Alber Kamyu THE STRANGER –иллюстрации с красным квадратом в левом углу имеют анимацию, которую можно увидеть в приложении ARTVIVE или по QR-коду в Pinterest. ARTVIVE можно скачать в Google Play, AppStore и на офицальном сайте приложения. Просмотр анимации на Pinterest Альбер Камю. У13 Постороний / Альбер Камю ; [пер. с англ. В. В. Чухно]. — Москва : Эксмо, 2017 — 352 с. — (Must have. Психология). ISBN 978-5-699-90083-1 Дебютная повесть молодого писателя, своеобразный творческий манифест. Понятие абсолютной свободы – основной постулат этого манифеста. Героя этой повести судят за убийство, которое он совершил по самой глупой из всех возможных причин. И это правда, которую герой не боится бросить в лицо своим судьям, пойти наперекор всему, забыть обо всех условностях и умереть во имя своих убеждений УДК 821.111-31 ББК 84(4Вел)-44 © «Артнет Медиа», 2017 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017ISBN 678-5-669-17473-1 УДК 821.111-31 ББК 84(4Вел)-44 У13 32
Содержание Часть 1 4 I . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5 II . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 23 IV . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 41 V . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 47 VI . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 53 Часть 2 70 I . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 70 II . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 79 III . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 88 IV . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 103 V . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 116 5
Сегодня умерла мама. А может быть, вчера — не знаю. Я полу- чил из богадельни телеграмму: «Мать скончалась. Похороны зав- тра. Искренне соболезнуем». Это ничего не говорит — может быть, вчера умерла. Богадельня для стариков находится в Маренго, в восьмиде- сяти километрах от Алжира. Отправлюсь двухчасовым автобусом, буду там в конце дня. Значит, смогу провести ночь возле тела, а зав- тра к вечеру вернуться.. Я попросил у патрона отпуск на два дня, и он не мог мне отказать, раз такая уважительная причина. Но видно было, что он недоволен. Я даже сказал ему: «Это ведь не по моей вине». Он не ответил, и я подумал, что зря так сказал. В общем, незачем было извиняться. Скорее уж, ему следовало выразить мне сочувствие. Но, вероятно, он сделает это послезавтра, когда увидит ГЛАВА IЧасть 1 7
меня в трауре. А сейчас-то мама как будто и не умерла еще. После похорон, наоборот, все бу- дет кончено и примет официальный характер. Итак, я решил поехать двухчасовым ав- тобусом. Было очень жарко. Пообедал я, как обычно, в ресторане, у Селеста. Там все жалели меня, и Селест сказал: «Мать-то одна у чело- века». Когда я уходил, все проводили меня до дверей. Я немного растерялся — мне ведь еще надо было зайти к Эмманюэлю позаимство- вать черный галстук и нарукавную траурную повязку: у него несколько месяцев тому назад умер дядя. Я побежал бегом, чтобы не опоздать на автобус. Наверно, из-за этой спешки, этой бе- готни, да еще из-за тряски в дороге, запаха бензина, бликов света на накатанном асфаль- те, от слепящего солнца в небе меня одолел сон — я спал почти всю дорогу. А когда проснулся, то оказалось, что голова моя лежит на плече какого-то военного, моего соседа; он мне улыб- нулся и спросил, издалека ли я еду. Я буркнул «да» — не хотелось разговаривать. Богадельня — в двух километрах от де- ревни. Я дошел до нее пешком. Хотел тотчас же взглянуть на маму. Но сторож сказал, что мне надо сперва повидаться с директором. Пришлось подождать немного, директор был занят. Все это время сторож занимал меня 9
болтовней, а потом я разговаривал с директором: он принял меня в своем кабинете. Директор — низенький старичок с орденской ленточкой в петлице. Он посмотрел на меня своими светлыми гла- зами, потом пожал мне руку и долго ее не выпускал — я уж и не знал, как высвободиться. Заглянув в какую-то папку, он сказал: — Мадам Мерсо поступила сюда три года назад. Вы были единственной ее опорой. Мне показалось, что он в чем-то упрекает меня, и я пустился было в объяснения. Но он прервал их: — Вам совсем не нужно оправдываться, дорогой мой. Я озна- комился с личным делом вашей матушки. Вы не могли содержать ее. Ей нужна была сиделка. А вы получаете скромное жалование. В конечном счете у нас ей жилось неплохо. Я сказал: — Да, господин директор. Он добавил: — Знаете, у нее здесь нашлись друзья, люди ее возраста. У них были общие интересы, непонятные вашему поколению. Вы моло- ды, ей, вероятно, было скучно с вами. Он сказал правду. Когда мама жила дома, она целыми днями молчала, только следила за каждым моим движением. В богадель- не она первое время часто плакала. Привыкла к дому. А через не- сколько месяцев стала бы плакать, если б ее взяли из богадельни. Все дело в привычке. Отчасти поэтому я в последний год почти и не навещал мать. Да и жаль было тратить на это воскресные дни, не говоря уж о том, что не хотелось бежать на автобусную останов- ку, стоять в очереди за билетом и трястись два часа в автобусе. Директор еще что-то говорил. Но я уже почти не слушал. Наконец он сказал: — Я думаю, вы хотите посмотреть на усопшую. Я молча встал, и он двинулся впереди меня к двери. На лест- нице он объяснил: — У нас есть небольшой морг, и мы перенесли ее туда, чтобы не волновать других. Всякий раз, как кто-нибудь в богадельне уми- рает, остальные нервничают два-три дня. Тогда служащим трудно бывает с ними. Мы прошли через двор, там было много стариков, они бесе- довали, собравшись кучками. Когда мы проходили мимо них, они умолкали. А за нашей спиной болтовня возобновлялась. Похоже было на приглушенную трескотню попугаев. У двери маленького строения директор расстался со мной. — Оставляю вас, мсье Мерсо. Я буду в своем кабинете. Если по- надоблюсь, пожалуйста, я к вашим услугам. Похороны назначены на десять часов утра. Мы полагали, что таким образом вы сможете провести ночь у гроба покойницы. И вот что еще я хочу сказать: ваша матушка в разговорах со своими компаньонами, кажется, ча- сто выражала желание, чтобы ее похоронили по церковному обря- ду. Я сделал необходимые распоряжения. Но считаю своим долгом поставить вас в известность. Я поблагодарил его. Однако мама, хоть она и не была атеист- кой, при жизни никогда не думала о религии. Я вошел. Очень светлая комната, с побеленными извест- кой стенами и застекленным потолком. Вся обстановка — стулья и деревянные козлы. Посередине на козлах — гроб с надвинутой крышкой. На темных досках, окрашенных морилкой, выделялись чуть-чуть вдавленные в гнезда блестящие винты. У гроба дежури- ла арабка в белом халате и с яркой шелковой повязкой на голове. 1110
Вслед за мной вошел сторож; должно быть, он бежал, так как совсем запыхался. Слегка заикаясь, он сказал: — Мы закрыли гроб, но я сейчас сниму крышку, чтобы вы могли посмотреть на покойницу. Он уже подошел к гробу, но я остановил его. Он спросил: — Вы не хотите? Я ответил: — Нет. Он прервал свои приготовления, и мне стало не- ловко, я почувствовал, что не полагалось отказываться. Внимательно поглядев на меня, он спросил: — Почему? — Но без малейшего упрека, а как будто из любопытства. И тогда, потеребив седые усы, он произнес, не глядя на меня: — Что ж, понятно. Я сказал: — Сам не знаю. 1312
У него были красивые голубые глаза и кирпичный цвет лица. Он пододвинул мне стул, затем сел и сам, позади меня. Сиделка встала и направилась к выходу. И тогда сторож сказал мне: — Это у нее шанкр. Я не понял, но, взглянув на женщину, увидел, что ниже глаз у нее марлевая повязка. Там, где следовало быть носу, бинт лежал совсем плоско. Лица не было — только белая повязка. — Давно вы здесь? Он тотчас ответил: — Пять лет, — как будто ждал моего вопроса. А затем принялся болтать. Оказывается, он никак не ожидал, что ему придется доживать свой век сторожем богадельни около ка- кой-то деревни Маренго. Ему шестьдесят четыре года, он парижа- нин. Тут я его прервал: «Ах, вы не здешний?» Потом мне вспомни- лось, что, перед тем как провести меня к директору, он говорил со мной о маме: он сказал, что надо поскорее похоронить ее, потому что на равнине стоит дикая жара, особенно в этих краях. И добавил, что жил в Париже и все не может забыть о нем. — В Париже покойника хоронят на третий, а то и на четвертый день. А здесь это просто невозможно, вы и представить себе не мо- жете, как тут спешат на похоронах, — бегом бегут за катафалком. И его жена сказала тогда: — Да замолчи ты! Зачем такие вещи рассказывать? Старик покраснел и извинился. «Нет, нет, отчего же…» — всту- пился я за него. Ведь он рассказывал правду, и мне было интересно. В морге он сообщил мне, что его определили в богадельню как человека нуждающегося. Но, чувствуя себя еще в силах работать, он попросился на место сторожа. Я заметил, что, значит, он остал- ся жильцом богадельни. Он ответил: «Ну, уж нет…» Меня поразил тон, каким он произносил «они», «эти самые» или (изредка) «ста- ричье», когда говорил об обитателях богадельни, хотя некоторые из них были не старше его. Но разумеется, он занимал совсем другое положение. Он ведь состоял сторожем и в некотором роде был на- чальником над ними. В эту минуту вошла сиделка. Уже наступил вечер, над стеклян- ной крышей быстро сгустилась темнота. Сторож повернул выклю- чатель, и меня ослепил внезапно вспыхнувший свет. Сторож при- гласил меня в столовую пообедать. Но я отказался, мне не хотелось есть. Тогда он предложил мне выпить чашку кофе с молоком. Я со- гласился, так как очень люблю кофе с молоком, и вскоре он принес мне на подносе чашку кофе. Я выпил ее. И тогда мне захотелось по- курить. Сперва я колебался, можно ли курить возле гроба. Подумав, решил, что это не имеет значения. Я угостил сторожа сигаретой, и мы с ним покурили. Потом он сказал: — Знаете, друзья вашей матушки придут посидеть возле нее, таков обычай. Мне надо сходить за стульями и за черным кофе. Он вышел, потом вернулся, принес стулья, расставил их. На один стул водрузил кофейник и горку чашек. Потом сел напротив меня, по другую сторону гроба. Сиделка тоже пристроилась на стуле в углу, повернувшись спиной ко мне. Я не видел, что она делает, но по движению ее плеч и рук догадывался, что она вяжет. Было тепло, я согрелся от выпитого кофе; в открытую дверь вливались запахи летней ночи и цветов. Должно быть, я задремал. Проснулся я от какого-то шороха. Со сна стены морга показа- лись мне невероятно сверкающей белизны. Вокруг не было ни ма- лейшей тени, и каждая вещь, каждый угол, все изгибы вырисовы- 1514
вались так резко, что было больно глазам. Как раз тогда и пришли мамины друзья. Их было человек десять, и все они бесшумно дви- гались при этом ослепительном свете. Вот они расселись, но очень осторожно — ни один стул не скрипнул. Я смотрел на них и видел так четко, как никогда еще никого не видел, я замечал каждую скла- дочку на их лицах, каждую мелочь в одежде. Почти все женщины были в передниках, стянутых в поясе, и от этого у них заметно вы- ступал живот. Никогда раньше я не замечал, какие большие животы бывают у старух. А мужчины почти все были очень худые и держали в руках трости. Меня поразило то, что глаз на их старческих лицах я не видел, — вместо глаз среди густой сетки морщин поблескивал тусклый свет. Пришельцы расселись, и большинство уставилось на меня, шевеля едва заметными губами, провалившимися в беззубый рот, и неловко кивали головой; я не мог понять — здороваются они со мной или это у них просто головы трясутся. Думаю, скорее, что они здоровались. Я обратил внимание, что кивали они, усевшись напротив меня, справа и слева от сторожа. На минуту мне пришла нелепая мысль, будто они явились судить меня. Немного погодя одна из женщин расплакалась. Она сидела во втором ряду, позади другой женщины, и мне было плохо ее видно. Она плакала долго, всхлипывала, вскрикивала, и мне казалось, что она никогда не кончит. Мне хотелось, чтобы она перестала. Но я не решался успокаивать ее. Сторож долго молчал, потом сообщил, не глядя на меня: «Она была очень дружна с вашей матушкой. Гово- рит, что покойная была здесь единственным близким ей человеком и теперь у нее никого нет». Прошло много времени. Плакавшая женщина все реже взды- хала и всхлипывала. Зато громко шмыгала носом. Наконец она умолкла. Сон у меня прошел, но я очень устал, да еще болела пояс- ница. Теперь мне было тяжело, что все эти люди молчат. Лишь вре- мя от времени я слышал какой-то странный звук и не мог понять, что это такое. Мы все выпили кофе, которое нам подал сторож. А дальше я уж не знаю, что было, я опять уснул. Проснулся я из-за того, что очень больно было спине. Над стеклянным потолком брезжил рас- свет. Один из стариков проснулся и сразу зашелся кашлем. Он и других разбудил своим кашлем, и сторож сказал, что уже пора ухо- дить. Старики встали. Всех утомило это бдение у гроба, у всех были серые, землистые лица. К моему удивлению, каждый на прощание пожал мне руку, как будто эта ночь, которую мы провели вместе, не перемолвившись ни словом, сблизила нас. Я устал. Сторож позвал меня в свою каморку, и я немного при- вел себя в порядок. Когда я вышел, уже совсем рассвело. Занимался ясный, погожий день. Я давно уже не был за городом и с большим удовольствием пошел бы прогуляться, если бы не смерть мамы. Пришлось ждать во дворе, под платаном. Солнце поднялось выше и уже начало припекать мне ноги. Прошел через двор сто- рож и сказал, что меня зовет директор. Я пошел в кабинет. Дирек- тор дал мне подписать довольно много бумаг. Я заметил, что на нем черный пиджак и черные брюки в полоску. Он взял в руки те- лефонную трубку. — Служащие из похоронного бюро уже явились. Я сейчас по- прошу их закрыть гроб. Хотите в последний раз взглянуть на свою матушку? — Я ответил: «Нет». Затем он сообщил мне, что он бу- дет присутствовать на похоронах, и я поблагодарил его. Он сел на письменный стол и, скрестив свои коротенькие ножки, добавил, что кроме меня и его, пойдет еще медицинская сестра. Но стариков и старух не будет: по правилам богадельни ее обитателям не пола- 1918
галось присутствовать на погребении. Но в данном случае он дал разрешение одному из друзей мамы проводить ее на кладбище. «Его зовут Томас Перес». И тут директор, улыбнувшись, сказал: — Вы, конечно, понимаете. Это было немного ребяческое чув- ство. Но они с вашей мамой были неразлучны. Мы довольно долго молчали. Потом директор встал и, посмо- трев в окно кабинета, сказал: — Уже пришел из Маренго священник. Поспешил немного. И тут директор предупредил меня, что придется идти пешком минут сорок пять — церковь находится в самой деревне. Мы выш- ли во двор. Возле морга стоял священник и двое мальчиков — пев- чие. Я сразу заметил, что винты на крышке гроба уже ввинчены и в комнате стоят четыре человека в черном. Директор сказал мне, что катафалк ждет на дороге. Священник начал читать молитвы. С той минуты все пошло очень быстро. За воротами ждал катафалк — длинный, лакированный ящик, похожий на ученический пенал. Рядом застыли распорядитель процессии, маленький человечек в нелепом одеянии, и какой-то старичок актерской внешности. Я по- нял, что это мсье Перес. Распорядитель похорон назначил каждому место. Впереди — священник, за ним — катафалк. По углам ката- фалка — четыре факельщика, за ним — директор и я, а замыкали процессию медицинская сестра и Перес. В небе сияло солнце. Оно жгло землю, и зной быстро усиливал- ся. Почему-то мы довольно долго ждали, прежде чем тронуться. Я из- немогал от жары в темном своем костюме. Мы двинулись. И только тогда я заметил, что Перес прихрамывает. Катафалк постепенно на- бирал скорость, и старик стал отставать. Меня удивило, как быстро поднимается в небе солнце. По щекам у меня стекал пот. Факельщик что-то сказал мне, но я не расслышал его слов. Я переспросил: — Что вы говорите? Он повторил, указывая на небо: — Печет! Я согласился: «Да». Немного погодя он спросил: — Кого хороните? Мать? — Да. — Старая была? Я ответил: — Не очень. — Я не знал в точности, сколько маме лет. Факельщик умолк. Обернувшись, я увидел, что Перес отстал шагов на сто. Мне казалось, что процессия движется еще быстрее. Вокруг была все та же долина, залитая солнечным светом. Солнце расплавило асфальт. Ноги вязли в нем, оставляли глубокие следы в его блестящей мякоти. Перес где-то далеко-далеко в дымке зной- ного дня, а потом он совсем исчез. Я поискал его взглядом и увидел, что он сошел с дороги и идет полем. Впереди, как я заметил, дорога делала поворот. Я понял, что Перес, хорошо зная местность, пошел 21
кратчайшим путем, желая догнать нас. На повороте ему это удалось. Потом мы опять его потеряли. Он снова пошел полем — и так было несколько раз. А я чувствовал, как у меня от прилива крови стучит в висках. Дальше все развернулось так быстро, так уверенно и есте- ственно, что совсем не задержалось в памяти. Помню только, что у въезда в деревню медицинская сестра заговорила со мной. — Если идти потихоньку, рискуешь получить солнечный удар. Но если идти очень уж быстро, разгорячишься, а в церкви прохлад- но и можно простудиться. Она говорила верно. Но выбора не было. У меня сохранились еще кое-какие обрывки воспоминаний от этого дня, например лицо Переса, когда он в последний раз догнал нас около деревни. По ще- кам у него бежали крупные слезы — как видно, он страшно устал да еще нервничал. Но у него было столько морщин, что слезы не стека- ли. Потом еще была церковь и жители деревни на тротуаре, красные цветы герани, украшавшие могилы на кладбище, обморок Переса, кроваво-красная земля, катившаяся на мамин гроб, белые кореш- ки растений, видневшиеся в ней, и опять какие-то люди, голоса, де- ревня, ожидание возле кофейни, непрестанное гудение мотора — и моя радость, когда автобус въехал в Алжир и засверкали созвездия его огней. Я подумал тогда, что сейчас лягу в постель и просплю не меньше двенадцати часов. ГЛАВА II Проснувшись, я понял, почему у моего патрона был такой не- довольный вид, когда я попросил дать мне отпуск на два дня, — ведь сегодня суббота. Я совсем и забыл об этом, но когда встал с постели, сообразил, в чем дело: патрон, разумеется, подсчитал, что я прогу- ляю таким образом четыре дня. Но ведь я же не виноват, что маму решили похоронить вчера. Встать с постели было трудно: я очень устал за вчерашний день. Я обдумал за это время, что буду делать, и решил пойти купаться. Я доехал в трамвае до купален в гавани. Там я поднырнул в проход и выплыл в море. Было много молодежи. В воде я столкнулся с Мари Кардона, бывшей нашей машинисткой, к которой меня в свое время очень тянуло. Кажется, и ее ко мне тоже. Но она скоро уволилась из нашей конторы, и мы больше не встречались. Я помог ей взобраться на поплавок и при этом дотронулся до ее груди. Я еще был в воде, а она уже устроилась загорать на поплавке. Она повернулась ко мне. Волосы падали ей на глаза, и она смеялась. Я взобрался на поплавок и лег рядом с нею. Было очень хорошо; я, как будто шутя, запроки- нул голову и положил ее на живот Мари. Она ничего не сказала, я так и остался лежать. Перед глазами у меня было небо, голубая и золотистая ширь. Головой я почувствовал, как дышит Мари, как у нее тихонько поднимается и опадает живот. Мы долго лежали так, в полусне. Когда солнце стало припекать очень сильно, Мари броси- лась в воду, я — за ней. Я догнал ее, обхватил за талию, и мы поплы- ли вместе. Она все смеялась. На пляже, пока мы сохли, она сказала: «Я больше загорела, чем вы». Я спросил, не хочет ли она вечером пойти в кино. Она опять рассмеялась и сказала, что не прочь посмо- 2322
треть какую-нибудь картину с участием Фернанделя. Когда мы оделись, она очень была удивлена, увидев на мне чер- ный галстук, и спросила, уж не в трауре ли я. Я сказал, что у меня умерла мать. Она полюбопытствовала, когда это слу- чилось, и я ответил: — Вчера похоронили. Она чуть-чуть отпрянула, но ничего не сказала. Мне хотелось сказать: «Я тут не виноват», однако я промолчал, вспомнив, что то же самое сказал своему патрону. Но в об- щем, это ничего не значило. Человек всегда бывает в чем- то немножко виноват. К вечеру Мари все позабыла. Фильм был местами забавный, а местами совсем дурацкий. Мари прижималась ко мне, я гладил ее грудь. К концу сеанса я поцеловал ее, но как-то неловко. После кино она пошла ко мне. 24
Утром, когда я проснулся, Мари уже не было. Она мне объяс- нила, что должна пойти к тетке. Я подумал: «Ведь нынче воскре- сенье», и мне стало досадно: я не люблю воскресных дней. Тогда я перевернулся на другой бок и, уткнувшись носом в подушку, где волосы Мари оставили запах моря, проспал до десяти часов. Про- снувшись, валялся в постели до двенадцати, курил сигареты. Не хо- телось идти, как обычно, завтракать к Селесту — там меня, конечно, стали бы расспрашивать, а я расспросов не люблю. Я изжарил себе яичницу и съел ее прямо со сковородки и без хлеба, потому что хлеб весь вышел, а мне лень было сходить в булочную. После завтрака я от скуки бродил по квартире. Когда тут жила мама, у нас было уютно. Потом квартира стала велика для меня, пришлось перетащить обеденный стол из столо- вой ко мне в спальню. Я теперь живу только в этой комнате — там у меня стоят стулья с соломенными обвисшими сиденьями, зеркаль- ный шкаф — зеркало в нем пожелтело, умывальник и кровать с мед- ными столбиками. Все остальное в забросе. Походив, я взял старую газету, почитал ее. Вырезал для потехи объявление, рекламирую- щее слабительные соли «Крюшен», и наклеил его в старой тетрадке, куда собираю всякие забавные штуки из газет. Потом вымыл руки и в конце концов вышел на балкон. Моя комната выходит окнами на главную улицу предместья. День стоял погожий. Однако ж асфальт на мостовой казался мо- крым. Прохожих было мало, и шли они торопливо. Потом появи- лись семьи, вышедшие на прогулку; в одной, например, впереди шествовали два мальчугана в матросках с короткими брючками пониже колена, оба неловкие в своих накрахмаленных одежках; за мальчиками шла девочка с большим розовым бантом и в черных ла- кированных туфельках. Позади — огромная мамаша, в коричневом шелковом платье, и папаша — маленький, худенький человечек, которого я знал по виду. У него была соломенная шляпа канотье, галстук бабочкой, в руке трость. Увидев его рядом с женой, я по- нял, почему у нас в квартале он считается очень изящным. Немно- го позднее прошли молодые щеголи нашего предместья — волосы прилизаны и покрыты лаком, галстук красный, в кармашке пиджа- ка, облегающего талию, вышитый платочек, на ногах полуботинки самого модного фасона. Я подумал, что, наверно, они отправились в центр, в большие кинотеатры. Поэтому и выбрались из дому так рано и с громким хохотом спешат к остановке трамвая. А после них улица обезлюдела. Ведь всякие зрелища уже нача- лись. Больше никого не видно было, кроме лавочников и кошек. Над фикусами, окаймлявшими улицу, все так же синело чистое, но уже не сияющее небо. На противоположном тротуаре хозяин табачной вы- тащил из лавки стул, поставил его у двери и, сев на сиденье верхом, оперся на спинку обеими руками. Вагоны трамвая только что пробе- гали битком набитые, а теперь шли почти пустые. В маленьком кафе «У Пьеро», рядом с табачной, гарсон подметал в пустом зале пол, по- сыпанный опилками. Да, все как положено в воскресенье. Я перевернул стул, поставил его, как хозяин табачной лавки, и нашел, что так сидеть удобнее. Выкурив две сигареты, я вернулся в комнату и, взяв плиточку шоколада, устроился у окна, чтобы съесть ее. Небо нахмурилось, и я уже думал, что налетит внезапная летняя гроза. Но погода прояснилась. Однако от туч, проползавших по небу и грозивших дождем, на улице потемнело. Я долго сидел у окна и смотрел на небо. В пять часов опять загрохотали трамваи. С пригородного ста- диона возвращались любители футбола, облепившие и площадку, и ступеньки, и буфера. Следующие трамваи привезли самих игроков, 2726
которых я узнал по их чемоданчикам. Они пели и орали во все гор- ло, что их команда покрыла себя славой. Некоторые махали мне ру- кой. Один даже крикнул: «Наша взяла!» А я ответил: «Молодцы!» — и закивал головой. Потом покатилась волна автомобилей. День все тянулся. Небо над крышами стало красноватым, и с вечерними сумерками улицы ожили. Люди возвращались с прогулок. Среди них я заметил «изящного господина». Дети хныкали, родите- лям приходилось тащить их за руки. И почти тотчас же из нашего кинотеатра хлынула толпа зрителей. Судя по решительным резким жестам молодых парней, там показывали приключенческий фильм. Немного позднее вернулись те, кто ездил в центральные кинотеатры. Эти вели себя более сдержанно. Они еще смеялись, но время от вре- мени задумывались и казались усталыми. Домой им, как видно, не хотелось — они прохаживались по тротуару на противоположной сто-
роне улицы. Девушки из нашего квартала тоже прогуливались под ручку. Парни старались преградить им дорогу, выкрикивали шуточ- ки, и девушки, отворачиваясь, хихикали. Некоторых красоток я знал, и они мне кивали. Вдруг зажглись уличные фонари, и тогда побледнели первые звезды, мерцавшие в ночном небе. Мне надоело смотреть на тротуа- ры, на прохожих, на горевшие огни. Под фонарями блестел, как мо- крый, асфальт мостовой; пробегавшие с равномерными промежут- ками трамваи бросали отсветы своих огней на чьи-нибудь блестящие волосы, улыбающиеся губы или серебряный браслет. А потом трам- ваи стали пробегать реже, над деревьями и фонарями нависла густая тьма, мало-помалу квартал опустел, и уже первая кошка медленно пересекла вновь обезлюдевшую улицу. Я вспомнил, что надо поесть. У меня немного болела шея — оттого что я долго сидел, навалившись локтями на спинку стула. Сходив в лавку за хлебом и макаронами, я состряпал себе ужин и поел стоя. Потом я хотел было выкурить у окна сигарету, но стало прохладно, и я продрог. Я затворил балкон- ную дверь, затворил окно и, возвращаясь, увидел в зеркале угол сто- ла, а на нем спиртовку и куски хлеба. Ну вот, подумал я, воскресенье я скоротал, маму уже похоронили, завтра я опять пойду на работу, и, в общем, ничего не изменилось. ГЛАВА III Сегодня пришлось много поработать в конторе. Патрон встре- тил меня весьма любезно. Спросил, не очень ли я устал и сколько лет было маме. Чтобы не ошибиться, я сказал: «Уже за шестьде- сят». Не знаю почему, но вид у него был такой, словно ему стало легче оттого, что дело можно считать законченным. На моем столе скопилась груда коносаментов, которые надо было разобрать. Перед тем как пойти позавтракать, я вымыл руки. В полдень это приятно — не то что вечером: тогда полотенце на ка- тушке всегда бывает совершенно мокрое — ведь им пользовались целый день. Однажды я сказал об этом патрону. Он ответил, что это мелочь досадная, но не имеющая значения. Я немного задер- жался и вышел только в половине первого вместе с Эмманюэлем из экспедиции. Наша контора выходит на море, и мы зазевались, разглядывая пароходы, стоявшие в порту, где все сверкало на солнце. Как раз тут подъехал грузовик, громыхая цепями и выхло- пами газа. Эмманюэль спросил: «Может, вскочим?» И я побежал к грузовику. Но он уже тронулся, и мы помчались за ним вдогонку. Меня оглушал грохот, ослепляла пыль. Я ничего не видел и не чув- ствовал, весь отдавшись бездумному порыву этой гонки среди ле- бедок, подъемных кранов, корабельных мачт, танцующих вдали на волнах, и причаленных судов, мимо которых мы бежали. Я первым схватился за борт и вскочил в кузов. Потом помог Эмманюэлю, и мы уселись. Оба мы запыхались, едва дышали; грузовик подпры- гивал на неровных булыжниках набережной, кругом летала пыль, сверкало солнце. Эмманюэль закатывался хохотом. Мы облива- лись потом, когда добрались до Селеста. Он, как всегда, восседал 3130
на своем месте, седоусый, толстобрюхий, в длинном фартуке. Он спросил меня: — Все-таки идут дела-то? — Я ответил, что «все-таки идут» и что я очень проголодался. Быстро расправившись с завтраком, я выпил кофе. Потом забежал домой, поспал немного, потому что хватил лишний стаканчик вина. Когда проснулся, очень захотелось курить. Но было уже поздно, я побежал к трамвайной остановке. В конторе опять засел за работу, в жаре, в духоте. Зато вечером было так приятно, возвращаясь домой, медленно идти по набережным. Небо уже принимало зеленоватый оттенок, на душе было тихо, спокойно. И все же я пошел прямо домой, хотелось сварить себе на ужин картошки. Поднимаясь по темной лестнице, я наткнулся на своего соседа, старика Саламано. Он вел на поводке собаку. Вот уже восемь лет, как они неразлучны. Собака хорошей породы — спаниель, но вся в каких-то паршах, почти что облезла, покрылась болячками и ко- ричневыми струпьями. На лице у него красноватые шишки, вместо усов и бороды желтая реденькая щетина. А собака переняла повадки хозяина: ходит, сгорбившись, мордой вперед и вытянув шею. Они как будто одной породы, а между тем ненавидят друг друга. Собака 33
бежит впереди и так сильно натягивает поводок, что Саламано спо- тыкается. Тогда он бьет ее и ругает. Она в ужасе распластывается, ползет на животе. Старику приходится тащить ее. Теперь его черед натягивать поводок. Потом собака все забывает, снова тянет за собой хозяина, и снова он бьет ее и ругает. Вот оба они стоят на тротуаре и смотрят друг на друга — собака с ужасом, человек — с ненавистью. И так бывает каждый день. Когда собака хочет помочиться, старик не дает ей на это времени, тянет ее, и она семенит за ним, оставляя на тротуаре длинную полосу капелек. И все это тянется уже восемь лет. Селест всегда говорит: «Вот несчастные!», но кто разберется, верно ли это? Когда я встретился на лестнице с Саламано, он как раз ругал свою собаку: «Сволочь! Падаль!», а собака скулила. Я сказал: «До- брый вечер!», но старик все ругался. Как раз в эту минуту подошел второй мой сосед, с той же лест- ничной площадки. В квартале говорили, что он сутенер, живет на счет женщин. Однако, когда спрашивают, какая у него специаль- ность, он называет себя кладовщиком. В общем, его очень не лю- бят. Но со мной он часто заговаривает и даже заходит ко мне на минутку, потому что я его слушаю, Я нахожу, что он рассказывает интересные вещи. И у меня нет никаких оснований отворачивать- ся от него. Его зовут Раймон Синтес. Он невысок ростом, широко- плеч, а нос у него, как у боксера. Одет всегда очень прилично. Про старика Саламано и его собаку он тоже мне как-то сказал: «Вот не- счастные!» И спросил, не противно ли мне глядеть на них. Я отве- тил, что нет, не противно. Мы поднялись вместе с Раймоном, и я уже собирался про- ститься с ним, но он сказал: — У меня дома есть кровяная колбаса и вино. Не хотите ли по- ужинать со мной? 3534
Я подумал, что тогда мне не надо будет стряпать, и принял приглашение. У него совсем маленькая квартира — одна комната и кухня без окна. Раймон сначала зажег керосиновую лампу, потом вытащил из кармана бинт сомнительной чистоты и перевязал себе правую руку. Я спросил, что с ним? Он сказал, что подрался с одним типом, который не дает ему проходу. — Знаете ли, мсье Мерсо, — объяснил он. — Я парень совсем не злой, но вспыльчивый. А тот тип сказал мне: «Ну-ка слезь с трамвая, если ты не трус». Я ему говорю: «Ладно, сиди спокойно». А он мне говорит: «Ну, значит, ты трус». Тогда я сошел с трамвая и говорю ему: «Заткнись лучше, а не то я тебе покажу». А он отвечает: «Чего ты мне покажешь?» Ну я ему и дал раза. Он упал. Я подошел, хо- тел его поднять, а он лежит на земле и лягается. Тут я его коленкой прижал и — на, получай! Две оплеухи. У него вся морда в крови. Я спрашиваю: «Хватит с тебя?» Он говорит: «Хватит». Рассказывая все это, Синтес перевязывал себе руку. Я сидел на кровати. Он сказал: — Вы же видите, не я, а он на драку набивался. Сам полез. Я признал, что это верно. Тогда Синтес заявил, что он как раз хотел попросить у меня совета насчет этой истории, поскольку я 36
человек самостоятельный, знаю жизнь и, стало быть, могу помочь ему, а после этого он станет моим приятелем. Я ничего не ответил, и он переспросил, хочу ли я быть его приятелем. Я сказал, что мне безразлично, и он, по-видимому, остался доволен. Он достал кровя- ную колбасу и поджарил ее на сковороде, принес стаканы, тарелки, приборы, накрыл на стол, поставил две бутылки вина.ТПотом мы сели ужинать. За едой он начал мне рассказывать свое приключе- ние. Сначала говорил как-то нерешительно, мялся: — Я свел знакомство с одной дамой… ну, попросту говоря, она моя любовница. Оказалось, человек, с которым он подрался, брат этой женщи- ны. Синтес сказал, что содержал свою любовницу. Оказывается, он давал любовнице сколько надо на жизнь. Сам платил за ее комнату и выдавал по двадцать франков в день на еду. — Триста франков комната, шестьсот франков на еду, кой-ког- да пара чулок, в общем, тысяча франков. И при этом мадам не рабо- тала. Но она жаловалась, что я мало даю. Раймон рассказал, что однажды он нашел в ее сумочке лоте- рейный билет и любовница не могла объяснить, откуда у нее этот билет. Немного позднее он еще нашел ломбардную квитанцию, ока- залось, что она заложила два браслета. А он до тех пор и знать не знал ни о каких браслетах. — Ну, стало быть, я увидел, что тут обман, и бросил ее. Но спер- ва как следует вздул. А потом выложил ей всю правду. Он ее избил до крови. А прежде так не бил. — Я ее поколачивал, но, можно сказать, из нежных чувств. Она немножко повизжит, а я закрою ставни, и все, бывало, кончалось, как всегда. Но на этот раз дело было серьезное. Да и то, думается, я еще мало ее наказал. И тогда он мне объяснил, что именно по этому поводу и хо- чет попросить у меня совета. Его огорчало то, что он все не может забыть свою «мерзавку». Но он хотел ее наказать и ему хотелось написать ей письмо, «такое, чтобы в нем и шпильки были и неж- ность — пусть она пожалеет, зачем все кончилось». А потом, когда она придет к нему, он с нею ляжет и выставит за дверь. Я нашел, что это действительно будет для нее наказанием. Но Раймон сказал, что он, пожалуй, не сможет сочинить такое письмо, и вот решил попро- сить меня написать. Я промолчал; тогда он спросил, не затруднит ли меня сделать это сейчас же, и я ответил, что нет, не затруднит. Тогда он встал, выпив предварительно стакан вина. Я написал письмо. Писал наудачу, но старался угодить Раймону, так как у меня не было причин обижать его. Написав, я прочел письмо вслух. Рай- мон слушал, покуривая сигарету, и кивал головой. Он попросил меня еще раз прочесть письмо. Остался вполне доволен. — Ну, теперь ты мне настоящий приятель. Он повторил эти слова, и я сказал: «Да». Мне ведь безразлич- но было, что я стал его приятелем, а ему, по-видимому, очень этого хотелось. Он заклеил конверт, и мы допили вино. Я встал, Раймон очень крепко пожал мне руку и сказал, что настоящие мужчины всегда поймут друг друга. Выйдя от него, я затворил за собой дверь и постоял в темноте на площадке. В доме все было спокойно, из глубокого подвала тянуло на лестницу сыростью и чем-то затхлым. Я слышал только, как у меня пульсирует кровь в жилах и звенит в ушах. Я не двигался. Но в комнате старика Саламано глухо заскули- ла собака. 3938
ГЛАВА IV Всю неделю я хорошо работал; приходил Раймон, сказал, что послал письмо. Два раза я был с Эмманюэлем в кино. Он не всегда понимает то, что показывают на экране. Приходится ему объяснять. Вчера, в субботу, пришла Мари, как мы с ней условились. Меня очень тянуло к ней. На ней было красивое платье, в красную и бе- лую полоску, и кожаные сандалии. Шел уже пятый час дня, солнце пекло не так сильно, но вода была теплая, к берегу лениво подка- тывали длинные низкие волны. Мари научила меня забавной игре: нужно было набрать с гребня волны полный рот пены, лечь на спи- ну и фонтаном выбрасывать ее в небо. Потом мы вышли и оделись; Мари смотрела на меня блестя- щими глазами. Я поцеловал ее. И с этой минуты мы больше не го- ворили. Я обнял ее, и мы пошли быстрым шагом к автобусу, торо- пясь поскорее добраться до моей комнаты и броситься на постель. Я оставил окно открытым, и было приятно чувствовать, как ночная прохлада пробегает по телу. Утром Мари осталась у меня, и я сказал ей, что мы позавтрака- ем вместе. Я сбегал, купил мяса; когда возвращался домой, из ком- наты Раймона доносился женский голос. Немного погодя Саламано стал бранить свою собаку, и мы слышали, как он шаркает подошва- ми, а собака стучит когтями по деревянным ступенькам лестницы; потом старик крикнул: «Сволочь! Падаль!», и они вышли на улицу. Я рассказал Мари про чудачества старика, и она смеялась. На ней была моя пижама с засученными рукавами. Когда Мари засмеялась, я опять ее захотел. Потом она спросила, люблю ли я ее. Я ответил, что слова значения не имеют, но, кажется, любви к ней у меня нет. Она загрустила. Но когда мы стали готовить завтрак, она по поводу какого-то пустяка засмеялась, да так задорно, что я стал ее целовать. И в эту минуту в комнате Раймона началась шумная ссора. Сначала слышался пронзительный женский голос, а потом Раймон закричал: — Ты меня обманывала, ты меня обманывала! Я тебя научу, как меня обманывать! Послышались глухие удары, и женщина завыла, да так страш- но, что немедленно на площадку сбежались люди. Мы с Мари тоже вышли. Женщина все вопила, а Раймон бил ее. Мари сказала, что это ужасно, я ничего ей не ответил. Она попросила сходить за поли- цейским, но я сказал, что не люблю полиции. Однако жилец с треть- его этажа, водопроводчик, привел полицейского. Тот постучался, и за дверью все стихло. Полицейский постучал сильнее, и тогда жен- щина заплакала, а Раймон отворил дверь. У него был слащавый вид, во рту сигарета. Женщина бросилась к двери и заявила полицейско- му, что Раймон избил ее. — Как твоя фамилия? — спросил у него полицейский. Вынь ци- гарку изо рта. Не знаешь, с кем говоришь? — сказал полицейский. Раймон замялся, поглядел на меня и затянулся сигаретой. По- лицейский со всего размаха влепил ему оплеуху. Сигарета отлетела на несколько шагов. Раймон переменился в лице, но ничего не ска- зал, только спросил смиренным голосом, можно ли ему подобрать свой окурок. Полицейский сказал: — Подобрать можно. — И добавил: — Но в следующий раз ты будешь помнить, что полицейский не шут гороховый. А тем временем женщина все плакала и твердила: — Он меня избил. Это кот. — Господин полицейский, — спросил Раймон, — разве закон дозволяет называть мужчину котом? 4140
Но полицейский велел ему зат- кнуть глотку. Тогда Раймон повернулся к женщине и сказал: — Погоди, деточка, мы еще встре- тимся. Полицейский велел ему замол- чать, пусть женщина уйдет, а он пусть останется в своей комнате и ждет, когда его вызовут в участок. Он добавил, что Раймону должно быть совестно. — Я не пьяный, господин полицей- ский. Только я ведь перед вами стою, вот меня и берет дрожь. Поневоле за- дрожишь. Он затворил дверь, и все разо- шлись. Мы с Мари закончили свою стряпню. Но у Мари пропал аппетит, я почти все съел один. В час дня она ушла, а я еще немного поспал. Часа в три ко мне постучались. Во- шел Раймон. Мне не хотелось вставать. Раймон присел на край кровати. И сна- чала он ни слова не промолвил. Тогда я спросил, как все это случилось. Он рас- сказал, что все сделал так, как задумал, но она дала ему пощечину, и тогда он от- лупил ее. Он спросил, не хочу ли я про- гуляться с ним. Я поднялся с постели и стал причесывать- ся. Раймон попросил меня выступить свидетелем. Мне это было безразлично, но я не знал, что мне полагалось сказать. По мнению Раймона, достаточно было заявить, что эта жен- щина обманывала его. Я согласился выступить свидетелем в его пользу. Мы пошли в кафе, и Раймон угостил меня коньяком. Потом он предложил сыграть партию на бильярде, и я едва не проиграл. Мы потихоньку вернулись домой, и Раймон сказал мне, как он рад, что проучил любовницу. Я находил, что он очень хорошо ко мне относится, и считал, что мы славно провели вечер. У подъезда я еще издали увидел старика Саламано. Он казался очень взволнованным. Когда мы подошли, я заме- тил, что при нем нет собаки. Он озирался, поворачивался во все стороны, заглядывал в темный наш подъезд, бормо- тал что-то бессвязное и снова оглядывал улицу своими ма- ленькими красными глазками. Раймон спросил у него, что случилось, я спросил, где его собака. Он сердито буркнул: «Убежала». И вдруг разразился потоком слов: — Я, как всегда, повел ее на Маневренное поле. Там было много народу, около ярмарочных балаганов. Я оста- новился посмотреть на Короля побегов. А когда хотел пойти дальше, ее уж не было. Я никогда не думал, что эта дрянь вздумает убежать. Раймон сказал, что, может, собака заблудилась и скоро прибежит домой. Он привел примеры: иногда собаки про- бегали десятки километров, чтобы найти своих хозяев. Но, несмотря на эти рассказы, старик волновался все больше. 4342
Тогда я сказал, что пусть он идет на живодерню и ему там отда- дут собаку, только придется заплатить штраф. Он спросил, большой ли штраф. Я не знал. Тогда он разозлился: — Платить за эту пакость? Ну уж нет, пусть она подыхает! — И принялся ее ругать. Раймон засмеялся и вошел в подъезд. Вслед за ним поднялся по лестнице и я. На площадке нашего этажа мы рас- стались. Вскоре я услышал шаги старика Саламано. Он постучался ко мне. Я отворил, он стоял у двери и все извинялся: «Извините за беспокойство. Извините, пожалуйста». Я пригласил его в комнату, но он не зашел. Стоял, глядя на носки своих башмаков, и руки у него дрожали, морщинистые, в цыпках. Не поднимая головы, он спросил: — Они не отберут ее у меня, мсье Мерсо? Отдадут ее мне? Как же я без нее буду? Я ответил, что на живодерне держат собак три дня, чтобы хо- зяева могли их затребовать, а уж после этого срока делают с ними, что хотят. Он молча поглядел на меня. Потом сказал: «Покойной ночи». Он заперся у себя, и я слышал, как он ходит по комнате. По- том заскрипела кровать. По тихим, коротким всхлипываниям, раз- дававшимся за перегородкой, я понял, что старик плачет. Не знаю почему, но я вспомнил о маме. Однако утром надо было рано вста- вать. Есть мне не хотелось, и я лег спать без ужина. 45
ГЛАВА V Раймон позвонил мне в контору. Сказал, что один его прия- тель, которому он рассказывал обо мне, приглашает меня к себе на воскресенье: у него есть хижинка под Алжиром. Я ответил, что с удо- вольствием бы поехал, но обещал своей девушке провести воскресе- нье с ней. Раймон сразу ответил, что приглашается также и девушка. Вечером за мной зашла Мари. Она спросила, думаю ли я же- ниться на ней. Я ответил, что мне все равно, но если ей хочется, то можно и пожениться. Тогда она осведомилась, люблю ли я ее. Я от- ветил точно так же, как уже сказал ей один раз, что это никакого значения не имеет, но, вероятно, я не люблю ее. — Тогда зачем же тебе жениться на мне? — спросила она. Я повторил, что это значения не имеет и, если она хочет, мы можем пожениться. Кстати сказать, это она приставала, а я только отвечал. Она изрекла, что брак — дело серьезное. Я ответил: «Нет». Она умолкла на минутку и пристально посмотрела на меня. Потом опять заговорила. Она только хотела знать, согласился бы я женить- ся, если б это предлагала какая-нибудь другая женщина, с которой я был бы так же близок, как с ней. Я ответил: «Разумеется». Тогда Мари задала сама себе вопрос, любит ли она меня? Откуда же я мог это знать? Опять настало короткое молчание, а потом она проле- петала, что я очень странный человек, но, должно быть, за это она меня и любит, однако, может быть, именно поэтому я когда-нибудь стану ей противен. Я молчал, так как ничего не мог бы добавить, и тогда она взяла меня под руку и заявила, что хочет выйти за меня замуж. Я ответил, что мы поженимся, как только она того пожела- ет. Я рассказал ей о предложении патрона, и Мари заметила, что с удовольствием посмотрела бы Париж. Я сообщил ей, что жил там некоторое время, и она спросила, какой он. Я сказал: — Грязный. Много голубей, много задних дворов. Все люди ка- кие-то бледные. Потом мы отправились в город и долго бродили по главным улицам. Попадалось много красивых женщин, и я спросил Мари, за- метила ли она это. Она сказала, что да, заметила и что она понимает меня. После этого мы замолчали. Но все же мне хотелось, чтобы она осталась со мной, и я предложил пообедать вместе у Селеста. Она ответила, что была бы рада, но у нее дела. Мы как раз были около моего дома, и я сказал: «До свидания». Она посмотрела на меня: — И тебе не интересно знать, какие у меня дела? Конечно, интересно, но я как-то не подумал об этом, и она, по-видимому, рассердилась на меня. Но, увидев мое замешатель- ство, она опять рассмеялась и, потянувшись ко мне всем телом, под- ставила мне для поцелуя свои губы. У своей двери я обнаружил старика Саламано. Я пригласил его в комнату, и он мне сообщил, что собака потерялась окончательно, на живодерне ее нет. Там ему сказали, что, может быть, она попала под колеса и ее раздавило. Он спросил, нельзя ли навести справки в полицейских участках. Ему ответили, что такие мелкие происше- ствия там не отмечают, они случаются каждый день. Я посоветовал старику завести себе другую собаку, но он разумно ответил, что при- вык к той, которая пропала. Я пристроился на кровати, поджав под себя ноги, а Салама- но — на стуле, около стола. Он сидел напротив меня, положив руки на колени, забыв снять с головы свою потрепанную шляпу. Шам- кая беззубым ртом, он выбрасывал из-под своих пожелтевших усов 4746
обрывки фраз. Он мне уже немного надоел, но от нечего делать я стал расспрашивать его про собаку. К тому же спать мне не хоте- лось. Оказывается, что он взял ее после смерти жены. Женился он довольно поздно. В молодости хотел пойти на сцену, недаром же в полку играл в водевилях для солдат. Но в конце концов поступил на железную дорогу и не жалеет об этом, так как теперь получает ма- ленькую пенсию. С женой он счастлив не был, но, в общем, привык к ней. Когда она умерла, почувствовал себя очень одиноким. Тогда он попросил у сослуживца щенка. Щенок был совсем еще маленький. Надо было кормить его из соски. Но ведь у собаки-то жизнь короче, чем у человека, вот они вместе и состарились. — Скверный был у нее характер, — сказал Саламано. — Мы иной раз цапались. А все-таки хорошая собака. Я сказал, что она, несомненно, была породистая, и Саламано явно обрадовался. — Это вы еще не видели ее до болезни, — добавил он. — Какая у нее шерсть была красивая! Просто прелесть. А когда собака заболела кожной болезнью, Саламано по утрам и вечерам мазал ее мазью. Но по его мнению, не в болезни тут дело, а в старости — от старости же лекарства нет. Тут я зевнул, и старик заявил, что он сейчас уйдет. Я ему сказал, чтобы он еще посидел и что мне жаль его собаку; он по- благодарил меня. По его словам, моя мама очень любила этого пса. Говоря про маму, он называл ее «ваша матушка». Он выска- зал предположение, что я очень горюю по- сле ее смерти; я ничего на это не ответил. Тогда он смущенно и торопливо прогово- 49
рил, что ему известно, как соседи по кварталу меня осуждали, зачем я поместил мать в богадельню, однако мы с ним давно знакомы, и он уверен, что я очень любил маму. Я ответил почему-то, что до сих пор не знал, что меня осуждают, но мне казалось вполне естествен- ным устроить маму в богадельню, так как у меня не хватало средств, чтобы обеспечить уход за ней. — К тому же, — добавил я, — ей уже давно не о чем было со мной говорить, и она скучала в одиночестве. — Да, — заметил Саламано, — в богадельне, по крайней мере, друзья-товарищи находятся. Потом он извинился и ушел. Ему хотелось спать. Жизнь у него теперь совсем переменилась, он не знает, как ему быть, что делать. Впервые за все время нашего знакомства старик словно украдкой протянул мне руку, и я ощутил, какая у него жесткая, корявая кожа. Он слегка улыбнулся и перед уходом сказал: — Надеюсь, нынче ночью собаки не будут лаять. А то мне все кажется, что это моя… ГЛАВА VI В воскресенье я с трудом проснулся. Мари пришлось звать меня, трясти за плечо. Мы не стали завтракать, так как хотели по- раньше искупаться в море. Я чувствовал полную опустошенность, и голова у меня немного болела. Закурил сигарету, но она показалась мне горькой. Мари подшучивала надо мной, говорила, что у меня «похоронная физиономия». Она пришла в белом полотняном пла- тье, с распущенными волосами. Я сказал ей, что она красивая, она засмеялась от удовольствия. Перед тем как спуститься по лестнице, мы постучались к Рай- мону. Он ответил, что сейчас будет готов. Когда мы вышли, то, верно, из-за усталости да из-за того, что утром я не отворил ставни, яркий солнечный свет ослепил меня, и я зажмурился, как от удара. А Мари прыгала от радости и все восхищалась погодой. Я почувствовал себя лучше и заметил тогда, что голоден. Я пожаловался Мари, но она раскрыла свою клеенчатую сумку и показала мне: там лежали толь- ко наши купальники и полотенце. Оставалось одно: ждать. Мы ус- лышали, как Раймон захлопнул свою дверь. На нем были брюки ва- силькового цвета и белая рубашка с короткими рукавами. Но голову он прикрыл шляпой канотье, и Мари это рассмешило; руки выше локтя нисколько у него не загорели, были совсем бледные и покры- ты черными волосами. Мне стало как-то противно. Он спустился по лестнице, насвистывая, и явно был очень dnbnkem собой. Мне он сказал: «Привет, старина», и назвал Мари «мадемуазель». Накану- не мы ходили в полицейский участок, и там я дал показание, что арабка обманывала Раймона. Он отделался предупреждением. Мое показание не проверяли. Раймон заявил, что его приятель будет до- 5150
волен, если мы приедем пораньше. Мы уже хотели было двинуться, но Раймон подал мне знак, чтобы я посмотрел на другую сторону улицы. И я увидел там группу арабов. Раймон сказал, что второй слева — брат его любовницы. Он заметно встревожился, но добавил, что теперь эта история кончена. Мы направились к остановке автобуса — она была недалеко. Раймон сообщил мне, что арабы не идут за нами следом. Я обернулся. Они стояли все там же и все так же равнодушно смотрели на то самое место, с которого мы ушли. Мы сели в автобус. У Раймона стало, как видно, легче на душе, и он старался всякими шуточками позабавить Мари. Я чувствовал, что Мари нравится Раймону, но она почти не от- вечала ему. Только посмотрит иногда на него и засмеется. Мы доехали до самой окраины Алжира. Пляж недалеко от остановки автобуса Приятель Раймона жил в деревянной хижинке на краю пля- жа. Домик прислонился к скалам, и сваи, подпиравшие его спере- ди, уже стояли в воде. Раймон представил нас. Его приятеля звали Массон. Он был плотный и ши- рокоплечий, а жена -- малень- кая и кругленькая миловидная женщина, по выговору, несо- мненно, парижанка. Он тотчас сказал, чтобы мы не стеснялись и чувствовали себя свободно, что сейчас нас угостят рыбой, кото- рую он нынче утром поймал. Я выразил свое восхищение его домиком. Массон сообщил мне, что приезжает сюда на субботу и воскресенье, проводит здесь и весь свой отпуск. «С женой, раз- умеется», -- добавил он. А жена его о чем-то говорила с Мари и смеялась. Впервые, пожалуй, я подумал, что мне надо жениться. Массон позвал всех купаться, но его жена и Раймон не захотели. Мы спустились к морю втроем, и Мари тотчас бросилась в воду. Массон и я решили остыть немножко. Он говорил не спеша, и я за- метил, что у него привычка сопровождать всякое свое утверждение словами: «Скажу больше», даже когда это ничего не прибавляло к смыслу фразы. О Мари он мне сказал: «Она сногсшибательна, ска- жу больше — очаровательна». Песок накалился под ногами. Мне хотелось поскорее в воду, однако я еще немного помешкал, а потом сказал Массону: «Поплывем». Я сразу нырнул. А он вошел в воду тихонько и бросился только тогда, когда потерял дно под ногами. Он плавал брассом, и довольно плохо, так что я опередил его и по- гнался за Мари. Вода оказалась прохладной, и это было приятно. Мы с Мари плыли рядом и чувствовали, как согласованны наши движения, как хорошо нам обоим. Массон позвал всех купаться, но его жена и Раймон не захотели. Мы спустились к морю втроем, и Мари тотчас бросилась в воду. Мы заплыли далеко и легли на спину; на лице, обращенном к небу, быстро высохли под солнцем струйки воды, затекавшие в рот. Мы видели, что Массон выбрался на берег и растя- нулся там, греясь на солнце. Издали он казался огромной глыбой. Мари захотела, чтобы мы поплыли вместе. 5352
Я пристроился сзади, обхватил ее за талию, и она поплыла, выбра- сывая руки, а я помогал ей, работая ногами. В то утро мы долго бо- роздили воду и слышали ее плеск, пока наконец я не почувствовал усталость. Тогда я оставил Мари и поплыл к берегу широкими взма- хами, дыша глубоко и ровно. Когда мы возвратились на берег, Массон уже звал нас с лест- ницы своего домика. Я признался, как мне хочется есть, и он тотчас объявил жене, что я ему нравлюсь. — После завтрака моя жена всегда ложится отдохнуть. А я нет, не люблю. Мне надо ходить. Я всегда ей говорю, что это лучше для здоровья. Но в конце концов, как хочет — ее дело. Мари заявила, что останется и поможет мадам Массон вымыть посуду. Парижаночка сказала, что для этого нужно выставить муж- чин за дверь. И мы втроем ушли. Солнечные лучи падали на песок почти отвесно, а на море сверкали просто нестерпимо. На пляже уже никого не было. Вдруг Раймон что-то сказал Массону, что именно, я не расслышал, но в самом конце пляжа, очень далеко от нас, я заметил двух арабов в синих спецовках; они шли нам навстречу. Я посмотрел на Раймона, и он пробормотал: — Это они. Мы продолжали идти. Массон удивился, как арабы могли вы- следить нас. Я подумал, что они, вероятно, видели, как мы садились в автобус, и доглядели, что у Мари пляжная сумка, но я ничего не сказал. Арабы шли не спеша и все приближались к нам. Раскален- ный песок казался мне теперь красным. Мы шли в ногу. Расстояние между нами и арабами все сокращалось; когда оставалось лишь не- сколько шагов, они остановились. Раймон двинулся прямо к свое- му арабу. Тогда Раймон ударил его и кликнул Массона. Массон всей своей тушей навалился на второго и два раза его ударил. Араб упал в воду, лицом в песчаное дно, вокруг его головы поднимались и лопа- лись пузыри. Тем временем Раймон тоже ударил своего противника, искровянил ему лицо. Потом повернулся ко мне и сказал: «Посмо- три, как я его отделаю». Я крикнул: «Берегись, у него нож!» Однако араб уже вспорол Раймону руку и разрезал губу. Массон прыгнул к своему. Но второй араб поднялся и встал по- зади того, у которого был нож. Мы не смели пошевелиться. Те двое медленно отступали, не сводя с нас взгляда и угрожая ножом. Когда отошли подальше, повернулись и убежали, а мы остались на солн- цепеке. Раймон крепко стягивал предплечье платком, сквозь кото- рый капала кровь. Массон сказал, что надо тотчас разыскать доктора — он всегда проводит воскресенье на плато. Раймон соглашался пойти. Но как только он начинал говорить, у него булькала во рту кровь, вытекав- шая из раны. Поддерживая его, мы довольно быстро добрались до хижинки. Раймон сказал, что раны у него неглубокие и он может дойти. Он отправился с Массоном, а я остался, чтобы объяснить женщинам, что случилось. Мадам Массон плакала, а Мари слушала мой рассказ вся бледная. Около половины второго Раймон вернулся в сопровождении Массона. Рука у него была перевязана, угол рта заклеен липким пла- стырем. Доктор сказал ему, что это пустяки, но у Раймона вид был угрюмый. Массон пытался его рассмешить. Но он все молчал, По- том сказал, что спустится к морю и я пошел с ним. Мы долго шли по пляжу. Солнце палило нещадно. Свет его дробился на песке и на поверхности моря. У меня было такое впечат- ление, что Раймон знает, куда он идет, но, может быть, я ошибался. Мы пришли наконец к ручейку, протекавшему в песке за высокой 5554
скалой, в самом конце пляжа. И там мы увидели обоих наших ара- бов. Они лежали в своих засаленных спецовках. По виду оба были спокойны и почти что довольны. Наше появление их не испугало. Тот, который ударил Раймона ножом, молча смотрел на него. Вто- рой наигрывал на дудочке из тростника и, глядя на нас, непрестан- но повторял три ноты, которые мог извлечь из своей флейты. Кругом было только солнце и тишина, журчание ручейка и эти три ноты. Раймон полез в карман за револьвером, но его враг не пошевелился, и они молча смотрели друг на друга. Я заметил, что у того, кто играл на дудочке, пальцы на ногах широко расставле- ны. Раймон. не спуская глаз с противника, спросил меня: «Ухлопать его?» Я подумал, что, если я стану отговаривать, Раймон еще больше взвинтит себя и наверняка выстрелит. — Нет, — сказал я Раймону. — Схватитесь с ним врукопашную, а револьвер отдай мне. Если второй вмешается или первый выта- щит нож, я выстрелю. Раймон отдал мне револьвер, стальной ствол блеснул на солн- це. Но мы еще не двигались, как будто мир сомкнулся и сковал нас. Мы с арабами смотрели друг на друга в упор. Все замерло — и море, и песок, и солнце, и флейта, и ручей. В эту минуту я думал: придется или не придется стрелять? Но вдруг арабы стали пятиться, пятиться и юркнули за скалу. Тогда мы с Раймоном повернули обратно. Ему как будто стало лучше, и он все говорил, что пора ехать домой. Я проводил его до хижинка Массона, и, пока он поднимался по деревянной лестнице, я стоял внизу под палящим солнцем; в голове у меня гудело от жары: мне невмоготу было подняться по лестнице и опять разговаривать с женщинами. Ждать тут или пройтись, не все ли равно? И вскоре я вернулся на пляж и пошел по его кромке. Я шел долго. Вдалеке я видел темную глыбу скалы, окруженную радужны- ми отсветами солнца и водяной пыли. Я подумал о холодном ручье, протекавшем за скалой. Мне захотелось вновь услышать его журча- ние, убежать от солнца, от всяких усилии, от женских слез и отдох- нуть наконец в тени. Но когда я подошел ближе, то увидел, что враг Раймона вернулся. Он был один. Он лежал на спине, подложив руки под заты- лок — голова в тени, падавшей от утеса, все тело — на солнце. Его замасленная спецовка дымилась на такой жаре. Я немного удивил- ся: мне казалось, что вся эта история кончена, и пришел я сюда, со- всем не думая о ней. Как только араб увидел меня, он приподнялся и сунул руку в карман. Я, разумеется, нащупал в своей куртке ре- вольвер Раймона. Я был довольно далеко от него — метрах в десяти. Веки у него были опущены, но иногда я замечал его взгляд. Однако чаще его лицо, вся его фигура расплывались перед моими глазами в раскаленном воздухе. Я думал, что, стоит мне только повернуться, уйти, все будет кончено. Но ведь позади был огненный пляж, дрожащий от зноя воздух. Я сделал несколько шагов к ручью. Араб не пошевелился. Все-таки он был еще далеко от меня. Я больше не мог выносить не- стерпимый зной и шагнул вперед. Я знал, что это глупо, что я не спрячусь от солнца, сделав один шаг. Но я сделал шаг, только один шаг. И тогда араб, не поднимаясь, вытащил нож и показал его мне. Солнце сверкнуло на стали, и меня как будто ударили в лоб длин- ным острым клинком. В то же мгновение капли пота, вдруг потек- ли на веки, и глаза мне закрыла теплая плотная пелена, слепящая завеса из слез и соли. Я чувствовал только, как бьют у меня во лбу цимбалы солнца, а где-то впереди нож бросает сверкающий луч. Он сжигал мне ресницы, впивался в зрачки, и глазам было так больно. 5756
Все вокруг закачалось. Над морем пронеслось тяжелое жгучее дыхание. Как будто разверзлось небо и полил огненный дождь. Я весь напрягся, выхва- тил револьвер, ощутил выпуклость полированной рукоятки. Гашетка по- далась, и вдруг раздался сухой и оглушительный звук выстрела. Я стряхнул капли пота и сверкание солнца. Сразу разрушилось равновесие дня, нео- бычайная тишина песчаного берега, где только что мне было так хорошо.
Тогда я выстрелил еще четыре раза в непод- вижное тело, в которое пули вонзались незамет- но. Я как будто постучался в дверь несчастья че- тырьмя короткими ударами. Часть 2
ГЛАВА I Тотчас же после ареста меня несколько раз допрашивали. Но речь шла только об установлении личности. На первом допросе мое дело, казалось, никого не интересовало. Через неделю следователь, наоборот, смотрел на меня с любопытством. Но для начала он за- давал только обычные вопросы — фамилия, имя, местожительство, профессия, дата и место рождения. Потом осведомился — пригла- сил ли я адвоката. Я ответил, что нет, не приглашал, и спросил, раз- ве необходимо брать себе адвоката? Я считаю свое дело очень про- стым. Он улыбнулся и заметил: — Это ваше мнение. Но существует закон. Если вы не пригласи- те адвоката, мы сами назначим. Я нашел очень удобным, что суд заботится о таких мелочах. И сказал об этом следователю. Он согласился со мной и заметил в заключение, что закон о судопроизводстве составлен превосходно. Он показался мне очень неглупым и, в общем, симпатичным человеком, хотя и страдал нервным тиком — у него подергивался уголок рта. Уходя, я чуть было не протянул ему руку, но вовремя вспомнил, что я убийца. На следующий день ко мне в тюрьму пришел адвокат. Малень- кий и кругленький, довольно молодой, с тщательно прилизанными волосами. Несмотря на жару, на нем был темный костюм, крахмаль- ный воротничок и какой-то диковинный галстук с широкими черны- ми и белыми полосами. Он положил на мою койку портфель, который носил под мышкой, представился и сказал, что изучил материалы по моему делу. Очень сложное дело, но он не сомневается в успехе, если я буду с ним вполне откровенен. Я поблагодарил, и он сказал: 6564
— Ну что ж, давайте приступим. Он сел на койку и сообщил, что собирал сведения о моей лич- ной жизни. Выяснилось, что моя мать недавно умерла, находясь в богадельне. Следствие установило, что я «проявил бесчувствен- ность» в день маминых похорон. Адвокат хотел, чтобы я помог ему. Он спросил, было ли у меня тяжело на душе в тот день. В тот день, когда хоронили маму, я был очень утомлен и ужасно хотел спать. Поэтому я даже не давал себе отчета в том, что происходит. Однако могу сказать наверняка, что я предпочел бы, чтобы мама не умерла. Адвоката явно не удовлетворили мои слова, он произнес: «Этого недостаточно». И задумался. Потом спросил, могу ли я ска- зать, что в тот день я подавлял в душе свои естественные сыновние чувства. Я ответил: — Нет, не могу, это было бы ложью. Он как-то странно, пожалуй, с отвращением посмотрел на меня и зло заметил, что, во всяком случае, директор и служащие бо- гадельни будут вызваны на суд в качестве свидетелей и их показа- ния могут очень плохо для меня обернуться. Я возразил, что все это не имеет отношения к моему делу, а он в ответ сказал только, что, очевидно, я никогда не бывал под судом. Он ушел с очень недовольным видом. Мне хотелось удержать его, объяснить, что я рад был бы внушить ему симпатию к себе — не для того, чтобы он лучше защищал меня на суде, но, если можно так сказать, из естественного человеческого чувства. В скором времени меня опять повели на допрос. Шел третий час дня. Кабинет следова- теля заливало солнце, тюлевые занавески чуть-чуть смягчали слиш- ком яркий свет. Следователь предложил мне сесть и очень вежливо сказал, что «по непредвиденным обстоятельствам» мои адвокат не мог сегодня прийти. Но я имею право не отвечать следователю в от- сутствие адвоката, дождаться, когда он сможет присутствовать при допросе. Я сказал, что готов отвечать и без адвоката. Следователь надавил пальцем кнопку на письменном столе. Явился молодой се- кретарь суда и расположился со своей машинкой. Мы со следователем уселись поудобнее. Начался допрос. Прежде всего следователь сказал, что ему обрисовали меня как че- ловека молчаливого и замкнутого и он хотел бы узнать, верно ли это. Я ответил: — У меня никогда не бывает ничего интересного. Вот я и молчу. Он улыбнулся, как при первой нашей встрече, признал такую причину основательной и сказал: — Меня интересуете вы сами. Есть кое-что в вашем поступке, чего я не могу понять. Я уверен, что вы мне поможете разобраться. Я сказал, что все было очень просто. И он предложил мне под- робно описать, как прошел тот день. Я повторил все, что уже рас- сказывал ему: Раймон, пляж, купание, ссора, опять пляж, ручеек, солнце и пять выстрелов из револьвера. После каждой фразы он приговаривал: «Так! Так!» Когда я дошел до распростертого на зем- ле тела, он тоже сказал: «Так! Так!» Но предварительно он хотел бы задать мне несколько вопросов. И сразу же, без всяких переходов, спросил, любил ли я маму. Я ответил: — Да, как все. Секретарь, до тех пор равномерно стучавший но клавишам ма- шинки, вдруг как будто ошибся, спутался, нажав не ту букву, и ему пришлось отвести каретку обратно. А следователь снова, без всякой видимой логики, спросил, как я стрелял. Пять раз подряд? Я подумал и уточнил: сперва выстрелил один раз, а через несколько секунд еще четыре раза. 6766
— Почему же вы сделали паузу между первым и следующим выстрелами? Почему? Почему вы стреляли в распростертое на зем- ле, неподвижное тело? Я снова увидел перед собой багровый песок, почувствовал, как солнце обжигает мне лоб. Но на вопрос я ничего не ответил. И мое молчание как будто взволновало следователя. Он сел, взъерошил свою шевелюру и, навалившись локтями на стол, наклонился ко мне с каким-то странным видом: Я молчал. Вдруг он встал, широкими шагами прошел в дальний угол ка- бинета и выдвинул ящик шкафа для дел. Достал оттуда серебряное распятие и, высоко подняв его, вернулся на свое место. Совсем изме- нившимся, звенящим голосом он воскликнул: — Знаете ли вы, кто это? Я ответил: — Разумеется. И тогда он очень быстро, взволнованно сказал, что он верит в бога и убежден, что нет такого преступника, которого господь не простил бы, но для этого преступник должен раскаяться и уподо- биться ребенку, душа коего чиста и готова все воспринять. Он потря- сал распятием почти над самой моей головой. Он рухнул в кресло от негодования. Он сказал мне, что это невозможно: все люди верят в бога, даже те, кто отвратил от него лицо свое. Он был твердо убе- жден в этом, и, если б когда-либо в этом усомнился, жизнь его поте- ряла бы смысл. — Неужели вы хотите, — воскликнул он, — чтобы жизнь моя не имела смысла? По-моему, это меня не касалось, я так ему и сказал. Но он уже протягивал ко мне через стол распятие, указывал на Христа и кри- чал что-то безумное: 68
— Я христианин! Я молю его простить тебе грехи твои! Как мо- жешь ты не верить, что он умер на кресте ради тебя? Я прекрасно заметил, что он говорит мне «ты», но я уже устал от него. Жара становилась все удушливее. Обычно, когда мне хочет- ся избавиться от кого-нибудь, кто надоел мне своими разговорами, я делаю вид, будто соглашаюсь с ним. К моему удивлению, следователь возликовал. — Ведь ты же веришь, веришь и отныне возложишь на господа все надежды. Разумеется, я сказал, что нет. Он опять рухнул в кресло. По-ви- димому, он очень устал. Следователь внимательно, с некоторой гру- стью поглядел на меня и пробормотал: — Преступники, приходившие сюда, всегда плакали, видя этот образ скорби. Я хотел ответить: плакали они именно потому, что были пре- ступниками. Но тут мне пришла мысль, что ведь и я преступник. Но в тот день мы на этом кончили. В дальнейшем меня часто водили к следователю. Но там при- сутствовал адвокат. Допрос сводился к тому, что меня заставляли уточнять некоторые мои предыдущие показания. Или же следова- тель обсуждал с адвокатом пункты обвинения. Но по правде сказать, оба они и не думали при этом обо мне. Следствие шло одиннадцать месяцев, и могу сказать, что, к удивлению моему, за все это время единственной для меня радостью были те редкие минуты, когда сле- дователь, проводив меня до дверей своего кабинета, дружески пох- лопывал но плечу и говорил с таким сердечным видом: — На сегодня довольно, господин антихрист. ГЛАВА II О некоторых вещах я никогда не любил говорить. Когда меня заключили в тюрьму, я уже через несколько дней понял, что мне неприятно будет рассказывать об этой полосе своей жизни. Позднее я уже не находил важных причин для этого отвраще- ния. Первые дни я, в сущности, не был по-настоящему в тюрьме: я смутно ждал какого-нибудь нового события. Все началось лишь после первого и единственного свидания с Мари. С того дня, как я получил от нее письмо, с того дня я почувствовал, что тюремная ка- мера стала моим домом, и понял, что жизнь моя тут и остановилась. И однажды, когда я подтянулся на руках, ухватившись за прутья решетки, и подставлял лицо солнечному свету, вошел надзиратель и сказал, что меня вызывают на свидание. Я подумал, что пришла Мари. И действительно, это была она. Меня повели по длинному коридору, потом по лестнице и еще по одному коридору. Я вошел в очень светлую большую комнату с широким окном. Она была перегорожена двумя высокими решет- ками. Оставленное между этими решетками пространство отделяло посетителей от заключенных. Напротив себя я увидел загорелое ли- чико Мари; на ней было знакомое мне полосатое платье. Она плот- но прижалась к решетке и улыбалась мне изо всех сил. Я нашел, что она очень красива, но не сумел сказать ей это. — Ну как? — сказала она очень громко. — Ну как? — Как видишь! — Ты здоров? У тебя есть все, что тебе нужно? — Да, все. Мы замолчали. Мари по-прежнему улыбалась. Толстуха кри- 7170
чала во весь голос моему соседу, вероятно, своему мужу, высокому белокурому парню с открытым взгля- дом. Они продолжали разговор, начатый до меня. Мари тоже перешла на крик, сообщая, что Рай- мон передает мне привет, а я ответил: «Спасибо». Но сосед заглушил мой голос. — Хорошо ли он себя чувствует? Его жена засмеялась и ответила: — Превосходно, в полном здравии! Мой сосед слева, невысокий молодой парень с изящными руками, ничего не говорил. Я заметил, что он стоит напротив маленькой старушки и оба они при- стально смотрят друг на друга. В это время я смотрел на нее и мне хотелось сжать ее обнаженные плечи. Мне хотелось почувствовать ее атласную кожу, и я не очень хорошо знал, могу ли я надеяться на что-нибудь, кроме этого. Но Мари, несомненно, хотела сказать, что могу, так как все время улыбалась. Я видел лишь ее блестящие белые зубы и складочки в уголках глаз. Она крикнула: — Ты выйдешь отсюда, и мы поженимся! Я ответил: — Ты думаешь? — Но лишь для того, чтобы ска- зать что-нибудь. Тогда она заговорила очень быстро и по-преж- нему очень громко, что меня, конечно, оправдают и мы еще будем вместе купаться в море. А другая жен- щина, рядом с нею, вопила, что оставила корзинку с передачей в канцелярии, и перечисляла все, что принесла. Надо проверить, ведь передача дорого стоила. Другой мой сосед и его мать все смотрели друг на дру- га. А снизу все так же поднимался рокот арабской речи. Солнечный свет как будто вздувался парусом за стекла- ми широкого окна. Мне стало нехорошо, и я рад был бы уйти. От шума разболелась голова. И все же не хотелось расставаться с Мари. Не знаю, сколько времени прошло. Мари что-то говорила о своей работе и непрестанно улыбалась. В воз- духе сталкивались бормотание, крики, разговоры. Был только один островок тишины — как раз рядом со мной: невы- сокий юноша и старушка, молча смотрев- шие друг на друга. Постепенно, одного за другим, увели арабов. Как только ушел первый, все утихли. Маленькая старушка приникла к решетке, и в эту минуту над- зиратель подал знак ее сыну. Тот сказал: «До свидания, мама», а она, просунув руку между железных прутьев, долго и медленно махала ею. Потом пришла моя очередь. Мари показала руками, что обнимает меня. В дверях я обернулся. Она стояла непод- вижно, прижавшись лицом к решетке, и все та же судорожная улыбка растягива- ла ее губы. Немного погодя она написала мне. С этого дня и началось то, о чем мне 7372
не хотелось бы никогда вспоминать. Конечно, не надо преувеличивать: я пережил это легче, чем многие другие. В начале заключения самым тяже- лым было то, что в мыслях я все еще был на воле. Я представлял себе, как плещутся волны у моих ног и как я вхожу в воду и какое чувство освобождения испытываю, и вдруг я чувствовал, как тесно мне в стенах тюремной камеры. Так шло несколько ме- сяцев. Но потом у меня были лишь мысли, обыч- ные для арестанта. Были люди и несчастнее меня. Кстати сказать, эту мысль часто высказывала мама и говорила, что в конце концов можно привыкнуть ко всему. Впрочем, обычно я не заходил так далеко в своих рассужде- ниях. Трудно было в первые месяцы. Но именно усилие, которое пришлось мне делать над собою, и помогло их пережить. Меня, на- пример, томило влечение к женщине. Я почему-то завоевал симпа- тии тюремного надзирателя, сопровождавшего раздатчика, кото- рый приносил для арестантов пищу из кухни. Он-то и заговорил со мной о женщинах. Сказал, что заключенные больше всего жалуются на это. Я заметил, что я испытываю то же самое и считаю такое ли- шение несправедливым. — Ведь свобода — это женщины. А вас лишают свободы. Мне никогда не приходила такая мысль. Я согласился с ним. — Да, правда, — сказал я. — Иначе какое же это было бы нака- зание? — Вот-вот. Вы, я вижу, человек понятливый. Не то, что другие. Но в конце концов, они сами облегчают себя. И после этих слов надзиратель ушел. Мучился я еще из-за сигарет. Когда я поступил в тюрьму, у 75
меня отобрали пояс, шнурки от ботинок, галстук и все, что было в карманах, в том числе и сигареты. Когда меня привели в камеру, я попросил, чтобы мне отдали сигареты. Мне ответили, что это запре- щено. В первые дни было очень трудно. Пожалуй, без курева было тяжелее всего. Я сосал щепки, которые отрывал от топчана. Целые дни ходил по камере, и меня тошнило. Я не понимал, почему нам не дозволяется курить, ведь от этого никому зла не будет. Позднее я понял, что это тоже делается в наказание. Но к тому времени я уже отвык от курения, и это не было для меня карой. Однажды сторож сказал мне, что я сижу в тюрьме уже пять месяцев, я поверил, но осознать этого не мог. Для меня тянется все один и тот же день, хлынувший в мою камеру и заставлявший меня делать одно и то же. Когда сторож ушел, я посмотрел на себя в до- нышко своего жестяного котелка. Мне показалось, что мое отраже- ние оставалось серьезным, даже когда я пытался улыбнуться ему. Я покачал котелок перед собой. Улыбнулся, лицо мое сохраняло су- ровое и грустное выражение. День был на исходе, наступал час, о котором мне не хочется говорить, — час безымянный, когда из всех этажей тюрьмы поднимался вечерний шум и вслед за ним — тиши- на. Я подошел ближе к высоко прорезанному окошечку и при по- следних отблесках света еще раз посмотрел на свое отражение. Оно по-прежнему казалось серьезным, оно, несомненно, таким и было в эту минуту. Как раз тут я впервые за несколько месяцев ясно услы- шал свой голос. Я узнал в нем тот самый голос, который уже много дней звучал в моих ушах, и понял, что все это время я вслух разго- варивал сам с собой. Мне вспомнилось вдруг то, что сказала меди- цинская сестра на похоронах мамы. Нет, выхода не было, и никто не может себе представить, что такое сумерки в тюрьме. ГЛАВА III В сущности, первое лето очень быстро сменилось вторым. Я знал, что с наступлением знойных дней произойдет что-то новое. Мое дело назначено было к слушанию в последней сессии суда присяжных, а она заканчивалась в последних числах июня. Судеб- ное разбирательство открылось в самый разгар лета, когда в небе сверкало солнце. Адвокат заверил меня, что процесс займет два- три дня, не больше. — Ведь суд будет торопиться, — добавил он, — так как ваше дело не самое важное на этой сессии. Сразу же после него будет раз- бираться отцеубийство. За мной пришли в половине восьмого утра и в тюремной ма- шине доставили в здание суда. Два жандарма ввели меня в малень- кую томную комнату, где пахло затхлостью. Мы ждали, сидя около двери, за которой слышались голоса, оклики, стук передвигаемых стульев, шумная возня, напоминавшая мне празднества в нашем предместье, когда после концерта зал приготовляют для танцев. Жандармы сказали, что надо ждать, когда соберутся судьи, и один жандарм предложил мне сигарету, от которой я отказался. Немного погодя он спросил меня: — Ну как, страшно? Я ответил, что нет. Даже в некотором роде интересно; ведь я никогда не бывал на судебных процессах — не случалось. — Да, — заметил второй жандарм, — но в конце концов это надоедает. Вскоре в комнате задребезжал звонок. Тогда с меня сняли на- ручники. Отперли дверь и ввели меня в загородку для подсудимых. 7776
Зал был набит битком. Несмотря на опущенные шторы, солнце ко- е-где пробивалось, и от жары уже стало трудно дышать. Окна не от- воряли. Я сел, по бокам у меня встали жандармы, мои конвоиры. И в эту минуту я заметил перед собою ряд незнакомых лиц. Все они смотрели на меня: я понял, что это присяжные. Но не могу сказать, чем они отличались друг от друга. У меня было такое впечатление, будто передо мною сидят на скамье пассажиры трамвая и все эти безвестные люди с недоброжелательным любопытством пригляды- ваются к вошедшему, чтобы подметить в нем какие-нибудь странно- сти. Хорошо знаю, что это была дурацкая мысль: тут обсуждали не какие-нибудь странности, а преступления. Впрочем, разница не так уж велика. Однако мысль эта действительно мне явилась. У меня еще и голова немного кружилась в этом душном запер- том зале, где набилось столько пароду. Я посмотрел на публику и не мог различить ни одного лица. С некоторым трудом мне удалось по- нять, что вся эта суматоха из-за меня. Я сказал жандарму: «Сколько народу-то!» Он ответил, что всему причиной газетчики, и указал на группу людей, стеснившихся у стола ниже трибу- ны присяжных. Он сказал: «Вон они». Я спросил: «Кто?», и он повторил: «Газетчики». Оказалось, он знаком с одним из журналистов, и тот, увидев его, направился к нам. Это был человек уже в летах, приятной внешность, хотя лицо его подергивалось от нервного тика. Он горячо пожал руку жандарму. И тогда я заметил, что все в зале отыскивали и окликали знакомых, вели разговоры, словно в клубе, где приятно бывает встретиться с людьми своего круга. Отчасти этим и объяснялось воз- никшее у меня странное впечатление, будто я тут лишний, как непрошеный гость. Однако журна- лист, улыбаясь, заговорил со мной. Он выразил надежду, что все пройдет хорошо для меня. Я поблагодарил его, и он добавил: — Мы, знаете ли, немного раздули ваше дело. Лето — мерт- вый сезон для судебной хроники. Только вот ваша история да от- цеубийство представляют некоторый интерес. Затем он мне указал в той группе, из которой пришел, ни- зенького человечка, похожего на разжиревшего хорька и очень за- метного по огромным очкам в черной оправе. Он мне сказал, что это специальный корреспондент большой парижской газеты. — Правда, он приехал не ради вас. Ему поручено написать о процессе отцеубийцы, но заодно его попросили сообщить по теле- графу и о вашем деле. Я опять чуть было его не поблагодарил. Но подумал, что это было бы смешно. Он приветливо помахал мне рукой, и мы расста- лись. Потом ждали еще несколько минут. Появился мой адвокат, уже в мантии, окруженный своими со- братьями. Он направился к журналистам, обменялся с ними рукопожатием. Они перекидывались шутка- ми, смеялись, вели себя очень непринужденно до тех пор, пока в зале не зазвенел звонок. Все сели на свои места. Мой адвокат подошел ко мне, пожал мне руку и дал совет отвечать очень коротко на вопросы, кото- рые мне будут задавать, ничего не говорить по своему почину и во всем положиться на него. Слева от меня раздался шум отодвигаемого стула, и я увидел там вы- сокого, худого человека в красной ман- тии и в старомодном пенсне, в эту мину- ту он садился, аккуратно оправляя свое 7978
судейское одеяние. Это был прокурор. Судебный пристав возвестил: «Суд идет!» И в эту минуту зарычали два больших вентилятора. Во- шли трое судей — двое в черном, третий в красном, — с папками под мышкой, и быстрым шагом направились к трибуне, возвышавшей- ся над залом. Все трое сели в кресла, человек в красной мантии — посередине и объявил судебное заседание открытым. Судебный пристав зачитал список фамилий, и они привлекли мое внимание. В рядах публики, до сих пор остававшейся для меня безликой, один за другим поднялись со скамей, а затем вышли в маленькую боковую дверцу директор и сторож богадельни, старик Томас Перес, Раймон, Массон, Саламано и Мари. Она тревожно по- смотрела на меня и сделала мне знак. Я удивился, что не заметил их всех раньше; вдруг встал вызванный последним по списку Се- деет. Но мне некогда было размышлять: заговорил председатель суда. Он сказал, что скоро начнется важнейшая часть процесса — прения сторон и он считает излишним напоминать, что публика должна соблюдать при этом полное спокойствие. Присяжные за- седатели вынесут справедливый приговор, руководясь духом пра- восудия, и да будет всем известно, что при малейшем инциденте он прикажет очистить зал. Первым начали допрашивать меня. Председатель задавал во- просы спокойно и, как мне показалось, с оттенком сердечности. Он еще раз «установил мою личность», и, хоть меня раздражала эта процедура, я подумал, что, в сущности, она довольно естественна: ведь какая была бы страшная ошибка, если б стали судить одно- го человека вместо другого. Затем председатель начал пересказы- вать, что я совершил, и при этом поминутно спрашивал: «Так это было?» Каждый раз я по указаниям своего адвоката отвечал: «Да, господин председатель». Допрос шел долго, так как председатель 81
рассказывал все очень подробно. Тем временем журналисты пи- сали. Я чувствовал на себе взгляд самого молодого из них и той маленькой женщины-автомата. Предсидатель сказал, что должен теперь затронуть вопросы, как будто и не имеющие отношения к моему делу, но, быть может, касающиеся его очень близко. Я по- нял, что он опять будет говорить о маме, и почувствовал, как мне это надоело. Он спросил, почему я поместил маму в богадельню. Я ответил, что у меня не было средств на то, чтобы обеспечить ей уход и лечение. Председатель сказал тогда, что он не хочет оста- навливаться на этом, и спросил у прокурора, не желает ли тот за- дать мне какой-нибудь вопрос. Прокурор, не глядя на меня и чуть ли не повернувшись ко мне спиной, заявил, что с разрешения господина председателя суда он хотел бы узнать, было ли у меня намерение убить араба, когда я один вернулся к ручью. Все потом было непонятно, во всяком случае для меня. Судьи о чем-то поговорили между собой, и председатель объявил, что на- значается перерыв, после которого заседание возобновится и бу- дут выслушаны свидетели. Мне опять некогда было поразмыслить. Меня увели, посади- ли в тюремный фургон, отвезли в тюрьму, и там я поел. Очень ско- ро, так скоро, что я ничего еще не почувствовал, кроме усталости, за мной пришли, все началось снова, и я оказался в том же зале, перед теми же лицами. Только жара стала еще удушливее. И ка- ким-то чудом уже у каждого присяжного, у прокурора, у моего ад- воката и у некоторых журналистов появились соломенные веера. Я вытер пот со лба, но немного пришел в себя и понял, где на- хожусь, лишь в ту минуту, когда услышал, что произнесли фамилию директора богадельни. Его спросили, жаловалась ли на меня мама, и он ответил, что да, жаловалась, но все его подопечные страдают этой манией, они всегда жалуются на своих близких. На следующий вопрос он ответил, что его удивило мое спокойствие в день похорон. Директор тогда уставился на кончики своих ботинок и сказал, что я не захотел посмотреть на свою усопшую мать, ни разу не заплакал и уехал сейчас же после похорон, не проведя ни одной минуты в со- средоточенной печали у ее могилы. Его удивило еще одно обстоя- тельство, что я не знаю точно, сколько лет было моей маме. После этого последовало краткое молчание, а затем председатель спросил, действительно ли директор говорил обо мне. Спросив присяжных и моего адвоката, нет ли у них вопросов к директору богадельни, председатель суда выслушал показания сторожа. Повторился тот же церемониал, как и для всех других. Подойдя к месту свидетелей, сторож посмотрел на меня и отвел взгляд. Он ответил на вопросы, которые ему задавали. Сказал, что я не хотел посмотреть на маму, что я курил, что я уснул у гроба, что я пил кофе с молоком. Я почувствовал, как это возмутило всех при- сутствующих, и в первый раз понял тогда, что я виноват. — Да, господа присяжные учтут это обстоятельство. И они сделают вывод, что посторонний человек мог предложить кофе, но сын должен был отказаться, а не распивать кофе у гроба матери, давшей ему жизнь. Сторож вернулся на свое место. Когда пришла очередь Томаса Переса, одному из судебных приставов пришлось поддерживать его под руку, чтобы он мог пред- стать перед судьями. Перес сказал, что он больше знаком был с моей матерью, а меня видел только один раз — в день похорон. Его спро- сили, что я делал в тот день, и он ответил: — А вы видели, что он не плакал? 8382
Перес ответил: — Нет. В публике засмеялись. А мой адвокат, откинув широкие рукава своей мантии, сказал: — Вот характер этого процесса. Все — правда, и ни в чем нет правды! Прокурор, нахмурившись, тыкал острием карандаша в надпи- си на ярлыках судебных папок. После пятиминутного перерыва, во время которого мой адво- кат сказал, что все идет превосходно, заслушали показания Селеста, вызванного в качестве свидетеля защиты, то есть для моей защиты. Селест время от времени бросал на меня взгляды и теребил в руках панаму. Его спросили, был ли я его клиентом, и он сказал: — Не только клиентом, но и другом. Спросили, что он думает обо мне, и он ответил, что я был чело- веком. А что он понимает под этим? Он ответил, что всем известно значение этого слова. Замечал ли он, что у меня замкнутый харак- тер, но Селест признал только то, что я не любил болтать всякие пу- стяки. Еще его спросили, что он думает о моем преступлении. Он положил тогда руки на барьер, и видно было, что он заранее приго- товился к ответу. Он сказал: — По-моему, это несчастье. А что такое несчастье — известно. Перед ним все беззащитны. Так вот, по-моему, это несчастье! Он хотел продолжить свою речь, но председатель суда сказал: «Хорошо, достаточно» и поблагодарил его. Селест все стоял, как видно, он растерялся. Но, спохватившись, заявил, что хочет еще ко- е-что сказать. Его попросили говорить короче. И он еще раз повто- рил, что это было несчастье. А председатель сказал: — Да, разумеется. Но мы здесь как раз и находимся для того, чтобы судить такого рода несчастья. Благодарим вас. Однако Селест, исчерпав в своих показаниях все, что ему под- сказывали его жизненный опыт и его добрая воля, не уходил. Он повернулся ко мне, и мне показалось, что его глаза блестят от слез, а губы дрожат. Он как будто спрашивал меня, чем еще он может мне помочь. Я ничего не сказал, не сделал никакого жеста, но впервые в жизни мне хотелось обнять мужчину. Председатель повторил, что свидетель может быть свободен. Селест отошел и сел в зале. Он оставался там до конца заседания: наклонившись вперед и упираясь локтями в колени, он держал в руках свою панаму и внимательно слушал все, что говорилось. Вошла Мари. Она надела на этот раз шляпу и по-прежнему была красива. Правда, с распущенными волосами она мне больше нравилась. С того места, где я находился, мне хорошо были видны очертания ее маленьких грудей, нижняя пухлая губка. Мари, по-ви- димому, очень волновалась. Ее сразу же спросили, давно ли она зна- кома со мной. Она указала то время, когда работала в нашей кон- торе. Председатель пожелал узнать, каковы ее отношения со мной. Мари сказала, что она моя подруга; на следующий вопрос ответила, что действительно должна была выйти за меня замуж. Прокурор, листавший материалы дела, подшитые в папку, вдруг спросил, ког- да началась наша связь. Мари указала дату. Прокурор заметил с рав- нодушным видом, что, по его подсчетам, это произошло на другой день после смерти моей матери. Потом с некоторой иронией ска- зал, что ему не хотелось бы вдаваться в подробности столь щекот- ливого обстоятельства и ему понятна стыдливость Мари, но долг требует от него подняться выше условностей. А поэтому он просит свидетельницу вкратце сообщить, как мы с ней провели тот день. Мари не хотела говорить, но прокурор настаивал, и она рассказа- 8584
ла, как мы купались, как ходили в кино и как после сеанса пришли ко мне домой. Прокурор сказал, что на основании показаний Мари на предварительном следствии он навел справки о программах ки- нотеатров в вышеуказанный день. Он добавил, что Мари, вероятно, сама сообщит сейчас, какая картина шла тогда. Почти беззвучным голосом она и в самом деле сказала, что мы с ней смотрели фильм с участием Фернанделя. Когда она кончила, в зале стояла мертвая тишина. Поднялся прокурор, суровый, важный, и голосом, показав- шимся мне по-настоящему взволнованным, отчеканил, указывая на меня пальцем: — Господа присяжные заседатели, на следующий день после смерти своей матери этот человек купался в обществе женщины, вступил с нею в связь и хохотал на комическом фильме. Больше мне нечего вам сказать. Он сел. В зале по-прежнему стояла тишина. И вдруг Мари раз- рыдалась и закричала, что все это не так, все по-другому, что ее при- нудили говорить совсем не то, что она думала, что она хорошо меня знает и что я ничего дурного не сделал. Но по знаку председателя су- дебный пристав вывел ее, и заседание пошло дальше. Вслед за Мари давал показания Массон, которого едва слушали. Он заявил, что я порядочный человек и «скажу больше, честный человек». Едва слу- шали и старика Саламано, когда он вспоминал, что я жалел его со- баку, а на вопрос обо мне и о моей матери ответил, что мне больше не о чем было говорить с нею и поэтому я поместил маму в убежище для престарелых. — Надо понять, — говорил Саламано, — понять надо. Но по-видимому, никто не понимал. Его увели. Затем наступила очередь Раймона, последнего в списке свиде- телей. Раймон слегка кивнул мне и сразу же сказал, что я невиновен. 87
Но председатель суда заявил, что от него требуют не оценки моих действий, а изложения фактов. Свидетель должен ждать вопросов и отвечать на них. Ему предложили уточнить, каковы были его отно- шения с убитым арабом. Воспользовавшись случаем, Раймон заявил, что покойный его возненавидел с тех пор, как Раймон дал пощечину его сестре. Однако председатель спросил у него, не было ли у жерт- вы преступления причины ненавидеть и меня. Раймон ответил, что я оказался на пляже случайно. Тогда прокурор спросил, как случи- лось, что письмо, послужившее началом трагедии, было написано мною. Раймон ответил, что это чистейшая случайность. Прокурор возразил, что во всей этой истории слишком уж много взваливают на случайность. Он пожелал узнать, случайно ли я не всту- пился за любовницу Раймона, когда тот избивал ее, случайно ли я выступил свидетелем в полицейском участке и случайно ли мои показания были даны в пользу Раймона или я это сде- лал из любезности. Под конец председатель спросил, на ка- кие средства Раймон существует, и, когда тот ответил: «Я кладовщик», прокурор объявил присяжным засе- дателям, что, как всем известно, этот свидетель — профессиональный су- тенер. А подсудимый Мерсо — его сообщник и приятель. Суд разби- рает сейчас гнусную драму самого низкого пошиба, осложненную тем фактом, что виновник ее — чудови- ще в моральном отношении. Раймон хотел было защитить себя, а мой ад- вокат выразил протест, но им обоим сказали, что надо дать прокурору закон- чить выступление. Прокурор сказал: — Мне осталось добавить очень не- много. Подсудимый был вашим другом? — спросил он Раймона. — Да, — ответил Раймон, — он был моим приятелем. Тогда прокурор задал и мне тот же вопрос. Я поглядел на Раймона, и он не отвел глаз. Я ответил: — Да. Прокурор повернулся к заседате- лям и провозгласил: — Тот самый человек, который на другой день после смерти матери предавался самому постыдному распутству, совершил убийство по ничтожному поводу, желая свести со своей жертвой счеты из-за грязного, мерзкого дела. Потом он сел. Но мой адвокат, потеряв терпение, всплеснул руками так, что рукава мантии откинулись, открыв накрахмален- ную сорочку, и воскликнул: — Да что же это наконец! В чем обвиняют подсудимого? В том, что он похоронил мать, или в том, что он убил человека? В публике засмеялись. Но прокурор опять встал и, задрапи- ровавшись в свою мантию, заявил, что надо обладать наивностью почтенного защитника, чтобы не почувствовать, какая глубокая, страшная и нерасторжимая связь существует между двумя этими, казалось бы, различными фактами. — Да, — патетически воскликнул он, — я обвиняю этого челове- ка в том, что он хоронил свою мать, будучи преступником в сердце! 8988
Мой адвокат пожал плечами и вытер платком мокрый от пота лоб. Все же он, видимо, растерялся, и я почувствовал, что дело пово- рачивается плохо для меня. Заседание кончилось. Выйдя из здания суда и направляясь к машине, я вдруг ощутил в эти короткие мгновения знакомые запахи и краски летнего вечера. В темноте быстро катившегося тюремного фургона до меня, словно из пучины усталости, один за другим до- носились привычные шумы города, которые я так любил, потому что в эти часы и мне случалось радоваться жизни. Крики мальчи- шек-газетчиков, оглашающие уже прохладный воздух, щебет засы- пающих птиц в сквере, оклики лоточников, продающих бутербро- ды, жалобный визг трамваев на крутых поворотах и смутный гул, раздающийся где-то вверху, в небе, перед тем, как мрак ночной низ- ринется оттуда на гавань, — все эти звуки указывали мне, как слепо- му, привычный путь, ведь я так хорошо знал его, прежде чем попал в тюрьму. Да, то был сумеречный час, в который когда-то давно у меня бывало спокойно на душе. Впереди меня всегда ждал сон — легкий сон без сновидений. А теперь все изменилось; ведь ночью я, не смыкая глаз, буду ждать утра и возвращаюсь я сейчас в одиноч- ную камеру. Итак, знакомые пути, пролегающие и летних небесах, могли с одинаковым успехом вести и к тюремным кошмарам и к не- винным снам. ГЛАВА IV Даже сидя на скамье подсудимых, всегда бывает интересно услышать, что говорят о тебе. Могу сказать, что и в обвинительной речи прокурора и в защитительной речи адвоката обо мне говори- лось много, но, пожалуй, больше обо мне самом, чем о моем престу- плении. И так ли уж были отличны друг от друга речи обвинителя и защитника? Адвокат воздевал руки к небу и, признавая меня ви- новным, напирал на смягчающие обстоятельства. Прокурор прости- рал руки к публике и громил мою виновность, не признавая смяг- чающих обстоятельств. И несмотря на то, что я мог повредить себе, меня порою так и подмывало вмешаться, тогда адвокат говорил мне: «Молчите, это будет для вас лучше!» Вот и получилось, что мое дело разбиралось без меня. Все шло без моего участия. Мою судьбу решали, не спрашивая моего мнения. Время от времени мне очень хотелось прервать этих говорунов и спросить: «А где тут подсуди- мый? Он ведь не последняя фигура и должен сказать свое слово!» Да и надо признаться, интерес, который вызывают судебные выступле- ния, не долго длится. Поразили меня и запомнились только отдель- ные фразы, жесты или патетические тирады, совершенно, однако, оторванные от общей картины. Суть его обвинения, если я правильно понял, была в том, что я совершил предумышленное убийство. По крайней мере он пытался это доказать. Он так и говорил: — Я докажу это, господа, двояким способом. Сначала при ос- лепительном свете фактов, а затем при том мрачном свете, который даст мне психология преступной души обвиняемого. Он перечислил вкратце эти факты, начиная со смерти мамы. 9190
и, наконец, вернулся домой, приведя с со- бой Мари. Я не сразу понял, что речь идет о ней, потому что он сказал «свою любов- ницу», а для меня она была Мари. Затем он перешел к истории с Раймоном. Я нашел, что его рассуждения не лишены логики. То, что он утверждал, было правдоподобно. По сговору с Раймоном я написал письмо, что- бы завлечь его любовницу в ловушку, где ее ждали побои «со стороны человека сомни- тельной нравственности». Я затеял на пля- же ссору с противниками Раймона. Раймону были нанесены ранения. Я попросил у него револьвер. Вернулся на пляж один, чтобы воспользоваться этим оружием. Я замыслил убить араба и сделал это. И «чтобы быть уве- ренным, что дело сделано хорошо», я после первого выстрела всадил в простертое тело Напомнил о моей бесчув- ственности, о том, что я не знал, сколько лет было маме, и о том, что я купал- ся на другой день в обще- стве женщины, ходил в кино смотреть Фернанделя еще четыре пули — спокойно, уверенно и, так ска- зать, «во зрелом размышлении». — Вот, господа, — сказал прокурор, — я вос- становил перед вами ход событий, которые при- вели этого человека к убийству, совершенному им вполне сознательно. Я на этом настаиваю, — сказал он. — Ведь здесь речь идет не о каком-ни- будь обыкновенном убийстве, о преступлении в состоянии аффекта, в котором мы могли бы най- ти смягчающее обстоятельство. Нет, подсудимый умен, господа, это несомненно. Вы слышали его, не правда ли? Он умеет ответить. Ему понятно зна- чение слов. И про него нельзя сказать, что он дей- ствовал необдуманно. Итак, я услышал, что меня считают умным. Но я не очень хорошо понимал, почему столь обыкновенное человеческое качество может стать неопровержимым доказательством моей преступ- ности. Право, это так меня поразило, что я уже не слушал прокурора до того момента, когда он про- изнес: — Но выразил ли он сожаление? Нет, госпо- да. В течение многих месяцев следствия ни разу этого человека не взволновала мысль, что он со- вершил ужасное злодеяние. 9392
Тут он повернулся ко мне и, указывая на меня пальцем, принял- ся укорять меня с каким-то непонятным неистовством. Разумеется, я не мог не признать, что кое в чем он прав: ведь я и в самом деле не очень сожалел о своем поступке. Но такое озлобление прокурора меня удивляло. Мне хотелось попытаться объяснить ему искренне, почти что дружески, что я никогда ни в чем не раскаивался по-насто- ящему. Меня всегда поглощало лишь то, что должно было случиться сегодня или завтра. Но разумеется, в том положении, в которое меня поставили, я ни с кем не мог говорить таким тоном. Я не имел права проявлять сердечность и благожелательность. И я решил еще послу- шать прокурора, так как он стал говорить о моей душе. Он сказал, что попытался заглянуть в мою душу, но не нашел ее. «Да, господа присяжные заседатели, не нашел». Он говорил, что у меня в действительности нет души и ничто человеческое, никакие принципы морали, живущие в сердцах людей, мне недоступны. — Мы, конечно, не станем упрекать его за это. Можно только пожалеть, что у него нет души, — ведь раз ее нет, ее не приобре- тешь. Но суд обязан обратить терпимость, эту пассивную доброде- тель, в иную, менее удобную, но более высокую добродетель — пра- восудие. Особенно в тех случаях, когда такая пустота сердца, какую мы обнаружили у этого человека, становится бездной, гибельной для человеческого общества. И тут он стал говорить о моем отно- шении к маме. — Господа присяжные заседатели, завтра мы будем судить са- мое страшное из всех преступлений — отцеубийство. Он заявил, что воображение наше отступает перед столь гнус- ным злодеянием. Он смеет надеяться, что правосудие не проявит слабости и по заслугам покарает злодея. Но он не боится сказать, что ужас, который внушает ему это преступление, почти не уступает тому ужасу, который он испытывает перед моей бесчувственностью. По его мнению, человек, который морально убил свою мать, сам исключил себя из общества людей, как и тот, кто поднял смертоу- бийственную руку на отца, давшего ему жизнь. Во всяком случае, первый показал дорогу второму, в некотором роде был его провоз- вестником и узаконил его злодеяние. — Уверен, господа, — добавил он, возвышая голос, — вы не сочте- те чересчур смелым мое утверждение, что человек, сидящий сейчас перед нами на скамье подсудимых, отвечает и за то убийство, которое мы будем судить завтра. Пусть же он понесет должное наказание. Тут прокурор вытер платком свое лицо, блестевшее от пота. По- том сказал, что, как ни горестны его обязанности, он выполнил их с твердостью. Он заявил, что я порвал всякую связь с человеческим об- ществом, попрал основные его принципы и не могу взывать о состра- дании, ибо мне неведомы самые элементарные человеческие чувства. — Я требую у вас головы этого преступника, — гремел он, — и требую ее с легким сердцем! Ведь если мне и случалось на протяже- нии уже долгой моей судебной деятельности требовать смертной каз- ни подсудимого.Еще никогда я не понимал так, как сегодня, что этот тяжкий мой долг диктуется, подкрепляется, озаряется священным сознанием властной необходимости и тем ужасом, который я испы- тываю перед лицом человека, в коем можно видеть только чудовище. Я поднялся и, поскольку мне давно хотелось заговорить, сказал первое, что пришло в голову, — у меня не было намерения убить того араба. Председатель заметил, что это уже определенное утвержде- ние и что до сих пор он плохо понимал мою систему защиты. Он будет очень рад, если я до выступления моего адвоката уточню, ка- кими мотивами был вызван мой поступок. Я быстро сказал, путаясь в словах и чувствуя, как я смешон, что все случилось из-за солнца. В 9594
зале раздался хохот. Мой адвокат пожал плечами. Ему тут же дали слово. Но он заявил, что уже поздно — речь его займет несколько часов — и он просит назначить его выступление после обеденного перерыва. Суд согласился. Во второй половине дня лопасти больших вентиляторов опять перемешивали в зале заседаний плотный воздух, опять двигались, все в одну сторону, маленькие разноцветные веера присяжных за- седателей. Мне казалось, что защитительная речь моего адвоката никогда не кончится. Но в какую-то минуту я насторожился, потому что он сказал: «Да, я убил — это правда». И дальше, продолжая в том же тоне, все говорил: «Я». Я очень удивился. Наклонившись к жан- дарму, я спросил, почему адвокат так говорит. Жандарм буркнул: 9796
«Молчи» и немного погодя ответил: «Все адвокаты так делают». А я подумал, что опять меня отстраняют, будто я и не существую, и в известном смысле подменяют меня. Впрочем, я уже был далеко от зала суда. К тому же мой адвокат казался мне смешным. Он скомкал свой тезис о самозащите, вызванной поведением араба, зато тоже заговорил о моей душе. Мне показалось, что у него куда меньше ора- торского таланта, чем у прокурора. — Я тоже заглянул в эту душу, — сказал он, — но в противопо- ложность уважаемому представителю прокуратуры я многое нашел в ней и могу сказать, что я читал в ней как в раскрытой книге. Он прочел там, что я честный, усердный, неутомимый труже- ник, преданный той фирме, в которой служил, человек, любимый всеми и сострадательный к несчастьям ближних. По его словам, я был примерным сыном, содержавшим свою мать до тех пор, пока мог это делать. — Под конец жизни матери он поместил ее в приют для пре- старелых, надеясь, что там она найдет комфорт, который сам он при своих скромных средствах не мог ей предоставить. Удивляюсь, го- спода, — добавил он, — что поднялся такой шум вокруг этого прию- та. Ведь если бы понадобилось доказывать пользу и высокое значе- ние таких учреждений, то достаточно было бы сказать, что средства на них отпускает само государство. Адвокат даже не упомянул о похоронах, и я почувствовал, что это пробел в его речи. Впрочем, из-за всех этих бесконечных фраз, бесконечных дней судебного разбирательства, бесконечных часов, когда столько рассуждали о моей душе, у меня кружилась голова, мне казалось, что вокруг льются волны мутной реки. Помню, как в середине речи моего адвоката через весь зал, че- рез места для судей, места для публики пронесся и долетел до меня приятный звук рожка, в который трубил мороженщик. И на меня нахлынули воспоминания о прежней жизни, той, что мне уж боль- ше не принадлежит, жизни, дарившей мне очень простые, но не- забываемые радости: запахи лета, любимый квартал, краски заката в небе, смех и платья Мари. А от всего ненужного, зряшного, того, что я делал в этом зале, мне стало тошно, и я хотел только одного: поскорее вернуться в камеру и уснуть. Я едва слышал, как мой за- щитник вопил в заключение своей речи, что присяжные заседате- ли, конечно, не захотят послать на гильотину честного труженика, погубившего себя в минутном ослеплении, что в моем деле имеют- ся смягчающие обстоятельства, а за свое преступление я уже несу и вечно буду чести тягчайшую кару — неизбывное раскаяние и укоры совести. Был объявлен перерыв, и адвокат, казалось, еле живой, сел на свое место. Но коллеги потянулись к нему для рукопожатия. Я слышал их восклицания: «Великолепно, дорогой мой!» Один даже призвал меня в свидетели. «Правда?» — сказал он. Я подтвердил, но мое одобрение не было искренним — я очень устал. А день уже клонился к вечеру, жара спадала. По некоторым звукам, доносившимся с улицы, я угадывал, что наступает сладост- ный час сумерек. А то, чего ждали все здесь собравшиеся, касалось только меня. Я еще раз посмотрел на публику. Все были такими же, как и в первый день. Я встретился взглядом с журналистом в сером пиджаке и с женщиной-автоматом. И тут я подумал, что еще ни разу с самого начала процесса не отыскивал взглядом Мари. Я не поза- был ее, но у меня было слишком много дел. Я увидел, что она си- дит между Селестом и Раймоном. Она сделала мне легкий знак, как будто хотела сказать: «Наконец-то!», и я увидел улыбку на ее встре- воженном лице. Но мое сердце так и не раскрылось, я даже не мог ответить на ее улыбку. 9998
Суд возвратился. Очень быстро зачитали список вопросов, обращенных к присяжным заседателям. Я расслышал: «виновен в убийстве»… «предумышлен- ность»… «смягчающие обстоятельства». Присяжные вышли из зала, а меня увели в ту маленькую комнату.
Ко мне подошел мой адвокат и очень пространно, с такой уверенно- стью, с такой сердечностью, с какой еще ни разу не говорил со мной, сообщил, что все идет хорошо и я отделаюсь несколькими годами тюрьмы или каторги. Его тактика, оказывается, состояла в том, что- бы не навязывать присяжным заседателям определенных предло- жений и тем самым не сердить их. Он объяснил мне, что в таких процессах, как мой, нельзя рассчитывать на кассацию приговора из-за каких-нибудь нарушений формальностей. Это мне показалось очевидной истиной, и я согласился с его соображениями. — Во всяком случае, — сказал мне адвокат, — можно просить о помиловании. Однако я уверен, что исход будет благоприятным. Мы ждали очень долго, думается, около часа. Наконец раздал- ся звонок. Адвокат пошел в зал, сказав мне: «Сейчас старшина при- сяжных заседателей прочтет их ответы. Вас введут в зал только для объявления приговора». Захлопали двери. По лестницам побежали люди, я не понял где: близко или далеко. Потом я услышал, как в зале суда чей-то го- лос глухо читает что-то. А когда опять раздался звонок и отворилась дверь в загородку для подсудимых, на меня надвинулось молчание зала, молчание и странное ощущение, охватившее меня, когда я за- метил, что молодой журналист отвел глаза в сторону. Я не взглянул на Мари. Я не успел, потому что председатель суда объявил — в ка- кой-то странной форме — «от имени французского народа», что мне отрубят голову и это будет произведено публично, на площади. И тогда у всех на лицах я прочел одно и то же чувство. Жандармы ста- ли очень деликатны со мной. Адвокат положил свою ладонь на мою руку. Я больше ни о чем не думал. Но председатель суда спросил, не хочу ли я что-нибудь добавить. Я подумал и сказал: «Нет». И тогда меня увели. 103
ГЛАВА V Я в третий раз отказался принять священника. Мне нечего ему сказать, я не хочу с ним говорить, я и без того очень скоро его увижу. Сейчас меня интересует другое: как избежать механического хода событий, узнать, есть ли выход из неизбежного. Меня перевели в другую камеру. Теперь, когда я лежу на койке, то вижу небо, одно лишь небо. И время провожу в том, что созерцаю, как на светлом его лике постепенно меркнут краски и день сменяется ночью. Ло- жусь, подкладываю руки под голову и жду. Не знаю, сколько раз я задавался вопросом, бывали ли случаи, когда смертники усколь- зали от неумолимого механизма, исчезали раньше казни, прорвав полицейские кордоны. Я корил себя за то, что не обращал прежде внимания на рассказы о казнях. Следовало интересоваться этим во- просом. Никогда не знаешь, что может с тобой случиться. Как и все, я читал в газетах отчеты репортеров. Но несомненно, существуют работы, специально посвященные казням, а меня никогда не тя- нуло заглянуть в эти книги. Быть может, там я нашел бы рассказы о побегах. Быть может, я узнал бы, что хоть в одном случае колесо остановилось, и один раз, хотя бы один только раз, случай и удача что-то изменили в его назначенном, предустановленном движении. Один раз! В известном смысле мне этого было бы достаточно. Мое сердце довершило бы остальное. Газеты часто писали о долге пре- ступников перед обществом, о том, что смертная казнь — это уплата долга. Но такие тирады ничего не говорят воображению. То ли дело возможность бегства, возможность нарушить установленный риту- ал, совершить безумный поступок, который даст всяческие надеж- ды. Разумеется, надежды особого порядка: надежды на то, что тебя схватят и прикончат на углу улицы или всадят тебе на бегу пулю в затылок. Но во зрелом размышлении такая роскошь была для меня совершенно недоступна — механизм казни не выпустит меня. При всем желании я не мог согласиться с наглой неизбежно- стью. Ведь существовало такое нелепое несоответствие между при- говором, обосновавшим ее, и невозмутимым действием механизма казни с того момента, как суд вынес решение. То, что приговор был зачитан не в пять часов вечера, а в восьмом часу, что он мог быть совсем другим, что его вынесли податливые, угодливые люди да еще приплели к нему французский народ (понятие расплывчатое и имеющее к данному случаю такое же отношение, как немецкий или китайский народ) — все это, по-моему, в значительной мере лишало серьезности подобное решение. Однако я должен был признать, что с той секунды, как оно было принято, последствия его стали столь же несомненны, столь же серьезны, как наличие тюремной стены, вдоль которой я вытягивался, лежа на койке. В эти часы мне вспоминалась история с моим отцом, о кото- рой мне рассказывала мама. Я его не знал. И из всего, что я слы- шал о нем, пожалуй, точнее всего был мамин рассказ: оказывается, отец ходил смотреть на казнь какого-то убийцы. Ему становилось плохо при одной мысли об этом зрелище. Но все-таки он пошел, а когда вернулся домой, его рвало почти все утро. После этого рас- сказа я почувствовал некоторое отвращение к отцу. Однако теперь я понимал его: ведь это было так естественно. Как же я не знал, что нет ничего важнее смертной казни и что, в общем, это единствен- но интересное для человека зрелище. Если я когда-нибудь выйду из тюрьмы, то непременно буду ходить смотреть, как отрубают людям головы. Впрочем, напрасно я думал о такой возможности, напрасно представлял себе, что вот меня выпустили на свободу, и я на рассве- 105104
те стою за кордоном полицейских, так сказать, по другую сторону, и гляжу на казнь, а потом меня рвет от такого зрелища, — от этих мыслей радость ядовитой волной переполняла мое сердце. Право, все это было сущее безрассудство: тотчас же меня охватывал холод, такой ужасный холод, что я весь съеживался, дрожал под одеялом и стучал зубами, не в силах от этого удержаться. В общем, гильотина — это верная смерть. Это дело решенное, комбинация определенная, установленная раз и навсегда и беспово- ротно. Если нож гильотины в виде исключения промахнется, удар повторят. Приговоренному оставалось только пожелать, как это ни неприятно, чтобы механизм гильотины действовал безотказно. Я находил, что это недостаток в системе смертной казни. Но с дру- гой стороны, вынужден был признать, что в нем-то и заключается секрет ее великолепной организации. Приговоренный обязан мо- рально участвовать в казни. В его интересах, чтобы она протекала без сучка, без задоринки. Мне пришлось убедиться также, что раньше у меня были не- верные представления в этих вопросах. Я долго воображал — не знаю уж почему, — что гильотину ставят на эшафот и приговорен- ный должен подняться туда по ступенькам. Вероятно, мне это каза- лось из-за революции 1789 года, так нам рассказывали в книгах и показывали на картинах. Но однажды утром мне вспомнилась по- мещенная в газетах фотография, иллюстрирующая репортаж о на- шумевшей казни. Гильотина была поставлена просто-напросто на земле. И она была узкая — гораздо уже, чем я думал. Как странно, что я раньше не вспомнил об этом. Машина, показанная на газетном клише, поразила меня еще и тем, что она была похожа на прекрас- но отделанный, острый и блестящий, точный инструмент. Всегда создаешь себе преувеличенные представления о том, чего не зна- 107106
ешь. Мне пришлось убедиться, что все происходит весьма просто: машину ставят на одном уровне с приговоренным. Он подходит к гильотине, как люди идут навстречу знакомому. И это показалось мне весьма прозаичным. Другое дело эшафот: смертник подни- мается по ступеням, вырисовывается на фоне неба — есть от чего разыграться воображению. А тут что ж? Все подавляет механика: приговоренному отрубают голову как-то скромно, стыдливо, но с большой точностью. И было еще два обстоятельства, о которых я все время думал: утренняя заря и мое ходатайство о помиловании. Я старался себя образумить и больше не думать об этом. Вытянувшись на койке, я смотрел в небо, старался с интересом наблюдать за переменами в нем. Вот оно становится зеленоватым, значит, близится вечер. Потом я пытался изменить ход мыслей: прислушивался к биению сердца. И никак не мог вообразить, что этот равномерный стук, так долго сопровождавший мое существование, когда-нибудь может прекратиться. У меня никогда не было богатого воображения. И все же я пытался представить себе, что в какое-то мгновение удары сердца уже не отзовутся в моей голове. Но все было напрасно. Я не мог отогнать мыслей о рассвете и ходатайстве о помиловании. «Они» приходят на рассвете — я это знал. И в общем, я все ночи ждал рассвета. Я никогда не любил, чтобы меня заставали врасплох. Раз что-то должно случиться со мной, я хотел быть на- готове. В конце концов я спал очень мало — и то лишь днем, а все ночи напролет не смыкая глаз терпеливо ждал, когда же вверху, за окном, забрезжит свет. Самым тяжким был тот страшный час, когда «они» обычно являлись. Уже с полуночи я настороженно прислушивался и ждал. Еще никогда я не различал столько шумов, столько подозрительных звуков. Могу, впрочем, сказать, мне в не- котором смысле везло: за все это время я ни разу не слышал звука шагов. Мама нередко говорила, что человек никогда не бывает со- вершенно несчастен. Я это испытал в тюрьме, когда заря окрашива- ла небо и свет нового дня просачивался в мою камеру. Ведь я же мог в этот миг услышать шаги, и у меня разорвалось бы сердце. При ма- лейшем шорохе я бросался к двери, приникал к ней ухом и в ужасе ждал, пока не догадывался, что слышу собственное свое дыхание, и пугался, что оно такое хриплое, как у запыхавшейся собаки, но все-таки сердце у меня не разрывалось, все-таки я мог еще прожить целые сутки. А днем меня преследовали мысли о помиловании. Я оцени- вал, насколько убедительно мое ходатайство, делал выводы из сво- их рассуждений. Я всегда исходил из самого худшего: в помилова- нии мне отказано. «Ну что я, я умру». Раньше, чем другие, — это несомненно. Но ведь всем известно, что жизнь не стоит того, чтобы цепляться за нее. В сущности, не имеет большого значения, умрешь ли ты в тридцать или в семьдесят лет, — в обоих случаях другие-то люди, мужчины и женщины, будут жить, и так идет уже многие ты- сячелетия. Все, в общем, ясно. Я умру — именно я, теперь или че- рез двадцать лет. Но всегда, к смущению моему, меня охватывала яростная вспышка радости при мысли о возможности прожить еще двадцать лет. Оставалось только подавить этот порыв, представив себе, что за мысли были бы у меня через двадцать лет, когда мне все-таки пришлось бы умереть. Раз уж приходится умереть, то, оче- видно, не имеет большого значения, когда и как ты умрешь. И с этой минуты, только с этой минуты я, так сказать, имел право, давал себе разрешение перейти к другой гипотезе: меня по- милуют. Как трудно было укротить бурный ток крови, пробегавший тогда в жилах, разливавшийся по всему телу, нелепую радость, от 109108
бам шорх стук шорх кап шшшш 111110
которой у меня темнело в глазах. Приходилось заглушать этот крик души, стараться образумить себя. При этой гипотезе надо было дать волю естественным чувствам, чтобы стало более весомым мое смирение при ином предположении. Если мне удавалось побороть себя, я обретал целый час спокойствия. Все-таки выигрыш! Именно в такую минуту я и отказался принять священника. Я лежал на койке и смотрел в оконце, угадывая приближение летнего вечера по бледнеющей синеве неба. И как раз в эту минуту вошел священник. Я вздрогнул, увидев его. Он это заметил и попросил меня не пугаться. Я сказал, что обычно он приходит в другие часы. Он ответил, что зашел просто так, по-дружески, и его посещение нисколько не связано с моим ходатайством о помиловании: он ни- чего не знает о судьбе прошения. Усевшись на мою койку, он пред- ложил мне сесть возле него. Я отказался. Довольно долго он сидел молча и, опершись локтями о колени, понурившись, смотрел на свои руки. Руки у него были топкие и мускулистые, напоминавшие проворных зверьков. Он медленно потирал их. Потом замер, все так же понурив голову, и долго сидел непод- вижно. На минуту я даже забыл о нем. Но вдруг он вскинул голову и посмотрел мне в лицо. — Почему вы отказываетесь принимать меня, когда я прихо- жу? — спросил он. На это я ответил, что не верю в бога. Он осведомился, убежден ли я в своем неверии. И я сказал, что мне нечего и спрашивать себя об этом: вопрос о боге не имеет для меня никакого значения. Он отвел глаза в сторону и, не меняя позы, спросил, не гово- рю ли я так от безмерного отчаяния. На это последовал ответ, что я не впал в отчаяние — мне только страшно, но ведь это вполне естественно. — Господь поможет вам, — отозвался он. — Мне известно, что все, кто были в таком же положении, как вы, обращались к богу. Я признал, что это их право. А кроме того, у них, значит, было на это время. Но я вовсе не ищу ничьей помощи, да у меня и време- ни недостанет — я просто не успел бы заинтересоваться тем вопро- сом, который меня никогда не интересовал. Он раздраженно махнул рукой, но сейчас же выпрямился и по- правил складки своей сутаны. Закончив прихорашиваться, он обра- тился ко мне, назвав меня при этом «брат мой», и сказал, что если он говорит со мной о боге, то вовсе не потому, что я приговорен к смерти; по его мнению, мы все приговорены к смерти. Но я прервал его, сказав, что это совсем не одно и то же и, уж во всяком случае, всеобщая обреченность не может служить для меня утешением. — Конечно, — согласился он. — Но если ВЫ и не умрете сегод- ня, то все равно умрете, только позднее. И тогда возникнет тот же вопрос. Как вы подойдете к столь ужасному испытанию? Я ответил, что подойду совершенно так же, как сейчас. Он встал при этих моих словах и посмотрел мне в глаза. Такую игру я хорошо знал. Я нередко забавлялся ею с Эмманюэлем или Селестом, и обычно они первые отводили взгляд. Священник, как видно, тоже был натренирован в этой игре: он, не моргая, смотрел на меня. И голос у него не задрожал, когда он сказал мне: — Неужели у вас нет никакой надежды? Неужели вы думаете, что умрете весь? — Да, — ответил я. Тогда он опустил голову и снова сел. Он сказал, что ему жаль меня. Он считает, что такая мысль нестерпима для человека. Но я чувствовал только то, что он начинает мне надоедать. Я в свою оче- редь отвернулся от него, отошел к окошку и встал под ним, присло- 113112
нившись плечом к стене. Не очень-то прислу- шиваясь к его словам, я все-таки заметил, что он опять принялся вопрошать меня. Он гово- рил тревожно, настойчиво. Я понял, что он взволнован, и стал тогда слушать более вни- мательно. Он выразил уверенность, что мое про- шение о помиловании будет удовлетворено, но ведь я несу бремя великого греха, и мне не- обходимо сбросить эту ношу. По его мнению, суд человеческий — ничто, а суд божий — все. Я заметил, что именно суд человеческий вы- нес мне смертный приговор. Но священник ответил, что сей суд не смыл греха с моей со- вести. Я сказал, что о грехах на суде речи не было. Мне только объявили, что я преступ- ник. И, как преступник, я расплачиваюсь за свое преступление, а больше от меня требо- вать нечего. Он снова встал, и я тогда поду- мал: хочет подвигаться, но в такой тесноте выбора нет — или сиди, или стой. Я стоял, уставившись в пол. Духовник сделал шаг, как будто хотел подойти ко мне, и остановился в нерешительности. Он смотрел на небо, видневшееся за решеткой окна. — Вы ошибаетесь, сын мой, — сказал он, — от вас можно потребовать больше. Может быть, с вас и потребуют. — А что именно? — Могут потребовать, чтобы вы увидели. — Что я должен увидеть? Он посмотрел вокруг и ответил с глубокой и такой неожиданной усталостью в голосе: — Я знаю, эти камни источают скорбь. Я никогда не мог смотреть на них без мучительной тоски. Но я знаю, сердцем знаю, что даже самые жалкие из вас видели, как во мраке темницы вставал перед ними лик божий. Я немного взволновался. Сказал, что уже много ме- сяцев смотрю на эти стены. Нет ничего и никого на свете более знакомого для меня. Священник посмотрел на меня с какой-то печалью. Я прислонился спиной к стене, и свет падал мне на лоб. Священник что-то сказал, я не расслы- шал слов, а потом он очень быстро спросил, можно ли ему обнять меня. — Нет! — ответил я. — Неужели вы так любите эту землю? — сказал он вполголоса. Я ничего не ответил. Довольно долго он стоял лицом к стене. Его присут- ствие было мне тягостно, раздражало меня. Я хотел было сказать ему, чтобы он ушел, оставил меня в покое, но вдруг он повернулся ко мне и как-то исступленно воскликнул: — Нет, я не могу этому поверить! Я убежден, что вам случалось желать вечной жизни. Я ответил, что, разумеется, случалось, но в таком же- лании столько же смысла, сколько в желании вдруг разбо- гатеть, или плавать очень быстро, или стать красавцем. Все это мечтания одного порядка. Но священник остановил 115114
меня: ему вздумалось узнать, какой я представляю себе загробную жизнь. Тогда я крикнул ему: — Такой, чтобы в ней я мог вспоминать земную жизнь! И тотчас я сказал, что с меня хватит этих разговоров. Он еще хотел было потолковать о боге, но я подошел к нему и в последний раз попытался объяснить, что у меня осталось очень мало времени и я не желаю тратить его на бога. Он попробовал переменить тему раз- говора — спросил, почему я называю его «господин кюре», а не «отец мой». У меня не выдержали нервы, я ответил, что он не мой отец, он в другом лагере. И тогда, не знаю почему, у меня что-то оборвалось внутри. Я заорал во все горло, стал оскорблять его, я требовал, чтобы он не смел за меня молиться. Я схватил его за ворот. В порывах негодова- ния и злобной радости я изливал на него то, что всколыхнулось на дне души моей. Как он уверен в своих небесах! Скажите на милость! А ведь все небесные блаженства не стоят одного-единственного воло- ска женщины. Он даже не может считать себя живым, потому что он живой мертвец. Я был прав, и сейчас я прав и всегда был прав. Я жил так, а не иначе, хотя и мог бы жить иначе. Одного я не делал, а другое делал. И раз я делал это другое, то не мог делать первое. Ну что из этого? Я словно жил в ожидании той минуты бледного рассвета, ког- да окажется, что я прав. Ничто, ничто не имело значения, и я хоро- шо знал почему. И он, этот священник, тоже знал почему. Понимает он это? Понимает? Все кругом — избранники. Все, все — избранники, но им тоже когда-нибудь вынесут приговор. И господину духовнику тоже вынесут приговор. Будут судить его за убийство, но пошлют на смертную казнь только за то, что он не плакал на похоронах матери. Что тут удивительного? Собака старика Саламано дорога ему была не меньше жены. Маленькая женщина-автомат была так же во всем ви- новата, как парижанка, на которой женился Массон, или как Мари, которой хотелось, чтобы я на ней женился. Разве важно, что Раймон стал моим приятелем так же, как Селест, хотя Селест во сто раз лучше его? Разве важно, что Мари целуется сейчас с каким-нибудь новым Мерсо? Да понимает ли господин кюре, этот благочестивый смерт- ник, что из бездны моего будущего… Я задыхался, выкрикивая все это. Но священника уже вырвали из моих рук, и сторожа грозили мне. Он утихомирил их и с минуту молча смотрел на меня. Глаза у него были полны слез. Он отвернулся и вышел. И тогда я сразу успокоился. Я изнемогал и без сил бросился на койку. Должно быть, я заснул, потому что увидел над собою звезды, когда открыл глаза. До меня доносились такие мирные, деревенские звуки. Виски мои овевала ночная прохлада, напоенная запахами зем- ли и моря. Чудный покой тихой летней ночи хлынул в мою грудь, как волна прилива. И в эту минуту где-то далеко во мраке завыли па- роходные гудки. Они возвещали, что корабли отплывают в далекий мир, который был мне теперь (и уже навсегда) безразличен. Впервые за долгий срок я подумал о маме. Мне казалось, что я понимаю, почему она в конце жизни завела себе «жениха», почему она играла в возобновление жизни. Ведь там, вокруг богадельни, где угасали человеческие жизни, вечера тоже были подобны грустной передышке. На пороге смерти мама, вероятно, испытывала чувство освобождения и готовности все пережить заново. Никто, никто не имел права плакать над ней. И как она, я тоже чувствую готовность все пережить заново. Как будто недавнее мое бурное негодование очистило меня от всякой злобы, изгнало надежду и, взирая на это ночное небо, усеянное знаками и звездами, я в первый раз открыл свою душу ласковому равнодушию мира. Я постиг, как он подобен мне, братски подобен, понял, что я был счастлив и все еще могу на- 117116
звать себя счастливым. Для полного завершения моей судьбы, для того, чтобы я почувствовал себя менее одиноким, мне остается пожелать только одного: пусть в день моей казни соберется много зрителей и пусть они встретят меня криками ненависти.