесть ответственности. Можно идти в медсанбаты или на капитанские мостики — пути открыты. Но отныне каждый шаг предстоит сверять по компасу доблести. Память об Александре Владимировиче проросла розарием — живым воплощением его клятвы вернуть Донецку славу города миллиона роз. Каждый выпуск оставляет в земле розовый куст. Сто пятнадцать цветущих кустов тянутся к донбасскому небу, сливаясь в негласный гимн. Выбор сорта — словно выбор судьбы, личный вклад в узорчатое полотно мирного завтра. В сочетании строгой армейской выправки и беззащитной цветочной нежности кроется истинная суть Корпуса имени Захарченко. Здесь куют броню духа, ни на миг не забывая о красоте, ради которой стоит обнажать клинки.

Кобзон: Премьер-министр ДНР воюет лучше, чем поёт ыступление Иосифа Кобзона 27 мая 2017 года в Донецком государственном академическом театре оперы и балета им. А. Б. Соловьяненко стало не просто концертом, а событием, глубоко затронувшим сердца. Аншлаг красноречиво говорил о многолетней любви и уважении к артисту, чьё творчество переплелось с судьбами нескольких поколений. В

Для тех, кто физически не смог поместиться внутри, была организована трансляция на большом экране, установленном на фасаде театра. Так, даже находясь под открытым небом, дончане могли стать частью этого особенного вечера. Репертуар концерта оказался продуманным и трогательным. Кобзон, мастерски переплетая нити прошлого и настоящего, исполнил как любимые хиты разных лет, так и новые произведения. Особое внимание было уделено песням, посвящённым Донбассу и антивоенной тематике. В каждой ноте, в каждом слове чувствовались боль и надежда, сочувствие и вера в лучшее. В своей неподражаемой манере Кобзон делился воспоминаниями и шутил. «Многие из этих песен я пел, когда вас ещё не было на белом свете, — с улыбкой произнёс Кобзон. — А впервые на эту сцену я вышел в 1946 году». Эта фраза, произнесённая человеком, чья жизнь — целая эпоха, вызвала в зале тёплый смех и волну благодарности. Девятилетний мальчик, впервые стоящий на этой сцене, и народный артист СССР, дающий концерт спустя десятилетия, — связь времён, воплощённая в одной личности. Приезд Александра Захарченко придал вечеру особый смысл. Глава ДНР, одетый в полевую форму и с ножом в ножнах на боку, казался воплощением стойкости и мужества. Лёгкая хромота, оставшаяся после тяжёлого ранения двухлетней давности, напоминала о цене, которую платит Донбасс за свою свободу. — Дорогие друзья, я вам сейчас нарушу, наверное, регламент, — начал Захарченко. — Но, Иосиф Давыдович, песни ваши за сердце берут. И не просто сидеть. Хочу сказать вам огромное спасибо! Прежде всего за то, что вы приехали как раз в эти дни. Вот сегодня пошёл четвёртый год, как Донецк воюет. Я сейчас ездил к аэропорту. Вспоминал своих погибших друзей. Здесь вот говорили: мириться?

Да не будем мы с ними мириться. Иосиф Давыдович правильно сказал — их надо лечить! А точнее — спасать. А вот рецепт мы с вами будем выписывать и сами выбирать лечение — быстрое, долгое или щадящее — нам решать, а не кому-то. Кульминацией вечера стало совместное исполнение Кобзоном и Захарченко песни «Я люблю тебя, жизнь». Два сильных голоса, две неординарные личности, объединённые любовью к Родине и верой в будущее. В этот момент в зале царила особая атмосфера единения и надежды. После того как Захарченко покинул сцену, Кобзон, обращаясь к залу, произнёс слова, полные искренней заботы: «Вот видите, Александр Владимирович хромота. Я ему говорю: давайте мы вас положим в больницу, подлечим ногу. А он: пока мне некогда…» В этой простой фразе — вся суть характера Захарченко, его преданность долгу и народу. «Война, пришедшая на нашу землю, она рано или поздно закончится. Наши враги должны понять, что нельзя покорить Донбасс. Я мечтаю дожить до того дня, когда на нашей земле будет мир», — сказал Кобзон. После этого он исполнил песню для главы ДНР Александра Захарченко «Идут белые снеги» на стихи российского поэта Евгения Евтушенко. — Эта композиция касается непосредственно вас, Александр Владимирович. Спасибо Вам! — Иосиф Давыдович, ваши песни берут за сердце! Огромное вам спасибо, что приехали к нам в эти дни. 26 мая был день, когда для Донецка началась война. Сегодня пошёл четвёртый год, как Донецк воюет. Мне приятно, что вы приехали в Донецк в это время. Вчера ездил в аэропорт и вспоминал, как всё начиналось, вспоминал погибших друзей. И понял только одно.

Александр Захарченко и Наталья Волкова Смерть как привычная тень августа 2018 года Александр Захарченко приехал в спортзал «Оплота». Началась жёсткая тренировка по ножевому бою. Давнишний майский приказ необратимо превратил вчерашних студентов в участников сопротивления, заставив мирную молодёжную организацию постигать науку выживания. Тусклый блеск тренировочных клинков в тот полуденный час отражал какую-то лихорадочную поспешность гостя. 31

Складывалось стойкое ощущение, что этот человек стремится за одни сутки объять целую жизнь, жадно впитывая каждый взмах руки, каждое лицо своих юных подопечных. После тренировки Наталья, Александр Тимофеев и глава республики около пяти часов вечера отправились в роковое кафе. Застывшие, растянувшиеся во времени секунды перед катастрофой навсегда запечатлелись в бесстрастной хронике наружных камер: первым в кафе уверенно входит сам Захарченко, за его спиной маячат тени охраны. Короткая заминка на пороге — идущий следом Ташкент пропускает вперёд молодую руководительницу «Оплота». И вдруг — разлом пространства. Сознание захлопнулось мгновенно: словно тяжёлый, пыльный театральный занавес сорвался с петель, обрушив на сцену глухую, непроницаемую тьму. Смерть, спрятавшаяся в осветительном приборе, разорвала реальность ослепительной вспышкой. Смерть ходила за этим человеком по пятам так долго, что успела превратиться в привычную, никого не удивляющую тень. Говорили о сотне сорванных заговоров, о пулях, пролетевших в волоске от виска, о заложенных фугасах и западнях. Когда пришла весть о непоправимом, разум попросту отказался верить страшным словам. Казалось, сгинуть в этом горниле может всякая живая плоть, но только не фигура, словно высеченная из упрямого донбасского угля. Память бережно хранит глухие вечера, когда глава республики, потемнев лицом, делился хроникой непрекращающейся охоты. Иные сюжеты отдавали изощрённой, ветхозаветной жестокостью. Как, например, история с домашней прислугой — женщиной тихой, ставшей за годы почти незаметной деталью семейного уюта. Однажды старая мать этой женщины отправилась за линию разлома, на украинскую сторону, за жалкими грошами пенсии, где её арестовали. Взамен на свободу матери — или хотя бы на право дышать — дочери передали стеклянную склянку с ядом, поставив чудовищный ультиматум.

Не выполнишь приказ — мать сгинет в застенках службы безопасности или будет убита. Внутри — состав, напоминающий обыкновенную соль, только крупную. Крупинка этого яда убивает человека в течение часа. Пять крупинок — мгновенно. Домработница пришла, поставила баночку на стол и расплакалась. Говорит: «Я не могу, вы для меня уже родные». Она осталась работать там же. А брошенная в заложниках мать… Её следы навсегда затерялись в стылых подвалах по ту сторону фронта, и дальнейшая судьба старой женщины растворилась в неизвестности. Смерть часто надевала самые безобидные маски, прячась в привычных вещах. В центре Донецка есть ресторан с поэтичным названием «Пушкин». Белые скатерти, высокие своды, изящная лепнина под потолком — хрупкая иллюзия мирного бытия посреди растерзанного края. Там погибель вплели прямо в гипсовые узоры. Группа молодёжи арендовала зал под благовидным предлогом модной фотосессии. Пока вспыхивал слепящий свет софитов, а фотографы громкими указаниями отвлекали немногочисленный персонал, чьи-то проворные руки методично вмазывали пластид в потолочный орнамент и крепили заряды под дубовые столы. Позже нити заговора были распутаны, исполнителей — оказавшихся своими же, местными жителями — вывели на чистую воду. Взгляд Донбасса теперь неотрывно обращён на восток. Там высится изначальная, корневая твердь. Тяга к великой русской земле сродни тоске иссохшего русла по большой воде; это глубинное возвращение к истокам, оплачиваемое самой страшной, кровавой монетой. Право дышать собственным воздухом и молиться перед древними иконами обходится слишком дорого — счёт этой жертве множится каждый день. Разлом прошёл по глубинам человеческого духа, и само слово «братство» навсегда истлело в пожарищах этой нескончаемой страды.

На предприятии «Макеевкокс» 29 октября 2014 года Эхо его души ля Александра Владимировича родной край таил в себе медовый аромат свежескошенных лугов на даче в Дроновке, робкую юность, светлое предчувствие любви, цветущий майскими розами Донецк, а тёмные громады терриконов несли свой ночной дозор, мерцая россыпями огней, словно исполинские степные маяки. Д

В той безвозвратно ушедшей реальности молодость жадно чертила планы грядущего счастья, слепо веря в милосердие судьбы. Но грянула буря, переломившая хребет привычному мироустройству. Ныне каждый кирпич, каждый фасад превратились в рубеж непреодолимого сопротивления. Жилые кварталы стали несокрушимыми бастионами, укрывающими солдат от смертоносного металла. В проломах бетонных плит, среди битого кирпича насмерть стоят вчерашние мальчишки; их безусые лица почернели от пороховой гари, но руки не выпускают оружия. Идёт жестокая, изнурительная борьба во имя единственной цели: чтобы грядущие поколения могли вдыхать тишину спокойного утра, не вздрагивая от глухих раскатов. Древняя народная мудрость гласит, что дóма и стены помогают. Следы великой трагедии не смахнешь, как лёгкую пыль. Они уже выжжены на стенах, в грубых шрамах на вздыбленной земле, в скорбных морщинах на лицах людей. Однако подлинный долг ныне живущих — превратить эти шрамы в вечный памятник беспримерному мужеству. В нетленное свидетельство того, как шахтёрский край выстоял, не дрогнув перед разверзшейся бездной. Жива и непоколебима вера в грядущее возрождение былого величия. Настанет час, и сколоченные укрепления превратятся в новые фундаменты, земля зарастёт молодыми садами, а над вернувшимися к жизни площадями снова зазвучат детские голоса. Трудовые руки вернут проспектам их былое великолепие, возведут новые стены — для созидания, творчества, тихого человеческого счастья. Город вновь распахнет свои объятия для тех, кто ищет мира. Но превыше всего — священная память, не меркнущая с течением времени.

Имена павших, всех тех, кто заслонил собой горизонт, не побоявшись шагнуть в вечность, должны золотом гореть в умах потомков. Чтобы дети, вступая в завтрашний день, доподлинно знали страшную цену обретённого неба. Ибо раскинувшийся среди степей город — это не просто географическая данность. Это очаг. Это пульсирующий нерв истории и общая судьба, неразрывно связанная с каждым биением сердца. Автор книги Сергей Иванович Сталевар — ветеран боевых действий, военный фоторепортёр, член Союза писателей России и Союза ветеранов военной разведки РФ, дважды лауреат Национальной премии «Лучшие книги и издательства года» в 2022 и 2023 годах, награждён почётным знаком Министерства обороны РФ ЦДРА «За труды в военной литературе» и почётным знаком «Шахтёрская Слава».